– Понятно. Ты поранил палец и решил, что завтра никуда не поедешь. Странно, я вывихнул лодыжку и тоже решил никуда не ехать. Все естественно, старина.

– Джулиан, не мели чепухи. Я только что от Сильвии. Мы были близки. Понимаешь, что я хочу сказать? Но мне кажется, что на самом деле она любит тебя. Мы даже поссорились. Я хотел, чтоб тебе это стало известно.

– Хорошо, Роберт. Я все понял. Но меня это интересует много меньше, чем ты, может быть, думаешь. А теперь иди спать, дурачина.

Флорри немного постоял и поплелся к себе наверх. Он думал о том, как всегда везет Джулиану и как всегда не везет ему. Джулиана любит Сильвия, но она ему решительно не нужна; он, Роберт, потерял ее, и с ней потерял все. Он ненавидел Джулиана больше всего за это вот высокомерное ко всему безразличие. И в эту минуту странная посторонняя мысль закралась к нему в голову. Какое-то воспоминание закопошилось в его мозгу, не давая выбросить из головы сцену у дверей. Что же необычное он тогда заметил?

Это «что-то» связано с порывом ветерка, который раздул занавеси на окне комнаты.

Запах. Он почувствовал запах. Как бы сильно этот запах ни был разбавлен, как бы сильно ни перемешался с другими, как бы отчаянно ни хотел узнавать его Флорри, он существовал, этот запах. В комнате Джулиана пахло перечной мятой.



Флорри застыл, словно пригвожденный к полу. Обвел взглядом коридор.

«Джулиан, какой же ты подлый мерзавец», – подумал он.

И тогда понял, что от него требуется.

Он должен подслушать.

Быстрыми шагами Флорри подошел к двери в номер, расположенный рядом с номером Джулиана. Отель был почти пуст, значит, скорее всего, пуста и эта комната. Он подергал дверь – заперто. Достал свой ключ, вставил его в скважину, попытался повернуть. Не сработало. Тогда он вынул из кармана перочинный нож, сунул в щель между дверью и косяком и мягко надавил. Дверь с легким щелчком открылась. Он сделал шаг внутрь, приготовив извинения на случай, если там кто-нибудь окажется, но по незастланным постелям понял, что в номере никто не живет. Осторожно прикрыл за собой дверь и вышел на балкон. Залитый ледяным блеском лунного света, перед ним сиял прозрачный, похожий на сновидение сад. За ним, неузнаваемой в этом сказочном свете, изменчивой, переливающейся равниной, расстилалось море. Дул мягкий, но ровный бриз.

До балкона Джулиана было футов шесть, но Флорри даже не пришло в голову усомниться в принятом решении. Стараясь только не смотреть вниз, он сбросил с ног туфли, забрался на перила, секунду помедлил, примериваясь и собираясь с духом, и прыгнул. В следующее мгновение он уже сжимал рукой перила соседнего балкона, утвердившись носком подошвы на выступе пола. Дверь была чуть приоткрыта.

– И тебе никогда не хотелось отступить?

Знакомый голос. Ни следа германизмов, ни тени больного возбуждения, но голос тот же самый. И вместе с тем другой. Спокойный какой-то; едва заметный акцент; сочувствующий, но уверенный тон, в котором звенят нотки незнакомой убежденности.

– Конечно хотелось. – Зато в голосе Джулиана сплошное смятение. – Я ненавидел себя. С отвращением смотрел на себя в зеркало. А как ты думаешь, я что, какой-нибудь идиотский святой?

– Ну что ты, какой там святой. Еще один слабый человек на земле. Такой же слабый, как и я.

– Я не такой, как ты. У тебя есть твоя проклятая вера. Я же – всего лишь мерзкая плоть.

– Ты должен быть сильным.

– Господи.

Джулиана будто рвали на части страдание и безверие. Флорри никогда прежде не слышал, чтоб он так не владел собой. Голос просто звенел волнением.

– Тебе не удалось справиться с собой, – говорил Левицкий.

– Да, не удалось. Я пытался. Но ты полностью подчинил меня себе. – Теперь в голосе Джулиана звенел гнев.

– Ничего. В конце концов ты примешь свое другое «я», оно-то и будет настоящим. И увидишь, что твоя миссия – это самая важная часть тебя. И как все эти обманы, хитрости, лукавства, как все это делало тебя сильнее и сильнее. Острее стала восприимчивость, все твои чувства обострились, стали более тонкими и гибкими. Все это сделает тебя совершенно особым человеком. Именно это и можно назвать силой.

Флорри не хотел больше слушать.

«Значит, так оно и есть. Совершенно точно и неопровержимо. Черт бы его побрал! Черт бы побрал их обоих!»

Он тихо отступил к краю балкона, перемахнул обратно и быстро обулся. Глянул на часы – уже почти час. Автомобиль придет утром в девять, к ночи они будут на месте.

Самое время почитать «Тристрама Шенди».



Утром Флорри спустился в холл. Джулиан и Сильвия уже стояли там, о чем-то разговаривая.

– А, привет, Вонючка. Самое время сказать девушке «до свиданья».

Она не сводила с него глаз, лучившихся любовью и покорностью. Едва взглянула на Флорри.

– Слушай, автомобиль уже здесь, в нем сидит этот чертов Стейнбах со своим приятелем Портелой. Так что я, наверное, оставлю вас наедине. – Он небрежным поцелуем коснулся щеки Сильвии и помахал им рукой. – Пока, Сильвия. Мы тут отлично провели время.

Он отвернулся и зашагал к машине.

– Сильвия, можешь сделать для меня одно одолжение?

– Да, Роберт.

– Понимаю, как это глупо, но я брал почитать «Шенди» у этого парня, Сэмпсона из «Таймс». Еще в Барселоне. Мне бы хотелось вернуть книгу. Как думаешь, ты сможешь отдать ее? Его легко найти в кафе «Де Лас-Рамблас».

– О чем ты говоришь, конечно отдам, Роберт.

– Спасибо. Давай увидимся с тобой после возвращения, в двадцатых числах, скажем? В кафе «Ориенте»? Во вторник, часов примерно в одиннадцать?

– Хорошо. Я буду там.

Ему отчаянно хотелось взять девушку на руки и расцеловать.

– Все было бы гораздо легче, если б я не любил тебя так сильно.

– Я очень хотела быть для тебя тем, кем ты хочешь, Роберт. Чтобы ты не думал, что чем-нибудь мне обязан. Будь осторожен, береги себя, пожалуйста. И береги Джулиана.

Флорри повернулся и пошел к машине. Не оглядываясь. «Уэбли» покоился в кобуре у него на боку. Флорри смазал и вычистил его. И зарядил.

23

¡Viva la anarquía![71]

Левицкий чувствовал себя предельно уставшим.

Сел за столик в кафе на площади, заказал чашку кофе, огляделся. На вид это место ничем не отличается от любой другой испанской деревни. Называется деревушка Кабрилло де Мар, расположена в десяти милях от Салу по дороге на Лериду. Через несколько минут служебный автомобиль Двадцать девятого дивизиона повезет Флорри и Джулиана мимо этой деревни на фронт.

До чего же ему надоело мотаться с места на место. Но есть еще одно дело, и оно ждет его.

Принесли кофе. Левицкий вылил молоко в чашку, энергично размешал, пока не образовалась густая пенка, и сделал глоток. Великолепно. К старости начинаешь больше ценить маленькие радости жизни.

«Тебе пора двигаться, – сказал он себе. – Пора отправляться в Барселону. Покончить с тем делом. Чего ты ждешь?

Я устал. И хочу еще раз увидеть его.

Надо идти, старик. Вставай».

Нет. Он обязан увидеть автомобиль и убедиться в том, что они уехали. Сейчас в нем говорил давнишний эмпирик, тот, который ничему не поверит, пока не убедится своими глазами.

Интересно, почему он не ощущает свой триумф? Разве он не способен его чувствовать? Он сделал это в конце концов. Да, сделал, но какой ценой!

Жертвоприношение, старик, ты ведь мастер приносить жертвы. Никто не посмеет сказать, что Сатана Собственной Персоной не знает двух вещей: истории и теории жертвоприношений. В наше время обе они значат одно и то же.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял глаза. Сотрудник городской стражи[72] шел прямо к нему. Это был совсем молодой паренек с довольно туповатым выражением на рябом лице. Комбинезон цвета хаки, пилотка с красной звездой на голове и автомат «лабора» через плечо.

– Салют, комрад, – поздоровался с ним Левицкий.

Юноша пристально смотрел на него, и Левицкий ясно чувствовал исходящую от него ненависть. Что он значит, этот суровый взгляд? С чего бы? Противен запах перечной мяты? Или то, что он иностранец?

– Ваши документы, комрад.

Левицкий предъявил паспорт.

– Вы иностранец?

– Да, я представитель интернационала.

И в ту же секунду он понял, что пропал.

– Вы англичанин? Русский?

– Нет, комрад. Я поляк.

– А я думаю, что вы русский.

– Нет. Нет же, комрад. Да здравствует революция! Я поляк.

Тот сдернул пистолет с плеча и перекинул его вперед.

– Руки вверх! Вы русский, и я беру вас под стражу. Пройдемте.

Дуло автомата казалось большим, как церковный колокол.

Левицкий поднялся и вышел из-за стола. Юноша повел его через площадь.

Вполне возможно, что он имеет некоторые причины для того, чтобы испытывать ненависть к русским. А может быть, тут что-то другое – решил пофасонить новеньким блестящим оружием перед городскими девчонками.

По пути Левицкий сделал еще одно наблюдение. Содержание лозунгов, буквы которых жирно блестели на оштукатуренной стене в лучах яркого солнца, имело некоторую особенность, которой он не замечал в Барселоне. Он, как сумел, перевел их.


ЗЕМЛЯ СВОБОДНА!
ДА ЗДРАВСТВУЕТ УКТ!
ФАИ НАВСЕГДА!
РЕВОЛЮЦИЯ СЕЙЧАС! 


Они уже входили в помещение участка городской стражи. Вернее, в помещение, которое когда-то, возможно, и являлось участком городской стражи, а теперь было лишь безмерно запакощенной и замусоренной дырой, очевидно принадлежавшей Народному комитету порядка. Паренек ввел его в одну из камер маленького грязного домишки, окна которого выходили на площадь.

Им необходимо дождаться, как он объяснил, сержанта, который и займется Левицким. Старик приказал себе лечь и заснуть.

«Ты уже старый человек, комрад, тебе почти шестьдесят, – объяснял он себе. – Нужно выспаться. У тебя еще есть кое-какие дела. Сейчас нужно отдохнуть».

Как раз когда он так уговаривал себя, на площади показался какой-то автомобиль. Но не тот, которого он ожидал, и когда отворились дверцы, из него вышли два головореза испанца в накинутых на плечи шинелях, внимательно оглядели площадь и стукнули в окошко автомобиля. И тут из него появился комрад Болодин.

Левицкий отпрянул от окна. Настигли.

Когда эти бандиты направились к участку, он буквально упал на соломенный тюфяк, отвернулся к стенке и с головой накрылся одеялом. До его ушей донесся спор, который приехавшие завели со стражником. Он слышал, как они снова и снова повторяли слово «СВР». «Нет, – упрямо твердил свое мальчуган, – ФМЛИ», что означало, как знал Левицкий, Федерация молодых либертарианцев Иберии.

И упорно повторял, что он не станет их слушать, потому что они враги, явились в эту маленькую приморскую деревеньку отнять у людей их революцию.

– Sargento,[73] – твердил он. – Sargento.

Двое громил вернулись к автомобилю, и Левицкий услышал, как они на искаженном и едва понятном английском стали объяснять ситуацию Володину.

– Señor босс, этот прыщ говорит, что ничего не станет делать до прихода сержанта.

– Черт. Вы показали ему фото?

– Señor босс, но у этого типа пистолет. Это не шутки.

– Идиоты. Я бы приказал ему вас расстрелять.

– Извините, комрад босс.

– Не надо мне ваших «извините, комрад босс». Я не для того полночи мчался сюда из Таррагоны за этим старым козлом, чтобы слушать ваши извинения. Пошли вон отсюда. Дожидайтесь теперь этого сержанта.

Левицкий был потрясен. Исходя только из того, что он тогда, в Ла-Гранхе, расспрашивал о двух раненых англичанах, Болодин разгадал его замысел, навел справки в госпитале и теперь мчится в Каб де Салоу, пытаясь отыскать его следы, расспрашивая о нем и показывая фотографию из «Дойче шасцайтунг». Стоит ему только показать ее этому мальчишке…

Они прошли к кафе и заняли столик у тротуара. Левицкий видел, как Болодин поставил ноги на поребрик, достал из кармана яркую пачку сигарет, выудил оттуда одну и быстро закурил. Он и не подумал предложить закурить своим спутникам, которые сидели по обе стороны от него с нервной настороженностью телохранителей.

Левицкий бросил взгляд на часы. Почти половина десятого. Мальчик сказал, что сержант должен прийти в десять. Он огляделся, пытаясь найти способ выбраться отсюда. Ничего. В передней комнате сидел мальчик с пистолетом на коленях, уставившись взглядом прямо перед собой.

Еще одна запертая дверь. Как будто первого раза ему было недостаточно, так он решил играть дальше.

– Мальчик. Эй, мальчик. Подойди сюда.

Тот подхватил оружие и приблизился. Его блестящие выпуклые глаза смотрели с настороженностью существа, боящегося совершить ошибку. В слишком большой, не по размеру, форме. Еще счастье, что он здесь, а не где-нибудь в окопах или, схваченный фашистами, не стоит у стены в ожидании расстрела.

– Дуррути? – неожиданно спросил Левицкий, называя имя известного анархистского героя, в конце прошлого года убитого в бою под Мадридом, когда он вел в сражение отряд своих единомышленников.

Мальчик с подозрением посмотрел на него.

– Sí, Дуррути.

– ¡Viva Дуррути! – с неподдельным энтузиазмом вскричал Левицкий и выбросил вперед оба кулака в анархистском приветствии.

Он и в самом деле знавал Дуррути в Москве в 1935-м, когда тот жил в «Люксе». Человек этот был совершенно безнадежным мечтателем и фантазером, из тех неукротимых бродяг, которые могут оказаться героями на войне, но ни на что не годны в другое время. Эти анархисты все такие: вечно вынашивают бредовые планы отмены государства.

– Ты анархист, да? – спросил он.

– Sí, я анархист. Да здравствует анархия! Смерть государству! – воскликнул парнишка.

Левицкий учуял проблеск надежды.

– Я тоже анархист, – заявил он, тщательно подбирая испанские слова.

– Нет, – возразил тот. – Русский не может быть анархистом. Русские все бандиты. И их Сталин главный бандит.

– Но я поляк. Польский анархист.

Юноша сумрачно смотрел на него.

– Revolución sí, la guerra no,[74] – добавил Левицкий, надеясь воспользоваться лозунгом Дуррути.

– Sí, – кивнул мальчик.

– Комрад, por favor, посмотри на это, – и старик хитро улыбнулся.

Левицкий закатал рукав выше локтя. На его правой руке, на бицепсе, был вытатуирован черный, яростно сжатый кулак, готовый смести с лица земли все правительства и полицию мира. Эта татуировка была у него с тысяча девятьсот одиннадцатого года. Он и еще несколько членов партии получили задание организовать в Триесте забастовку фабричных рабочих, но им на каждом шагу ставили палки в колеса анархисты, ненавидевшие большевиков.

Левицкому поручили нейтрализовать их, поскольку анархистская безответственность могла до того разозлить полицию континента, что всякая революционная деятельность стала бы невозможна на долгие месяцы. Под чужим именем ему удалось проникнуть в их тайное общество, и этот вытатуированный на предплечье черный кулак был своего рода частью его маскарада. После нескольких месяцев хитрых маневров ему наконец удалось заманить нескольких их лидеров в ловушку, где он и выдал их полиции. Анархистов, разумеется, схватили и бросили в тюрьмы. Большинство из них так там и умерли.

Мальчик увидел этот знак, и глаза его изумленно расширились.

– Салют, комрад, – произнес он.

– Sí. Я говорил «салют» Бакунину. Я говорил «салют» великому Дуррути. Я говорю «салют» анархии!

Мальчик торжественно пошел в переднюю комнату, взял ключ от камеры и отомкнул дверь.

– Está libre, hermano. ¡Libre! – Он сказал «свободен». – Анархист никогда не станет держать под замком другого анархиста. ¡Viva la anarquía!

В проем распахнутой двери Левицкий глянул на сидящего за столиком на другой стороне площади Болодина и увидел, что позади него показался немолодой человек в мундире городской стражи, направляющийся к участку Комитета порядка. И в тот же момент черный «форд» Двадцать девятого дивизиона с Джулианом Рейнсом и Робертом Флорри на заднем сиденье промчался через площадь, выскочил на дорогу, ведущую из этого городишки, и исчез из виду.

– ¡Viva la anarquía! – с энтузиазмом воскликнул Левицкий.

Он был искренен в эту минуту, поскольку миром жаждали править рвущиеся на волю темные злые силы.

Он обнял мальчика и скользнул прочь.

24

Тристрам Шенди

Майор Холли-Браунинг полностью потерял самообладание: он не мог ни на чем сосредоточиться, не мог усидеть спокойно за столом, не мог выпить чаю. Желудок сжимала злая рука боли – диспепсия, известный бич канцелярских крыс. В конце концов он бросил притворяться перед самим собой, что занимается делом, подошел к окну и так простоял, отстраненно глядя с высоты пятого этажа на улицу, в течение нескольких часов. Им владел какой-то иррациональный страх перед тем, что стоит лишь пошевельнуться, и задуманное предприятие закончится полной катастрофой.

Наконец черный автомобиль вынырнул из-за поворота, затормозил у подъезда и остановился. Из него поспешно выбрался мистер Вейн и стремительно взбежал по ступенькам. Майору в ту минуту казалось, что у него разорвется сердце, но бороться с нетерпением он решил своим оружием – углубиться в выполнение обычных текущих занятий. Он вернулся к столу, включил настольную лампу, вынул автоматическое перо, отвинтил колпачок, положил перед собой чистый лист бумаги и стал машинально водить пером по бумаге, думая совсем о других вещах. Он рисовал цветы. Нарциссы. Они ему удавались особенно хорошо. Он умел рисовать прекрасные нарциссы.

До него донеслось хлопанье двери лифта, медленная, почти торжественная поступь мистера Вейна, который приближался к нему с той мерностью, с которой, верно, ледник полз от полюса к берегам Великобритании во время ледникового периода. Наконец отворилась наружная дверь, что вела в их отдел; последовавший затем момент тишины означал, что аккуратный и педантичный мистер Вейн снял пальто, повесил его на вешалку, разумеется застегнув для надежности верхнюю пуговицу, а вешалку поместил в шкаф. Затем привычным жестом снял с головы свою несколько ярковатую тирольскую шляпу и положил ее в ящик письменного стола. Как всегда, второй ящик сверху по правой стороне.

– Сэр. Майор Холли-Браунинг, можно войти?

Вейн застыл в дверном проеме, невозмутимый и ко всему безразличный евнух султанова гарема.

– А? Что? Вы меня напугали, мистер Вейн, совершенно не слышал, как вы вошли. Уже вернулись? Однако вы быстро.

– Да, сэр.

– Ну и отлично. Были трудности?

– Нет, сэр. Небольшие, сэр. Самолет отправился из Барселоны с незначительным опозданием. Затем должен вам сообщить, что в Хитроу я обменялся несколькими неприятными словами с одним типом из Форин-офиса. Он решил, что должен, видите ли, отвезти сначала всю почту в Уайт-холл, не вскрывая ее.

– Следовало позвонить мне.

– Я справился сам, сэр.

– Привезли почту?

– Да, сэр.

– Почему не выкладываете? Вейн, может, вы бы хотели подкрепиться чем-нибудь? Сходите перекусить. Мне нужно закончить работу над этим рапортом, а потом я займусь доставленным вами пакетом.

– Да, сэр. Вот он, сэр. Вызывайте меня без церемоний, если я понадоблюсь, сэр.

– Да, непременно. Хорошо, Вейн.

Вейн положил доставленный пакет на столик подле окна, повернулся и вышел из кабинета, оставив майора в одиночестве. Тот не смотрел на Вейна, но внимательно прислушивался к его шагам. Еще несколько минут притворялся погруженным в работу. Заставил себя выждать еще пятнадцать минут. Не хотелось торопиться и портить себе удовольствие. В конце концов, он вполне способен обождать еще некоторое время.

Последнее соображение действительно отвлекло его и унесло в прошлое. Холли-Браунинг отложил перо, нарциссы были забыты. Перед его глазами возникла темная камера на Лубянке. Год тысяча девятьсот двадцать третий.

Он вспоминал, как они с этим русским комиссаром, глаза которого светились умом и сочувствием, сидели почти рядом, чуть наискосок друг от друга. Это выражение терпеливого, осмысленного выжидания одновременно пугало и успокаивало. Левицкий приглашал Холли-Браунинга спорить, возражать ему и при этом каждый его аргумент опровергал мягко и убедительно. О, этот человек действительно был гением убеждения, он обладал тем блестящим, покоряющим обаянием, которое, минуя мозг, взывает непосредственно к сердцу; завоевывает и повелевает.

Шел неведомо какой час долгого допроса, к тому же силы Холли-Браунинга были ослаблены введением бромидов.

– Благодеяния и щедрость Британской империи известны всему миру. – С сожалением и стыдом вспоминал он сейчас свои тогдашние слова.

Русский внимательно выслушал, помолчал, размышляя. Затем ответил:

– Я не стал бы отрицать это. Действительно, ваша родина может похвастать и богатством, и великодушием. Но не слишком ли легко вы сами относитесь к вашим словам? Может быть, вы проанализируете реальность с другой точки зрения? Думаю, что результаты будут небезынтересны для вас.

Первым его предательством оказалось предательство воображения. Да, с таким поводырем, как Левицкий, майор позволил своему воображению свободу: он представил Raj[75] с точки зрения гонконгского кули, в семье которого насчитывается одиннадцать человек детей, а зарабатывает он меньше одного пенни в день; вообразил сипая,[76] которого отправили в плавание вокруг земного шара, наделив правом умирать за короля, которого тот не знал, за веру, которой не понимал, за офицера, которого не уважал, и за пять рупий в неделю; представил ткача на ткацкой фабрике в Лидсе, вдыхающего ядовитую пыль почерневшими легкими, в тридцать лет харкающего кровью, а в тридцать пять уже покойника; или…

– Реальная жизнь империи, – говорил Левицкий, – в значительной степени зависит от того места, с какого взирает на нее наблюдатель; от того, насколько он приближен к вершине пирамиды власти.

Он улыбался, понимание и сочувствие струились из его внимательных глаз. Он положил руку на плечо Холли-Браунинга, и тому стало приятно. Он полюбил силу и мужество этого человека, как, бывает, начинают любить друг друга солдаты, проведшие долгие месяцы вместе в окопах. Любить не физической, а какой-то духовной, какой-то святой любовью.

– Мне почему-то кажется, что вы начинаете понимать меня, – продолжал искуситель. – А для этого требуется огромное усилие воли. Джеймс, вы, должно быть, самый отважный человек на земле, вы встречались со смертью в бою сотни, может, тысячи раз. Но именно то, что вы пытаетесь сделать сейчас, и есть настоящая отвага. Отвага воли.

Майор с трудом подавил в себе желание подчиниться этому человеку. Был поздний час, они провели вместе так много времени.

– Подумайте над моими словами. Вам дают шанс вступить в мировую элиту. Таких предложений не делают дважды. Нельзя колебаться перед принятием решения стать членом подобного общества, вести жизнь, не запятнанную эксплуатацией и коррупцией. А это очень мощный эликсир.

Истина была прекрасно известна майору Холли-Браунингу и состояла она в том, что большинство людей охотно согласились бы стать шпионами и предать собственную родину. В этом смысле Джулиан отнюдь не был исключением. Предательство по-своему довольно банальная вещь. Левицкий играл на струнах обиды и неудовлетворенности, на струнах чувств, которые все без исключения люди питают либо к тем, кто удачливее их, либо к капризам судьбы, к простой удаче, которая правит триумфами и поражениями человечества. И, играя на них, этот опытный искуситель мог бы всего за пару дней превратить в предателя любого чиновника или ремесленника.

Стыд за прошлое душил майора. Он ненавидел себя за ту слабость. Ненавидел себя за то, что уступил. И даже сейчас чувствовал, как затопляет его это чувство.

– Да, – сказал тогда в своей камере майор Холли-Браунинг Левицкому в конце их долгого совместного путешествия в 1923 году. – Да. Я сделаю это. Я стану работать на вас.

Он сам верил в то, что говорил. Верил всем сердцем, душой и телом. Верил всем существом.

Спасение пришло, повинуясь внезапной прихоти судьбы, буквально на следующий день, ничего своим приходом не изменив. Когда затем, после серии ярких, но теперь почти полностью забытых приключений, майор добрался наконец домой, он взял отпуск по состоянию здоровья, уехал в далекие горы Шотландии и прожил там отшельником почти год. В его домике напрочь отсутствовало одно – там не было ни одного зеркала. Ибо в течение долгого времени майору был невыносим его собственный облик.

Сейчас, со вздохом жертвы, медленно и печально отдающейся во власть расстрельной команды, он встал и направился к столику у окна. Уселся подле него и уставился на предмет, лежавший перед ним.

Это была книга под названием «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Автор Лоренс Стерн.

Майор потянулся к лампе, ловко выкрутил винт, удерживавший абажур, затем снял и его. Включил лампу, залив сумрак кабинета неприятным, режущим своей остротой светом.

Взял лист бумаги, приготовил вечное перо. Потянулся за книгой и, держа на ладони, некоторое время смотрел на нее, пытаясь сдержать охватившее его волнение.

Напал ли я на нужный след?

«Левицкий, я напал наконец на твой след?»

Он раскрыл книгу и на переднем форзаце увидел роспись Флорри и дату «четвертое января 1931 г.», что означало для майора необходимость начать с тридцать первой страницы, используя в качестве ключа число «4».

Итак, страница тридцать первая. Он с силой перегнул книгу, едва не сломав переплет, острой бритвой вырезал страницу и поднял ее вверх, к лампе. Словно Вифлеемская звезда, блеснуло ему в глаза крошечное яркое пятнышко. Булавочный укол над буквой «л».

Записав ее, майор отсчитал еще четыре страницы и повторил процесс. На этот раз мельчайший, едва видимый лучик света над буквой «е».

Следующая найденная буква оказалась «в», за ней последовало «и».



– Чертовски странно, – пробормотал майор, – должен же я испытывать огромное чувство радости, даже триумфа. Или чего-то подобного. Хотя бы, на худой конец, чувство облегчения. Ничего этого нет и в помине. Все, что я ощущаю, – только смертельная усталость.

Он не испытывал ни малейшего желания что-либо предпринять и меньше всего желал бы разделить свое торжество с новыми партнерами из МИ-5.

– Чаю, сэр? – спросил Вейн, заглядывая в кабинет.

– Нет, благодарю. Пожалуй, я бы выпил бренди. Да-да, так я и сделаю. Садитесь, Вейн, настоятельно вас прошу.

– Хорошо, сэр.

Вейн присел на диван, нескладная, скованная фигура, просто-таки этюд в прямых углах. Холли-Браунинг поднялся, от долгого сидения ощущая напряжение во всех суставах, подошел к письменному столу, выдвинул ящик. Но, неожиданно передумав, он отменил бренди. Лучше он выпьет что-нибудь покрепче. Достал бутылку «Башмилла» и налил две щедрые порции виски.

– Прошу, – протянул он бокал Вейну.

– Но, сэр…

– Нет. Отказа не приму. Виски, Вейн. У нас сегодня праздник.

– Да, сэр.

– Вейн, взгляните, пожалуйста, на это.

– Да, сэр.

Он протянул лист Вейну, и тот мигом пробежал его глазами.

– Отлично, сэр. Я и предполагал нечто в этом роде.

– Да, это именно то, что мы искали. Финал всей истории, неопровержимое доказательство, которое нам так требовалось. Брешь в защитном барьере. Флорри накрыл Джулиана, когда тот передавал сведения русскому агенту, подслушал их беседу и, вернувшись к себе, записал ее. Чертовски хорошую работу выполнил Флорри. Он прекрасно справился, Вейн, согласитесь.

– Да, сэр. И если позволите, я хотел бы отметить отличную работу нашего человека в Барселоне. Юного Сэмпсона.

– Э-э, пожалуй, могу согласиться, вы правы, Вейн. Думаю, что буду рекомендовать его в качестве нашего постоянного работника за границей.

– Кто знает, майор? Не закончит ли он свою карьеру в вашем кресле, сэр?

– Надеюсь, это еще не скоро, Вейн, – усмехнулся Холли-Браунинг.

Но Вейн уже ступил на опасную почву.

– Сэр, но я не понимаю, что имел в виду Флорри, когда сообщал вот это: «Следую за ним с целью захвата»?

– Вы сами должны сообразить, что бы это значило, Вейн.

– В таком случае, черт подери, сэр, вы получили никудышного молодого дурака и за каких-то полгода сделали из него отличного работника, сэр. Получился прекрасный убийца.

– Вы правы, Вейн. Мне это удалось.

– Послушайте, сэр, нельзя ли мне еще каплю вашего виски, сэр? Ну и ну, это ж все равно что встретиться с вернувшимся домой после войны старым другом, сэр, пить такое виски.

– Конечно, конечно, Вейн. Налейте себе.

Вейн прошел к столу, налил еще рюмочку и моментально опрокинул ее. Вернулся. Майор прежде и не видал его никогда таким раскрасневшимся и взбудораженным.

– То есть, просто черт подери, сэр. Говорят, все подлые предатели должны жариться в преисподней, так, черт возьми, мы нашего подлеца туда тоже отправим, и, черт возьми, я так даже чертовски рад, что имею к этому отношение. Так что за вас, майор Джим Холли-Браунинг, лучший в мире охотник за шпионами, который когда-либо жил на свете!

И он хрипло рассмеялся.

– Вы знаете, Вейн, за это действительно стоит выпить.

«Левицкий, – подумал он, – ты начал это еще на Лубянке в тысяча девятьсот двадцать третьем году. А заканчиваю сейчас, в тридцать седьмом, я, на тихой лондонской улице Бродвей. Левицкий, я победил тебя».

25

За линией фронта

– Сюда, – позвал их Портела. – Теперь вам видно?

Флорри лежал на усыпанной хвоей земле в лесу и в гаснувшем свете дня изучал линию укреплений фашистов, протянувшуюся за долиной. С помощью отличного немецкого бинокля он отыскал в неясном пейзаже четкий ряд сбегавших вниз с холма траншей и добавочное сторожевое охранение, бруствер. Но общий вид, представший перед глазами, был неприятно холодным и пустым – земля, заброшенная и покинутая хозяевами, как во время чумы.

– Здесь довольно спокойно, – продолжал Портела, – по сравнению с местами боев под Уэской или Мадридом, поэтому здесь я и перехожу линию фронта. Сарагосса расположена недалеко отсюда. Мои люди ждут там, за холмами. Увидите сами, комрады.

– Прекрасное зрелище, – с театральным оживлением заметил Джулиан.

Он стоял, картинно опершись на одно из деревьев, прямо-таки один из персонажей пьески-мелодрамки «Наши бравые парни» какого-нибудь вест-эндского театра, года примерно 1915-го. Это настроение не покидало его все время их путешествия: эдакий сердечный, доброжелательный, всегда бодрый англичанин. К сожалению, чуть переигрывающий в своем обаянии.

– Не время ли нам идти, комрад? – весело обратился он к Портеле. – Мои чемоданы уже уложены.

– Комрад Джулиан, вы беспокоитесь, как собака на привязи. Никогда не видел такого неугомонного человека. Но нам еще рано, нужно дождаться ночи.

– Ну вот! Нам с Вонючкой не терпится поскорее взяться за дело, а, Вонючка? Задать врагу перцу.

Фасонит, как маленький. Готов паясничать перед каждым, кто уделит ему хоть тень внимания. «Неотразимый Джулиан в центре сцены» – эта роль словно для него, и только для него, придумана.

Флорри выдавил из себя неискреннюю улыбку, будто ему тоже доставляло огромное наслаждение созерцать неотразимого Джулиана, но актер из него был никудышный, поэтому подходящих слов не нашлось. Отчасти, впрочем, из-за страха выговорить их слишком недвусмысленно. Вместо этого он повернулся спиной к ним обоим, подложил под голову вещмешок и стал устраиваться поудобнее. Сквозь кроны сосен виднелся клочок ясного синего неба. На минуту пришла мысль о том, как странно было прошагать весь день одетым в крестьянские лохмотья, а спать улечься на мешке, в котором находятся шикарный непромокаемый плащ, темно-синяя пара и лаковые черные башмаки. Заснул он почти тотчас.

– Роберт.

Флорри испуганно подскочил. Перед ним маячило лицо Джулиана, глаза его пристально всматривались в глаза Флорри.

– Что тебе, старина?

– Слушай, мне надо тебе кое-что сказать.

– Ну?

– Портела заснул. Этот человек может спать где угодно. Знаешь, дружище, у меня есть ужасно странное предчувствие, мне кажется, удача оставила меня. Думаю, мне не вернуться обратно живым.

«Ну и нахал, – подумал Флорри. – Твое лицедейство и впрямь заслуживает иной награды, а не патрона четыреста пятьдесят пятого калибра, которым я собираюсь прострелить твою голову».

– Еще как вернешься. Не отлита та пуля, которая сразила бы неотразимого Джулиана.

– Нет-нет. Мои предчувствия меня никогда не обманывают, особенно в таких вещах. Ты вернешься. А я – нет. Почему-то этот жетончик, – и он повертел в пальцах обручальное кольцо отца, – потерял свою силу. Я ясно вижу это. Знаю наверняка. «Pons» так и останется недописанным.

Он улыбнулся, и чудесная улыбка обнажила белоснежные ровные зубы. Красивое, чуть печальное лицо, впалые щеки, сияющие голубые глаза.

«Джулиан, мы, простые смертные, недостойны глядеть даже на твои лодыжки».

– И я хотел сказать тебе насчет Сильвии. Не хочу, чтоб это стояло между нами. Понимаешь, между нами ровно ничего не было. Это твоя девушка, я к ней даже не притрагивался. Веришь мне? Оставайтесь вдвоем, это будет справедливо.

– Да, Джулиан. Да, я все понял.

Флорри действительно все понял. Любовь не тот предмет, из-за которого Джулиан способен на предательство. Другое дело политика или что-то там еще. Только сейчас, после долгого дня их совместного путешествия, Флорри окончательно понял смысл предательства Джулиана. Их нападение на мост провалится. А это означает, что погибнуть предстоит Флорри. Джулиан убьет его.

«Даже сейчас, обращаясь ко мне, он говорит так, как палач говорит со своей жертвой, уверяя ее в том, что прыжок с веревкой на шее – это дело, затрагивающее в большей степени интересы партии, чем его лично».

– Хорошо, приятель, – сказал Джулиан. – Вспомни об этом, когда меня уже не будет.

– Непременно вспомню. Обязательно.

«Ты мерзавец, – думал он, удивляясь сам той холодной ненависти, которую испытывал. – Ты предал меня в школе. Ты предал меня с Сильвией. Теперь ты предаешь меня с этим мостом. Разница лишь в том, что теперь я все знаю и сумею опередить тебя».

– Сильвия заслуживает большей преданности и постоянства, чем я могу дать. Но это есть в тебе. Великолепно. Не обижай ее, прошу тебя.

– Не сомневаюсь, что лет через двадцать мы соберемся вместе в «Савое»[77] и за коктейлями еще посмеемся над этим разговором.

– Уверен, что не соберемся, – спокойно ответил Джулиан.



Добравшись до лесной тропы, они присели на корточки. Пора отправляться дальше. Флорри чувствовал, как трудно ему стало дышать.

– Комрады, – обратился к ним Портела.

В целях маскировки он зачернил себе лицо и поглубже надвинул черный берет. За спиной у него торчал американский автомат «томпсон».

– Это для вас. Салют. – С этими словами он достал из-под плаща фляжку и протянул ее своим спутникам. – От комрада Стейнбаха. Для английских диверсантов.

Он передал фляжку Джулиану, который с удовольствием принюхался.

– Боже, что это? Виски. Настоящее английское виски, по-моему, даже «Башмилл». За чертово наше будущее. – Он пригубил и сделал глоток. – За эту безобразную шлюху.

И он протянул фляжку Флорри, который тоже немного отпил. Пахнуло дымком тысячи очагов родины.

– Ну что, пошли, парни? – спросил Джулиан, и они тронулись в путь.

Портела вывел их по спуску в нейтральную зону. Туман сгустился, и казалось, что три человека плывут сквозь него. Звезды, эти далекие крупицы света, были до странности яркими и пронзительными. Флорри замыкал процессию. Он сжимал в руке «уэбли» 45-го калибра с полным барабаном. Джулиан шел как раз перед ним.

«Главное – дождаться. Сначала мы оказываемся за линией фронта; потом Портела уходит и оставляет нас одних. Мы садимся в грузовик. Я переодеваюсь в свой шикарный английский костюм. Грузовик трогается, и мы отправляемся в Памплону.

Вот тогда я поднимаю руку и стреляю. Наверняка. В затылок. Это будет значительно легче, чем стрелять в того мальчишку под Уэской».

«И что потом?» – мелькнула мысль.

«Потом ты отправишься дальше. К мосту».

О, какой абсурд!

Они шли и шли сквозь туман. Тяжело висело молчание. Туман тянулся белесой лентой и плясал у самых его колен. Портела вдруг резко застыл на месте, обернулся к ним и взмахом руки приказал лечь.

Флорри мгновенно упал на колени и утонул в тумане. Несколько секунд кругом царили мертвая тишина и спокойствие. Но вот послышался тихий шорох ботинок, ступавших по мокрой высокой траве, и Флорри разглядел силуэт солдата – нет, вот еще один, и еще, и еще. Их четверо! Они двигались прямо на них. Это был фашистский патруль, молчаливые люди в огромных шинелях, немецких шлемах, в руках длинные маузеры с примкнутыми к ним штыками. Флорри попытался поглубже зарыться в землю, пока те шли и шли, сжимая в руках оружие и обшаривая глазами каждый клочок земли. Флорри подумал о Джулиане: каково ему, ведь он сотрудничает с НКВД, который, в свою очередь, сотрудничает с фашистами?

«Если они наткнутся на нас, Джулиан, я убью тебя прямо здесь», – решил он, сжимая свой огромный револьвер.

Солдаты шли, нет, они скользили, словно призраки, почти видение, ожившая легенда времен Первой мировой; мертвые солдаты, окутанные клубами белого тумана. Тут Флорри разглядел, что это были рядовые мавританского легиона, высоченные, смуглые, стройные люди с худыми, словно высеченными из гранита лицами и глазами блестящими, как обсидиан.

«Дикари. Эти-то вспорют тебе брюхо, даже не успев толком разглядеть, кто ты таков».

По слухам, они предпочитают работать штыком. В Бадахосе они устроили массовую резню, уложив тысячи человек; по крайней мере, так уверяла в своих сообщениях пропаганда.

Флорри сжал револьвер изо всех сил, словно хотел раздавить его. Отличный случай подвернулся, и как быстро! Малейший шорох, кашель, легкая судорога – и все будет кончено…

Флорри передвинул оружие таким образом, чтобы дуло смотрело точно в сторону Джулиана. Если тот издаст хоть малейший звук, то…

Шаги приближались, становились все громче и громче.

Стали слышны голоса, бормотавшие по-арабски. Они смеялись чему-то всего в нескольких футах от него, и Флорри казалось, что он улавливает запах дешевого красного вина в их дыхании.

Остановились. До них было не больше пятнадцати футов.

Опять рассмеялись.

Болтают о чем-то.

Флорри чувствовал, что сердце стучит в грудной клетке, как поршень в работающем моторе. Пот градом катился по лицу, хоть ночь выдалась холодная. Он лежал, скорчившись, боясь шелохнуться, и чувствовал, как влага пропитывает его одежду; видел, как поблескивает в руке ствол «уэбли».

Призраки снова рассмеялись и двинулись прочь. Через несколько минут их поглотил туман.

У Флорри вырвался вздох почти животного облегчения. И вдруг его стала трясти такая сильная дрожь, что он засомневался, поднимется ли на ноги. Но вот возник силуэт Портелы с «томпсоном», затем стал виден Джулиан со своим маленьким револьвером 25 калибра. Он неловко переместился сначала на колени, затем поднялся во весь рост. И тут же просигнализировал Флорри известным с той войны жестом: выставил вперед оба больших пальца – ура, приятель! Выше голову!

Но тут послышался неожиданный шорох, и они мгновенно снова нырнули в туман.

Что-то звякнуло, падая в траву, послышался чей-то смешок. Затем звук льющейся струи – и Флорри догадался, что недалеко от них кто-то мочится на траву.

Прикосновение к плечу – это Портела жестом показывает ему, что надо вставать. Флорри поднялся, и все трое двинулись вперед. Через некоторое время спуск вроде бы кончился, теперь они стояли на ровной земле.

Двор рядом с небольшим домом.