— Проклятые негры, — проговорил он. — Что они делают с себе подобными! И зачем только их привезли сюда. Сидели бы в Африке в своих джунглях.

— Лем, — обратился к помощнику шерифа Суэггер, — забирай ребят и идите к моей машине. Я хочу, чтобы вы...

— Эй, Эрл, — окликнул его Джед Поузи. Лам расхохотался. — Эй, Эрл, не возражаешь, если я разок бесплатно попользуюсь? Пока ты ее не привел в порядок. Слушай, а почему бы нет? Ей ведь все равно. И теперь она уж явно не девственница.

Эрл, сжав кулак, ткнул Джеда в челюсть, чуть ниже уха, вложив в этот короткий резкий удар всю клокотавшую в нем злость. Тот отлетел назад, едва не откусив себе язык; изо рта хлынула кровь, заливая тюремную робу. При падении Джед поднял столб пыли и теперь лежал недвижно, подняв руку в знак смирения. Эрл шагнул к нему, как бы намереваясь поддать еще; Джед вскочил на четвереньки; на лице — страх, страх человека, сознающего, что соперник намного превосходит его в силе.

— Не бей его больше, Эрл, — вступился за брата Лам Поузи.

— Убери отсюда этот кусок дерьма, — обратился Суэггер к Лему. — Чтобы духу его здесь не было. Идите к моей машине, свяжись по радио с Гринвудскими казармами, передай, что совершено преступление, тяжкое, по статье 10-39. Пусть пришлют следственную группу, и как можно быстрее. А также группу экспертов-криминалистов, — на тот случай, если наш парень оставил отпечатки и так далее. Вызови Сэма Винсента. Он тоже должен быть здесь, как представитель прокуратуры. Поможет мне усадить этого ублюдка на электрический стул. Позвони шерифу, скажи, чтобы прислал сюда своих людей; они должны тщательно обследовать место в поисках улик. Свяжись с коронером; нужно внимательно осмотреть тело. Вопросы есть, Лем?

— Нет, все понял, Эрл.

— Поп, пока отдыхай. Накорми собак и отведи их в тень. Возможно, их помощь еще понадобится. Может быть, им удастся взять след того, кто это сделал. Ясно, Поп?

— Да, сэр.

— А теперь идите.

Мужчины повернулись и пошли вниз по склону. Лам Поузи поддерживал истекающего кровью брата, помогая ему спускаться.

Эрл остался наедине с трупом.

Ну вот, детка, говорил он про себя, а теперь твоя очередь отвечать на вопросы, чтобы помочь мне найти убийцу. И, клянусь, я изжарю его задницу на электрическом стуле.

Эрл не считал себя Шерлоком Холмсом и не вел дела об убийствах. Собственно, он впервые занимался расследованием тяжкого преступления такого рода. Прежде ему случалось проводить лишь дознания по факту лишения жизни, когда личность убийцы не составляло труда установить: всегда находились свидетели или были известны мотивы преступления. Данный случай отличался от всех предыдущих: спрятанный труп пролежал в лесу почти неделю. Загадочное происшествие. С подобным Эрл еще не сталкивался. Однако Эрл Суэггер был профессиональным блюстителем закона, и для него существовали только два идола — долг и справедливость. До мозга костей преданный своему делу, он не признавал компромиссов и, глядя на убитую девочку, представлял себе только один результат — наказание преступника. Ненаказанный убийца — это все равно что огромная дыра в стене Вселенной. И заткнуть ее должен именно он, Эрл.

С методичностью профессионала Суэггер принялся за работу, не замечая ни бьющего в нос запаха смерти, ни жужжания мух над трупом, ни непристойности самого преступления. В первую очередь нужно составить полную картину места происшествия. Позже фотографы заснимут все, что сочтут нужным, а сейчас он запечатлеет общий вид тела и то, как оно расположено. Суэггер решил прибегнуть к методу триангуляции, весьма эффективному, когда рядом нет ориентиров вроде дороги. В качестве трех точек он выбрал ближнее дерево примерно в двадцати пяти футах от головы девушки, лишенный растительности край оврага, где лежал труп, и, с правой стороны, торчащий из земли камень. После, изломав палку наподобие позы девушки, положил ее между отмеченными объектами.

По завершении первого этапа Суэггер стал внимательно изучать почву в поисках каких-либо следов, предметов или кусочков предметов, свидетельствовавших о пребывании здесь человека или нескольких человек, которые принесли и бросили в лесу девушку. Но земля, твердая и сухая, не сохранила никаких улик. Неожиданно налетевший ветерок, вздымая пыль, забился в складках платья Ширелл и так же внезапно стих.

Теперь Эрл приблизился к телу. Позже трупом займутся настоящие эксперты, сотрудники уголовного отдела. Они соберут всю информацию: волокна, отпечатки пальцев, если они есть, пятна крови, содержание воды в организме убитой и тому подобное. Ну а он, со своей стороны, постарается выведать у бедной девочки, что сможет.

«Поговори со мной, лапочка», — молча просил Эрл, ощущая в душе невыносимо болезненный прилив нежности. Ему хотелось взять девочку на руки, успокоить ее боль. Но ведь она ухе не чувствует боли, ее вообще больше нет, осталась только раздутая оболочка. Ее душа у Бога. Эрл тряхнул головой, чтобы привести в порядок мысли, и продолжил немой монолог: «Ну, не молчи, скажи Эрлу, кто сотворил с тобой такое».

Он смотрел в пустые, бездонные глаза девушки, на ее обезображенную фигуру, на пятна крови, синяки, страшные ссадины, и его профессиональные выдержка и бесстрастность растворялись в волнах безнадежного отчаяния, — потому что на месте этой несчастной он видел собственного сына, своего серьезного, задумчивого мальчика, который, казалось, почти никогда не смеялся, видел своего Боба Ли, такого же истерзанного, изуродованного, брошенного гнить, как падаль. Безысходность захлестнула все существо Эрла. На секунду он перестал быть полицейским. Он помнил только, что он — отец, жаждущий мести. В пелене застилающего глаза красного тумана он видел себя с пулеметом в руках, расстреливающим убийцу, кто бы он ни был, от имени всех отцов, живущих на Земле.

Суэггер стряхнул с себя оцепенение, вновь обретя хладнокровие, и продолжил поиск ответов на свои сухие профессиональные вопросы, давая оценку всему, что можно было оценить, разбираясь во всем, в чем мог разобраться. На трупе довольно толстый налет пыли. От того, что он лежит здесь несколько дней? Возможно, но более вероятно, размышлял Эрл, что девушку убили где-то в другом месте, а потом привезли сюда. Если бы тот камень служил орудием убийства, на нем было бы гораздо больше крови. Наклонившись над девушкой, он стал рассматривать сгусток застывшей крови на голове. Никаких брызг, обычная лужица, а это значит, что загустевшая кровь сочилась медленно. Если бы Ширелл погибла от удара по голове, крови, разумеется, было бы больше. Очевидно, сделал вывод Суэггер, убийца или кто-то другой ударил камнем уже мертвую девушку, чтобы создать видимость, будто убийство произошло в этом месте. Но зачем? Эрл склонился к горлу Ширелл: так и есть — синяки. Значит, ее задушили, а не забили до смерти? Суэггер отметил этот факт в записной книжке.

Тут он увидел на серебристой коже плеча красное пятно, но не влажное, а сухое. Эрл тронул пятно пальцем: пыль, красная пыль. Хммм? Он перевел взгляд на ладонь девушки, осторожно раскрыл ее и стал рассматривать пальцы убитой: под ногтями четырех пальцев — темные полумесяцы. Возможно, запекшаяся кровь, но, более вероятно, та же красная пыль, что он заметил на плече. Решение вынесет судебная экспертиза.

Красная пыль? Может быть, красная глина? Эта мысль засела в голове, напоминая о чем-то. Ага, есть: милях в десяти от Блу-Ай, если ехать по шоссе №88, возле местечка под названием Инк находится заброшенный карьер с красной глиной. На картах он не отмечен, но местные жители величают его «Маленькой Джорджией» — в честь штата, славящегося залежами красной глины.

«Маленькая Джорджия», — записал Суэггер в своем блокноте.

Он стал разглядывать другую руку убитой. Она была подвернута; девушка лежала на ней. Суэггеру показалось, что в стиснутом в предсмертных судорогах кулаке зажат какой-то обрывок: бумага или еще что-то. Эрл понимал, что не должен трогать труп, но желание узнать побольше перевесило. Он стал карандашом осторожно расправлять маленькую ладонь, пока из нее не выпала драгоценная находка. Рука Ширелл отчаянно сжимала кусочек материи, который девушка, судя по всему, содрала с преступника. Эрл карандашом расправил ткань. Похоже на карман от хлопчатобумажной рубашки. И какая удача — монограмма!

Три большие буквы: РДФ.

«Неужели все так просто? — спрашивал себя Эрл. — Боже правый, и это все?! Значит, нужно только найти мистера РДФ в рубашке с отодранным карманом?»

— Боже мой, Боже мой, Боже мой, — донеслось до Эрла.

Он поднял голову. Между деревьев мелькала рослая фигура Лема Толливера; он был сильно возбужден.

— Эрл, Эрл, Эрл!

— Что там, Лем? — спросил Суэггер поднимаясь.

— Я позвонил им, Эрл. Они приедут, как только смогут.

— Что значит, как только смогут?..

— Эрл, Джимми Пай и его двоюродный брат Бубба устроили пальбу в гастрономе Форт-Смита. О, Эрл, они убили четверых! Они убили полицейского! Эрл, теперь их ищет вся полиция штата!

Глава 2

Джимми перегнулся назад, достал с заднего сиденья тяжелый бумажный пакет и положил себе на колени. Бумага не разорвалась, но Буб услышал глухой лязг металла.

— Держи, — сказал Джимми и, вытащив из пакета большой, с длинным дулом пистолет, вручил его Бубу. — Это «Смит» сорок четвертого калибра. Зверь-пушка.

Массивный пистолет с полной обоймой оттягивал руку. У Буба никогда не было пистолета. Там, где он живет, народ имеет ружья. Пистолеты он видел у полицейских, это да. Уставившись на Джимми, Буб раскрыл рот в тупом удивлении. Такое выражение обычно появлялось у него на лице, когда он не знал, что сказать.

Джимми тем временем вытащил из пакета нечто вроде автомата с искривленной рогатой рукояткой, в которую он что-то вставил, щелкая железом.

— Калибр тридцать восемь, классная штука, — довольно произнес он. — Твой кольт тоже чертовски хорош. Мешок маленький, а сколько оружия. Настоящего, как у профессионалов.

Тут Джимми заметил выражение полнейшего недоумения на лице своего двоюродного брата.

— Ну, и чего ты разволновался, Буб? Что на тебя нашло?

Буб не знал, что сказать.

— Я-я-я-я... боюсь, — наконец выпалил он.

— Да будет тебе, Буб. Дело легче легкого. Входим в магазин, показываем оружие, нам отдают деньги, и мы сматываемся. Все очень просто. Один парень в тюряге научил меня, как брать большой гастроном. Они каждый час убирают бабки в сейф, понимаешь? Поэтому сейчас вся утренняя выручка там, в сейфе, прямо в зале. Так во всех магазинах. Он сказал мне: дело — раз плюнуть. Легче легкого.

У Буба пересохло во рту, стало трудно дышать. Ему захотелось плакать. Он так любит Джимми, но... на такое не способен. Он мечтал об одном — вернуться на старую работу и, как обычно, заколачивать гвозди для мистера Уилтона, день за днем, каждый день, в дождь и снег, в мороз и холод, просто забивать и забивать гвозди. Больше ему ничего не надо.

— Слушай, Бубба, — продолжал Джимми заговорщицким тоном, наклоняясь к брату. — Не знаю, как ты, а я не собираюсь гнуть спину на лесопилке, чтобы осчастливить этого чертова мистера Эрла, будь он проклят. Я не буду там работать. А то рано или поздно останусь без пальца, без руки или ноги. Ты же видишь, сколько вокруг безруких. «Да он работал на лесопилке». Нет, сэр, это не по мне.

Тяжело дыша, Джимми откинулся на спинку сиденья и взглянул на часы.

— Самое время. Входим и выходим. Никто ничего не видел. А у нас появится немного денег. Вот в чем дело. И свалим из этого убогого вонючего Западного Арканзаса. Поедем в Калифорнию. Ты посмотри на меня, Буб. Посмотри!

Буб поднял глаза на Джимми.

— Ну что, разве я похож на рабочего с лесопилки, который зарабатывает тысячу в год и живет из милости в коттедже какой-то сварливой старухи. Нет, сэр, я такой же красавец, как тот чертов Джеймс Дин[3]. Все при мне. Я отправлюсь в Калифорнию и стану прославленным актером. Ты тоже можешь поехать со мной, Бубба. У любой кинозвезды есть главный помощник, ну тот, кто заказывает гостиницы и достает авиабилеты, понимаешь? Вот какое тебе место подыскал. Ты будешь моим первым помощником.

— А Эди? Она ведь любит тебя. — Буб, как и многие парни в округе, был влюблен в юную жену Джимми.

— У Эди будет много денег. Ты только подумай, у девчонки будет куча денег. Мы ее тоже с собой возьмем. Она поедет с нами в Калифорнию! Мои друзья позаботятся там обо мне. О, нам будет хорошо в Лос-Анджелесе — тебе, мне и Эди. Мы станем кинозвездами.

Джимми уговаривал так пылко, что Буб закрыл глаза и на долю секунды представил себе жизнь кинозвезд под солнечным небом Калифорнии: бассейны, красивые наряды, аккуратные усики, сверкающие автомобили. До сих пор он даже думать об этом не смел.

— Клянусь, никто не пострадает. Ты просто прикроешь меня. Вытащишь оружие, и я вытащу. Никто не окажет сопротивления, ведь эти чертовы деньги принадлежат магазину. А потом свалим. Захватим Эди и привет. Никто не пострадает. Ну, давай, Буб, ты мне нужен. Пора идти.

Джимми вылез из машины, сунул кольт за пояс своих холщовых штанов, надел темные очки, затем вытащил из кармана пачку «Лаки», из которой ловко выбил окурок, подхватил его губами и прикурил от зажигалки «зиппо», словно по волшебству появившейся у него в руке. Обернувшись, он подмигнул бедняге Бубу, который наблюдал за его действиями, полагая, что уже смотрит кино.

Джимми впереди. Джимми идет уверенным шагом, выстукивая каблуками бибоп, на лице — улыбка. Буб плетется сзади. Буб испуган. У него тоже за поясом пистолет, но громоздкое оружие упирается дулом в бедро, сковывая движения, отчего походка у Буба деревянная, как у калеки.

Почему мы без масок?

А вдруг нас кто-нибудь узнает?

Обоих, и рассердится же мама.

Зачем я это делаю?

Как это могло случиться?

Джимми... Джимми... Помоги!

А Джимми шагает себе вперед с самодовольной улыбкой на красивом лице. По пути он останавливается, вежливо кланяется женщине, загружающей сумки в свой автомобиль, галантно подает ей последний пакет.

— Спасибо, — благодарит женщина.

— Не за что, мэм, — напевно отвечает Джимми, и женщина, очарованная его улыбкой, даже не замечает оружия у него за поясом.

Буб догоняет Джимми. Они вдвоем входят в магазин. Зал до странного темный и просторный. «Как в церкви», — думает Буб. Шесть прилавков со стрекочущими кассовыми аппаратами, за которыми работают шесть женщин. Обсчитанные покупки по конвейерным лентам уплывают к упаковщицам. Такой большой гастроном Буб видит впервые! Сколько полок с продуктами! Такой Америки он раньше не видел. Строгий порядок, аккуратно рассортированные товары, грандиозное помещение... Бубу казалось, будто он оскверняет святыню. Кто-то тихо захныкал, и у Буба затряслись колени. Хотелось закричать: «НЕ НАДО, ДЖИММИ! НЕ НАДО!» Но Джимми действовал столь самоуверенно, что он просто не отважился перечить. Да к тому же теперь было поздно.

Джимми подошел к последнему прилавку, позади которого находился небольшой кабинет с высокими стенами и дверью посередине. За прилавком, разговаривая с негритянкой, стояла приятная рыжеволосая женщина. На блузке — карточка: «Вирджиния. Зам директора».

Женщина взглянула на Джимми и, очарованная его обаятельной красотой, широко заулыбалась. Но улыбка на ее лице сменилась испугом, когда она заметила в его руке оружие. Джимми оттолкнул негритянку и, приставив пистолет к лицу работницы магазина, крикнул:

— Живо в кабинет! Открывай сейф!

Хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная из воды, Вирджиния нажала на кнопку звонка. Дверь кабинета отворилась, и в зал выглянул молодой парень.

Дальнейшие события Буб не сумел бы изложить с уверенностью. Откуда-то раздался щелчок — и парень повалился на колени, потом на пол. Возле его тела стала разливаться темная лужа. Послышались крики, вопли, визг. Буб вытащил из-за пояса свой пистолет. Через секунду, которая показалась ему вечностью, они уже были в служебном помещении. Джимми с криком: «Прикрой меня!» вытолкнул его в зал. Буб встал на страже у двери. Он не видел, что происходит внутри, слышал только ужасный шум.

Трах!

Буб дернулся в страхе, вновь уловив непонятный звук, который ему совсем не нравился. Он сознавал, что слышит выстрелы, но надеялся, что Джимми просто пугает находящихся в кабинете людей, стреляет в воздух или в пол. Безумные вопли рассеяли его иллюзии: Джимми действительно палил в людей. Но зачем? Зачем Джимми убивать кого-то? Тот, кто видел с трибуны бегущего с мячом Джимми, видел, как он уклоняется от полузащиты, грациозно прорывается к воротам соперника, никогда бы не подумал, что такой парень способен стрелять в людей.

Буб заплакал. Как все плохо. Как страшно! До тошноты! Сейчас они с Джимми должны бы сидеть в автобусе, направляющемся в Блу-Ай. Джимми собирался жить с Эди и работать в Нанли на лесопилке Майка Логана. Мистер Эрл так сказал! Мистер Эрл сказал, что все исполнится, как задумано! Так почему же не исполнилось? Почему они не в автобусе?

Кто-то подскочил к Бубу... какой-то рослый негр. Он уложил Буба лицом на прилавок, заломив ему руки. Он сильно ударил Буба кулаком в челюсть... В глазах темнеет. Почему? За что бьют Буба? Буб отталкивает негра плечом. Тот падает. Буб направляет на него пистолет.

— Зачем? — спрашивает Буб.

Джимми уже рядом.

— Стреляй, — командует он. — Стреляй!

«Не могу, — думает Буб, — не заставляй меня».

Негр поднимается с пола, вновь надвигается на Буба. Пистолет стреляет. Буб не хотел нажимать на курок. Не хотел стрелять! Это не он придумал! Он не виноват! Это все негр!

— Ого, молодец парень, — восклицает Джимми. — Линяем! Быстрей! — Волоча за собой большую сумку, Джимми направляется к выходу и вдруг останавливается. — Вон отсюда, вы все! — орет он и один за другим делает пять выстрелов, посылая пули поверх голов людей, пригнувшихся за прилавками. Продавцы и покупатели пятятся, натыкаясь друг на друга, с криками пытаются выбежать из зала.

В глаза ударил яркий свет. Они на улице. Бульвар Мидлэнд пуст. Такое впечатление, будто все прохожие попрятались за машины или заскочили в магазины... Неожиданно Буб сознает, что ему это даже нравится. Он возбужден, чувствует собственную значимость.

— Живее, Буб, сваливаем!

Джимми тащит его через улицу. В конце бульвара появляется черно-белый полицейский автомобиль и, оглашая округу сиреной, мчится прямо на них, да так быстро, что через секунду из маленькой точки превращается в грозную махину.

Буб в ужасе. Их сейчас собьют. Но Джимми, не теряя присутствия духа, спокойно прицеливается и стреляет.

Бахбахбахбахбахбах.

Он выпускает несколько пуль по лобовому стеклу полицейского автомобиля. Тот неожиданно виляет влево и врезается в припаркованную машину. Какой ужасный грохот! Во все стороны летят осколки.

— Точно в яблочко! — гикает Джимми. — Давай, Буб, пора убираться отсюда. Скоро здесь будет жарко!

Их автомобиль с ревом промчался по бульвару, перескочил через аллею и, резко свернув влево, понесся по кварталу, где жили негры. Те при виде машины бросались врассыпную. Сзади слышался усиливающийся вой сирен.

— Я убил человека, — произнес Буб.

— Никого ты не убил, — возразил Джимми. — Клянусь Богом. Просто попугал немного парня. Теперь ему будет что порассказать внукам.

— Ты точно знаешь?

— Конечно, черт побери. Я зарядил пушки холостыми патронами. Ребята в магазине повалились на пол, потому что подумали, что убиты. Хохма, да и только. Через час они и сами буду хвататься за животы от смеха. Слушай, я проголодался. Хочешь гамбургер?

Буб сглотнул слюну. Он с трудом верил Джимми. Ведь парень там, в магазине, истекал кровью. Правда, на негре, в которого он выстрелил, крови не было, но тогда он плохо соображал. А вот как врезалась полицейская машина, он видел. Ясно видел дырки от пуль на лобовом стекле.

— Приехали, — сказал Джимми. — Деньги есть? А то у меня за душой ни цента.

Они въехали под крышу огромного сооружения из стекла и стали. Такие обычно рисуют в комиксах про Бака Роджерса[4]. Там уже скопилась целая армия беспорядочно припаркованных машин.

Буб прочитал вывеску, губами артикулируя каждый слог: Тейсти-фриз[5].

— Говорят, здесь самые вкусные гамбургеры в мире. Давай посмотрим, что у них есть.

— Э, Джимми, т-т-т-т...

— Ну, говори, парень.

— ...т-ты думаешь, это хорошая идея? Разве полиция не ищет нашу машину?

— Им и в голову не придет, что мы остановились поесть гамбургеров.

И действительно, два черно-белых автомобиля с включенными сиренами и мигалками пронеслись мимо.

— Понимаешь, я теперь осваиваю новый метод, — стал объяснять Джимми. — Он называется «невозмутимость». Я — малый с железными нервами.

— С железными нервами? — переспросил Буб. Он не понимал, о чем идет речь.

— Да. Так говорят о настоящих парнях. Малый с железными нервами никогда ни о чем не тревожится, всегда спокоен, всегда смеется. Он — бунтарь. Восстает против всего, потому что знает: все против него. Но он никогда не теряет хладнокровия. Ничто не может вывести его из себя.

Буб задумался, пытаясь осмыслить новый метод Джимми. Неожиданно перед ними появилась официантка, обслуживавшая клиентов в машинах.

— Что там за шум, лапочка? — поинтересовался Джимми.

— Какие-то парни ограбили гастроном, — ответила девушка. — Убили несколько человек, в том числе негра.

— Да ты подожди, не паникуй, — проговорил Джимми, заговорщицки подмигивая Бубу. — Держу пари, скоро во всем разберутся и выяснится, что на самом деле никто не убит.

— Может быть, — согласилась официантка.

— Какие здесь самые вкусные гамбургеры?

— У нас разные есть. Например, большой с беконом. Это гамбургер с беконом, сыром, салатом и помидорами. Его половинки скреплены зубочистками, чтоб не развалился. Сверху воткнут маленький флажок. Очень милая штучка.

— Ну как, Буб, нравится?

Буб кивнул. Он действительно хотел есть.

— Так, — произнес Джимми, — значит, два больших с беконом, два пакетика фри. А молочный коктейль у вас вкусный? Ну, он готовится из настоящего мороженого и молока, густой получается?

— Да, сэр. Вкуснее здешних молочных коктейлей во всем городе не найдете.

— Тогда два стакана. Шоколадных.

— Клубничный, — заказал Буб.

— Один шоколадный, один клубничный, — уточнила девушка.

Джимми откинулся на спинку сиденья, затем прикурил сигарету, глубоко затянулся и посмотрел на часы. Вид у него был беззаботный.

— Расслабься, — вполголоса пропел он. — Все будет хорошо. Все обойдется. Мы первоклассные парни.

Официантка принесла гамбургеры. Такой вкуснятины Буб еще не пробовал. В Блу-Ай есть заведение «Чеке Чек-аут», где тоже продают гамбургеры, но там это просто черствые маленькие булочки с жирным куском пережаренной говядины. С этими не сравнить. Боже какое объедение: мясо нежное, сыр острый, а бекон — пальчики оближешь. И кто только догадался класть в гамбургер бекон?

— Черт побери, — проговорил Буб, — клевый гамбургер, да?

— Королевский, — похвалил Джимми. — Король всех гамбургеров. Ладно, теперь иди за мной. — Он вылез из машины, как бы невзначай прихватив сумку с надписью «ИГА», и неторопливо зашагал по улице.

— Они знают, на какой мы были машине, — объяснил Джимми. — На ней теперь двух кварталов не проехать, перехватят. Возьмем другой автомобиль, там же, где я взял первый. Смотри, все идет как по маслу.

Они свернули с центральной улицы и, миновав два квартала, вышли в небольшой райончик с маленькими аккуратными домиками. Всюду зеленели деревья, и оттого зной здесь ощущался меньше. Очаровательное место. На газонах разлетались во все стороны, словно крылья гигантских вентиляторов, струи воды. Два парня стригли траву, оглашая треском и стрекотом своих машинок всю округу.

— Здравствуйте, мэм, — поприветствовал Джимми пожилую женщину, встретившуюся им на пути. — Добрый день.

— И вам доброго дня, молодой человек, — с улыбкой ответила та.

Они прошли еще немного, пока не увидели одиноко стоявший «Олдсмобиль». Джимми, обернувшись, улыбнулся Бубу.

— Понимаешь, если ты нервничаешь, у тебя все из рук валится, люди сразу начинают подозревать, что ты затеял недоброе. А если улыбаешься, держишься с таким видом, будет весь мир у твоих ног, тебя перестают замечать — и делай, что хочешь. Посмотри, как все легко получится.

Сказав это, он прогулочным шагом направился к машине и открыл дверцу. Через секунду заработал мотор. Джимми дал задний ход.

— Садись, Буб. Или будешь ждать, когда тебя пригласит мистер Эрл Суэггер.

Буб залез в машину.

Они опять ехали в хорошем автомобиле, спокойно, на небольшой скорости колеся по окраинным улицам. Джимми еще раз взглянул на часы, словно действовал по расписанию.

— Включи радио, поищи какую-нибудь музыку, — приказал он.

Кажется, знакомая песенка, подумал Буб. Наклонившись, он стал крутить ручки приемника. Послышались обрывки мелодий, но ни одна из них не соответствовала вкусу Джимми, предпочитавшего сумасшедшие ритмы. На одной частоте звучало кантри, на другой — Пэтси Клайн, Перри Комо пел про луну, мисс Дей исполняла «Que Sera, Sera»...

— Власти Форт-Смита организовали в двух штатах облаву на двух вооруженных опасных преступников, которые при ограблении гастронома в центре города убили четырех человек, в том числе одного полицейского.

Буб слушал сообщение с немым недоумением.

— Полиция утверждает, что виновниками грабежа и кровопролития на мирном бульваре Мидлэнд являются только что освобожденный из тюрьмы Джимми Л. Пай, ранее осужденный за угон автомобилей, и его двоюродный брат Джефферсон Джеймс Пай по прозвищу Буб. Оба преступника — уроженцы города Блу-Ай. Полиция предполагает, что убийцы попытаются вернуться в родной Полк-Каунти, чтобы спрятаться в местных лесах.

— У микрофона полковник полиции штата Тимоти К. Эверс. — И тут же зазвучал другой голос, более густой и сильный:

— Если я правильно понимаю этих мерзавцев, они направятся в те края, которые им знакомы. Что ж, они попадутся в наши сети, и мы позаботимся о них, как положено.

— Ну приятель дает, как с цепи сорвался, — прокомментировал Джимми. — Будто мы его из постели вытащили. Черт побери.

— Дж-Дж-Дж-Джимми!

— Чего тебе, братишка?

— Он же сказал, что мы убили людей.

— Ну может быть, мой пистолет и был заряжен настоящими патронами. А твой нет. Ты тут ни при чем. Ты просто ехал со мной за компанию, Буб. Клянусь, твой братан Джимми не стал бы тащить тебя в дерьмо. Это было бы глупо. Сейчас мы едем в Блу-Ай, прихватим Эди — и до свиданья. У меня есть брат в Анадарко. Это в Оклахоме. Думаю, перекантуемся у него какое-то время. Он...

Буб плакал.

— Буб, ну чего ты психуешь, парень?

— Джимми, я хочу к маме. Я не хочу в тюрьму. Я не хотел никого убивать. Ой, Джимми, ну почему все так? Это нечестно. Я никогда не делал ничего плохого, ничего. Я просто хотел...

— Ну, будет, будет, Буб, волноваться-то не о чем. Клянусь, все получится как задумано: поселишься в Калифорнии, будешь первым помощником кинозвезды. И маму привезешь, купишь ей симпатичный домик. Все устроится. Клянусь тебе, все уже устроено.

Буб зашмыгал носом. Сердце ныло. Он бросил пистолет на пол. Только бы кончилось это наваждение.

— Посмотри-ка, — сказал Джимми.

Буб поднял голову и на фоне ярко-голубого неба увидел кричащую вывеску «Нэнси фламинго». Поскольку был полдень, огни на вывеске бара не горели. Оглядевшись, Буб заметил на улице еще несколько «клубов», и тоже с неосвещенными вывесками. Все это были ночные заведения, и потому сейчас тихие и пустынные. Джимми съехал с дороги и зарулил по неширокой аллее, ведущей на стоянку с большим гаражом, где машин пока не было.

— Эй, — произнес Джимми. — Знаешь что? А ведь мы приехали. У нас получилось. Теперь все будет хорошо.

Огромные ворота гаража раздвинулись, и Джимми въехал внутрь. Их обступили мрак и тишина, нарушаемая только звучащей где-то в отдалении мелодией, льющейся будто бы из дешевого маленького радиоприемника.

РОК, РОК, РОК, круглые сутки РОК.

РОК, РОК, РОК, РОК до рассвета!

— Спокойствие, — произнес Джимми.

Глава 3

Он думал, что, когда доберется туда, все разъяснится, но вместо этого — и удивляться тут нечему — путаницы стало еще больше. Он снял комнату в дешевом мотеле неподалеку от мексиканского квартала и все утро проторчал в номере, в раздражении обдумывая следующий шаг. Но так и не пришел ни к какому выводу.

В итоге он решил прогуляться, надеясь, что ему просто повезет и все, как обычно, образуется само собой. Одно он знал наверняка: не всегда получается, как хотелось бы. Иногда ситуация выходит из-под контроля, наружу вырываются ярость и безумие, гибнут люди, рушатся жизни. Именно поэтому он и приехал сюда.

А здесь гораздо жарче, чем он предполагал. И солнце уж очень ослепительное. Да что говорить, пустыня есть пустыня. Он представлял себе местность несколько иначе, а увидел в одной стороне хребет лиловых гор, вернее даже, холмов, заслоняющих горизонт, во всех других направлениях — просто невысокие покатые возвышенности, застланные скупой колючей растительностью. Ощетинившиеся стебли кактусов торчат на голой земле, словно смертоносные деревья. Зеленый цвет практически отсутствует, преобладают коричневые, желтые и серые тона.

Маленький провинциальный городишко, где он остановился, весь умещался вдоль единственной центральной улицы, на одном конце которой расположились закусочные. Чуть в стороне, на «окраине», под сенью привезенных пальмовых деревьев, обосновались жилые автоприцепы. На каждом шагу стояли ободранные лавчонки, многие с заколоченными окнами и дверями. Были здесь также ночные магазинчики, химчистка киоски с ковбойскими и индейскими сувенирами в которые изредка заглядывал какой-нибудь случайный приезжий. Обычный захолустный городок, каких немало вдали от федеральной дороги. Назывался он Айо и находился в штате Аризона.

Расс прогуливался по улице, но не видел ничего интересного. Удача была не на его стороне. Наконец он зашел в один из кафе-баров, заказал обед и поел под гомон приглушенных голосов пастухов, разговаривавших о пустяках. Никто не обращал на него внимания. Расс поднялся и расплатился за сандвич, протянув бармену пять долларов. На лице последнего мелькнула улыбка, по-видимому означавшая признательность, а может, Рассу это только показалось.

— Послушайте, — обратился он к бармену. — Не могли бы вы мне помочь?

— О, держу пари, я знаю, что тебе нужно, сынок.

— Неужто это столь очевидно?

— Еще как очевидно, черт побери.

— Что, сюда часто заходят парни вроде меня?

— Бывают вроде тебя, бывают и другие. В городе без малого месяц проторчала бригада западногерманского телевидения. Я им одного жаркого, наверное, на тысячу долларов продал. Среди них был один здоровый мужик, Франц. Так ему очень нравилось, как моя жена готовит барбекю.

— Ну и как, раскопали они чего-нибудь?

— Ни черта. Ни они. Ни кто другой. Был еще один шикарный тип из Нью-Йорка. Вел себя так, будто весь мир у его ног, а мы у него в услужении. Полтора месяца провел здесь. Воротила еще тот. Имел дела с парнем, с тем, которого казнили в Юте, и даже с самим О. Джеем[6]. Но у него ничего не вышло. И репортерша из французского журнала уехала ни с чем. Славная малышка. Лучше бы про меня написала. Я ей выболтал все свои секреты, рассказал даже, как жена готовит барбекю.

— Его вообще кто-нибудь видит? Он бывает на людях?

— Появляется. Рослый спокойный парень, но мало с кем общается. Жена у него чертовски приятная. Дочка маленькая. Но у него своя жизнь. Работает, наблюдает, толкается среди людей.

— Можешь сказать, где он живет?

— Не могу, сынок. Он был бы против. А я его уважаю. И ты должен уважать. Думаю, он просто хочет, чтобы его оставили в покое.

— Я уважаю его, — сказал Расс. — Поэтому и приехал сюда.

— У тебя, скорей всего, ничего не выйдет. Так же, как у других. Чем ты лучше них?

«Чем я лучше других? — спросил себя Расс. — Да, в этом весь вопрос». А вслух ответил:

— Видишь ли, мне известно то, что другие не могли бы ему сообщить. Это даже не о нем лично.

— Тогда наберись терпения, сынок. Он скоро услышит о тебе. Может, уже слышал. Народ его держит в курсе событий.

— Да, я знаю. Что ж, спасибо. Очевидно, и я закончу тем, что потрачу на барбекю тысячу долларов. Я здесь надолго.

Расс вышел на улицу — ух! Ну и солнце — и скорей полез в карман за темными очками. Едва он их надел, как увидел на дороге пикап. Ему показалось, что человек за рулем — как раз тот, кого он ищет: худощавый, загорелый мужчина с обветренным лицом и спокойным проницательным взглядом. Но нет, это всего лишь толстый пастух.

Расс стал неторопливо прохаживаться по улице, заглядывая в лица местных жителей, чтобы завязать разговор, но ответом ему был мрачный взгляд маленького американского города, категорично заявлявшего: «Посторонним вход воспрещен». В результате он вернулся ни с чем в мотель, где снова вытащил свою папку.

Собранные в ней бумаги были ветхие, изрядно потрепанные, некоторые засаленные — слишком много рук их вертело. И текст на них давно бы исчез, если бы типографская краска имела свойство улетучиваться паи чтении. Но этого, слава Богу, не произошло: современная печать не поддавалась разрушению, сохраняя яркость и сочность.

Из всех хранившихся в папке документов наибольший интерес представляла обложка журнала «Ньюсуик» за 1992 год. «Герой Боб Ли Суэггер — наемный убийца», — прочитал Расс. Это был номер как раз за тот месяц, когда Суэггера разыскивали по всей Америке. Такой же снимок с подписью «Боб Ли Суэггер — печальное наследие войны во Вьетнаме» Расс видел и в журнале «Тайм», но того номера у него нет. Расс смотрел на старую фотографию Суэггера. Снимок был сделан во Вьетнаме. Он давал полное представление об изображенном человеке и в то же время ничего о нем не говорил: лицо уроженца одного из южных штатов, на вид лет двадцать пять, а может, и все сорок с хвостиком, упрямый подбородок, кожа туго обтягивает черен, — так, наверное, выглядит лицо смерти. Впрочем, этот парень и был вестником смерти. Одет в тигровую камуфляжную форму, на голове — фуражка морского пехотинца, брови сдвинуты, глубоко сидящие глаза глядят сощурившись, отвергая всякие контакты не на условиях их хозяина. Это было лицо человека из XIX века — лицо кавалериста из партизанского отряда Мосби[7] или Куонтрилла[8], или участника перестрелки возле ранчо «О. К. Коралл»[9]. Он принадлежал к числу тех людей, которые, не задумываясь, выхватывают из кобуры кольт, несутся вперед и через пять минут возвращаются, уже сделав свое дело. На обложке журнала Суэггер стоял с ружьем, покоящимся на изгибе локтя. Любой при первом же взгляде на фотографию понимал, что перед ним один из опаснейших в мире охотников на людей.

Расс отложил обложку «Ньюсуика» и стал перебирать другие фотографии, изъятые из архива газеты «Дейли оклахомен» (он не так давно ушел оттуда), издававшейся в городе Оклахома-Сити. Снимки были сделаны в 1992 году во время загадочного слушания, положившего конец двухмесячному воспеванию подвигов Боба Ли Суэггера. После этого процесса он сознательно ушел в тень, выпал из поля зрения общественности. Анонимность, безвестность ему нужны были не меньше, чем Лоуренсу Аравийскому[10], скрывающемуся под именем пилота Шоу. И поэтому он просто исчез, растворился без следа, что весьма необычно для Америки, где по обыкновению знаменитостей осыпают деньгами. Но нет, о нем не писали книг, не снимали фильмов; не выступал он и в телевизионных дискуссиях, не давал интервью, не отвечал на провокационные вопросы аналитиков, предполагавших, что ему известно то, что другим не ведомо. Правда, какой-то недобросовестный дилетант все же сочинил о нем роман, да как-то в газетах криминальной хроники появилось несколько статей с отрывочными сведениями о Суэггере, но Расс знал, что все это были просто недостоверные слухи, абстрактное теоретизирование неопределенного содержания — лживая информация. Из всех публикаций его внимание привлекло только сообщение, в котором говорилось, что Суэггер женился на симпатичной женщине, присутствовавшей на скандальном слушании, и теперь вместе с ней живет в городке Айо, штат Аризона.

«Итак, — размышлял Расс, — я в Айо, сижу в дешевом мотеле и впустую трачу деньги и время».

Наконец на пятый день, когда Расс, сидя в баре, с аппетитом уплетал лакомый кусочек барбекю, стараясь не думать о том, что его деньги на исходе, к нему подошел знакомый бармен.

— Ты слышал, — зашептал он, — сегодня в город приезжает интересующее тебя лицо?

Расс поперхнулся от неожиданности.

— Да, сэр. Сегодня пятница. Он закупает провизию в «Южных штатах». Может, я что и спутал, но мне кажется, я только что видел один пикап, движущийся в том направлении. На твоем месте я бы не мешкая сменил позицию.

— Ну и ну! — выпалил Расс.

— Я тебе ничего не говорил.

— Ни слова.

Расс надел темные очки и ринулся на улицу. «Южные штаты», «Южные штаты», где это? Ага, вспомнил: в двух кварталах отсюда к центру города есть место, где собираются по утрам фермеры, прежде чем отправиться на работу, и туда же возвращаются вечером по окончании трудового дня; там можно купить все, от мешка зерна до молотилки «Интернэшнл харвестер» стоимостью в полмиллиона долларов. Расс так разволновался, что едва не забыл, где оставил свою машину, но потом взял себя в руки и решил, что пойдет пешком.

Он повернул в обратную сторону и помчался, сверкая пятками, лавируя между группками случайных туристов, минуя компании подростков, лениво глазеющих на прохожих. «Ну полный идиот», — посмеивался над собой Расс. Он был взволнован. Однажды, когда он работал в газете «Дейли оклахомен», ему пришлось подменять одного кинокритика. Тот находился в отпуске, и Расс вместо него полетел в Новый Орлеан на так называемую «пирушку», устроенную в банкетном зале одного из отелей. Он тогда сидел за столиком, тараща глаза на Кевина Костнера и Клинта Иствуда, которых водили по залу. Они по полчаса торчали у каждого стола. Вид у Расса, безусловно, был забавный, но тут уж ничего не поделаешь: при появлении кинозвезд в большом зале отеля он испытал те же чувства, что владели им теперь, — головокружение, отупение, изумление, ребячий восторг, осознание своей полной ничтожности. А это ведь были просто знаменитые актеры, и, наблюдая за ними, Расс пришел к выводу, что они вполне приличные ребята, но герои не настоящие.

А теперь он имеет дело с подлинным героем: и на войне, и в мирной жизни этот человек совершил много необычного, сверхвыдающегося. Расс бежал на встречу с ним и волновался все больше: мысли путались, пузырились в голове, как мыльная пена, внимание рассеивалось.

«План, — стучало в висках, — мне нужно составить план действий».

Но прежде чем он успел что-либо придумать, ноги уже вынесли его за угол, и он оказался на автостоянке перед магазином «Южные штаты». Под ботинками захрустел гравий, ноздри тут же забил пыльный воздух. Расс остановился, пожирая глазами развернувшуюся перед ним картину из жизни трудового люда Америки. Человек, наделенный саркастическим воображением Иеронима Босха или наблюдательностью Нормана Рокуэлла, замечавшего малейшие детали, охарактеризовал бы эту сцену как сельский сход. Во дворе суетились фермеры, пастухи, землепашцы. Собравшись группками у своих пикапов, они рассказывали байки, похлопывали друг друга по плечу, весело толкались. Чуть дальше находились загоны для скота, из которых доносилось мычание коров. Все, как на товарной станции субботним вечером. Так где же Джон Уэйн? Да тут все Джоны Уэйны, черт побери.

У всех мужчин во дворе, скроенных будто из сыромятной кожи и пеммикана[11], были бугристые загорелые лица. Все одеты в холщовые робы, с головы до пят утянуты в кожу, на многих — стоптанные сапоги. Они отличались друг от друга только головными уборами: одни носили соломенные шляпы, другие — стетсоны, как с высокой тульей, так и с приплюснутой, с загнутыми краями и с прямыми; кто-то был в фуражке строителя, кто-то в бейсболке, мелькали одна-две рыбацкие кепки.

В этом хаосе Расс совсем растерялся, чувствовал себя, как негр, угодивший на сходку куклуксклановцев. А работяги веселились, балагурили, не обращая на него внимания. Расс бродил между ними, выискивая лицо, которое было бы схоже с портретом на обложке журнала или на фотографиях, сделанных позднее, — лицо, запомнившееся ему до мельчайших подробностей. Расс предполагал, что у такого человека, как Боб, обязательно должны быть приверженцы, которые всюду сопровождают его, не отходя ни на шаг, и все пытался найти короля, окруженного толпой принцев. Безрезультатно. Вскоре Расс заметил, что мужчины по одному-по двое откалываются от своих компаний и куда-то уходят.

— Что происходит? — поинтересовался он у одного из местных.

— Обычное дело. По пятницам в полдень народ идет затариваться провизией. Здесь много магазинов и складов. Гораздо больше, чем ты думаешь. Просто перед этим ребята собираются побалагурить немного.

— Понятно, — отозвался Расс.

Он продолжал бродить в редеющей толпе, тщетно пытаясь различить — в смуглых лицах мужчин неопределенного возраста, казалось принадлежавших к совершенно иной расе, знакомые черты Боба Ли Суэггера.

* * *

Наконец Расс наткнулся на склад, возле которого стоял облезлый пикап. Какой-то работяга забрасывал в кузов мешки с провизией.

Расс замер на месте, потом сделал еще шаг и остановился, не отрывая взгляда от мужчины.

Это был рослый человек с красным платком на шее, мокрым от сбегавшего по лицу пота. Одет он был в потертые джинсы и ковбойскую рубашку, выгоревшую на солнце, на голове — измятая и выцветшая красная бейсболка с надписью «Рейзорбэкс».

Мужчина, почувствовав на себе чужой взгляд, поднял глаза и посмотрел Рассу в лицо. Да, это был он: несколько старше, чем думал Расс, и смуглее, кожа почти под цвет навахских гончарных изделий, лицо худощавое, без единой лишней складки жира, и в то же время рыхлое, изборожденное морщинами, но не дряблое, как у старика. Напряженный взгляд серо-стальных глаз прожигал насквозь, словно лазерный луч. В облике мужчины не было ничего романтичного или героического — обычный работяга, уставший, потный, еще не закончивший свой трудовой день. Он смотрел на Расса раздраженно и неприветливо.

— Чего пялишься, сынок? — сурово спросил мужчина.

Расс залился краской и, в волнении подбежав к нему, скороговоркой произнес:

— Вы мистер Суэггер? Боб Ли Суэггер? Я приехал издалека, чтобы встретиться с вами.

— Зря потратил время, — ответил Суэггер. — Сам пиши свою чертову книгу. Я не собираюсь распинаться перед таким щенком, как ты, да и лучшему писателю в мире ничего не расскажу. Терпеть не могу писак. Ненавижу. А теперь убирайся с дороги.

С этими словами он сел за руль своего грузовичка и уехал.

Боб возился с конем. У того был поврежден глаз: зрачок разъедала язва — очевидно, инфекцию занесла муха. Заражение распространилось молниеносно, до неузнаваемости обезобразив лошадиную морду: глаз раздулся до размеров бильярдного шара и покрылся мучнистой росой, а вся инфицированная сторона от до ноздри превратилась в сплошной нарыв. А вообще-то, серый мерин Билли поражал красотой и статью — благодаря заботами девочки, его хозяйки, вырастившей и воспитавшей коня.

— У нас в семье еще никто так ужасно не болел, — жаловалась мать девочки. — Ведь Билли может умереть от этой заразы.

— Ну, будет, будет, — стал успокаивать ее Боб, но его слова предназначались для девочки с серьезным лицом, за все время не проронившей ни звука. — Ветеринар сделал все, что мог. Будем надеяться, что лекарство поможет. Да и мы не подкачаем. Положитесь на нас. За Билли будет организован самый лучший уход.

Боб Ли Суэггер ходил по земле уже почти пятьдесят лет, и судьба не обделяла его приключениями: за время службы в морской пехоте он трижды участвовал в военных играх, проводимых в Юго-Восточной Азии в условиях, максимально приближенных к боевым, и занял второе место. Вся его личная жизнь состояла из сплошных хитросплетений и противоречий, поэтому он меньше всего ожидал, что к старости обретет счастье.

Суэггер и счастье — кто бы мог подумать?

Во-первых, сухой климат Аризоны чудотворно действовал на его штопаное-перештопаное левое бедро, раздробленное пулей. Она разворотила в ноге все кости и жилы. Он целый год провалялся в военном госпитале, где бедро собирали по кусочкам. Окончательно его так и не вылечили: добрых двадцать лет просыпался он по утрам с болью, служившей напоминанием о том, что если ты зарабатываешь на жизнь охотой на людей, то и на тебя, конечно же, охотятся. Из-за этой боли он едва не стал горьким пьяницей: пил беспробудно почти десять лет, пытаясь избавиться от мук, которые, скорей всего, были вызваны не раной и потому не уменьшались от лекарств и спиртного. Его преследовали воспоминания о молодых парнях, погибших во цвете лет, как оказалось, только ради того, чтобы их имена были увековечены на черной стене. С этим не так-то легко было смириться, потребовалось немало времени, чтобы вновь обрести душевный покой, и теперь отсутствие боли в искалеченном бедре он воспринимал, как дополнительный заработок, словно с неба сваливающийся на него каждый Божий день, будь он проклят. Но это только половина счастья.

Вторая половина — его жена. Женщина. Джулия Фенн, дипломированная медсестра. Сначала он познакомился с ее фотографией, которую носил между каской и подшлемником его корректировщик огня, один из замечательнейших парней, прибывший домой из страны ужасов в резиновом мешке и деревянном ящике. Но однажды, спустя много лет, земля случайно повернулась так, что Боб и Джулия встретились. Увидев ее, он сразу понял: это — она, его судьба. Другого не дано. И Джулия тоже, очевидно по наитию свыше, мгновенно узнала в нем своего суженого. И вот теперь они женаты и растят дочь по имени Ники, которая пишет свое имя наоборот «ИКН4» (4 — это ее возраст), царапая его на всех своих рисунках с изображением лошадей. И это так здорово, в его жизни появилось столько замечательного, о чем он даже мечтать не смел, потому что был изгнан из общества за то, что выполнял свой долг перед родиной с оружием в руках и за океаном, где он воевал, застрелил по одному 87 вражеских солдат. Но это — официальная цифра; на самом деле в числе его жертв 341 человек. Сейчас он уже начал забывать свои подвиги.

И последнее: глазурь на его пироге счастья — лошади. Самое лучшее занятие на свете. Есть в лошадях нечто такое, что внушает к ним искреннюю глубокую любовь. Они никогда не лгут, на заботу отвечают крепкой привязанностью, не страдают такими пороками, как тщеславие, ревность или лицемерие. Это простодушные создания, выносливые и несмышленые, как рогатый скот, но наделенные особым очарованием, которое он так любит в животных и любил всегда, даже когда охотился на них; теперь он этим не занимается. Пленительные существа, они порой, покоряясь какой-то неведомой силе, вдруг сбрасывают сонное оцепенение и, прекратив щипать траву, начинают крутиться в удивительном танце, грациозно выстукивая па своими стройными ногами. Когда они, подчиняясь приказаниям какой-нибудь маленькой всадницы такой, как хозяйка Билли или, например его собственная дочь, которая со временем станет хорошей наездницей, несутся по равнине, выбивая пыль своими мощными копытами, играя мускулами, он, наблюдая за их бегом, испытывает такое упоительное счастье, какого не сыщешь ни в бутылке, ни с ружьем в руках, а ведь он в погоне за счастьем испробовал и то, и другое.

Боб тренировал Билли, гонял его на корде. Есть несколько способов управлять лошадью на таких занятиях: можно держать ее на привязи, пуская легким галопом по кругу на расстоянии двадцати футов от себя, подгонять хлыстом или просто голосом, как он это делал сейчас.

— Ну, давай, Билли, — напевно приговаривал Боб, и конь мчал по кругу, разминая мышцы. Правда, получалось, что Билли бежал все время перед его глазами, потому что Боб кружил на месте. Из-под копыт летела пыль, оседая на лоснящемся от пота крупе. После Билли придется почистить как следует, но это не беда. Во второй половине дня за ним приедут хозяева.

Двадцать минут. Когда Билли стал выздоравливать, Боб начал выводить его на круг, чтобы вернуть силу ослабевшим вялым ногам, восстановить упругость обмякших мышц, возвратить коню прежнюю стать и красоту. Билли поначалу противился тренировкам, проявлял неуверенность, потому что зрение из-за язвы ухудшилось процентов на сорок. В первые дни занятий его сил хватало только на семь-восемь минут, после чего он лишь изображал активность; теперь же Билли мог спокойно бегать по двадцать минут три раза в день и при этом сохранял такой вид, что хоть снова пускай его по кругу.

— Ладно, малыш, — сказал Боб и стал укорачивать веревку, привязанную к металлическому нахрапнику. Мало-помалу он приблизил к себе коня и наконец заставил его остановиться, затем отстегнул корду, снял нахрапник и накинул на Билли уздечку. Теперь нужно минут двадцать выгулять животное, чтобы оно остыло, — разгоряченного коня не оставляют без присмотра. Потом он его почистит. В три часа за Билли приедут миссис Хастингс и Сьюзи. Все получится как нельзя лучше. Билли вернется к прежней жизни. Чем-то нужно заниматься, а такая работа как раз для Боба. Как ветеран морской пехоты он получал положенную ему пенсию, Джулия работала в клинике навахской резервации три дня в неделю, а при необходимости и больше, так что их семья ни в чем не испытывала нужды.

— Папа! — К нему обращалась четырехлетняя Ники, светловолосая крепкая малышка.

Хорошо растить детей на ранчо в двадцати милях от города, подумал Боб, прививать им привычку подниматься рано по утрам и вместе со взрослыми идти кормить скотину, приучать к тяжелому труду, воспитывать чувство ответственности, — в общем, формировать характер. Это детям на пользу. Его тоже так воспитывали. Правда, его отец погиб при трагически нелепых обстоятельствах.

— Что, ИКН4?

— Билли весь в поту.

— Да, малышка, в поту. Он здорово побегал. Славно потрудился. Теперь мы его выгуляем, и он остынет.

— За Билли сегодня приедут?

— Да, малышка, сегодня. Ему уже получше. Осталось несколько шрамов, зрение частично утрачено, но в остальном он вполне здоров. Мы его вылечили.

— Я буду скучать по Билли.

— Я тоже. Но он должен вернуться к прежней жизни. Сьюзи, его хозяйка, тоже четыре недели скучала по своему любимцу. Теперь ее очередь быть счастливой.

ИКН4, в джинсах, кедах и тенниске, как и все дети, проводящие большую часть времени на скотном дворе среди лошадей, была похожа на замарашку и вся светилась от счастья. Она прыгала возле отца, наблюдая, как ют водит Билли по загону. Животное наконец успокоилось и стало дышать нормально.

— Ты будешь его чистить, папа?

— Поможешь мне, солнышко?

— Конечно.

— Ты такая большая, ИКН4, — проговорил Боб.

Девочка смешно сморщила личико в улыбке.

ИКН4 взяла коня за повод, завела в сарай и стала сосредоточенно привязывать. Большое животное не противилось, потому что девочка действовала уверенно и не боялась угодить под копыта.

— Ну, двигайся, сонная кляча, — покрикивала она, подталкивая коня. Взяв еще одну веревку, она пристегнула ее к недоуздку, крепко привязав Били в стойле. — Можно дать ему морковку, папа?

— Погоди, солнышко.

Боб взял шланг, поставил рядом ведро с мыльной водой и стал старательно обтирать Билли губкой — шею, бока, спину, каждую мускулистую ногу.

— Папа, — окликнула девочка.

— Да, солнышко?

— Папа, здесь был один человек.

В глазах Боба сверкнул огонь.

— Худощавый такой. Густые темные волосы. Весь напряженный?

— Что значит «напряженный», папа?

— Ну, как будто ему хочется бежать, а он вынужден стоять на месте. Не улыбается. Лицо словно в кулак сжато.

— Да, папа. Это он.

— Где ты его видела?

— Его машина стояла на дороге, там, где я утром сошла с автобуса. Розалита посмотрела на него, а он отвернулся.

— Это был пикап? Белого цвета?

— Да, папа. Ты знаешь его? Он хороший? Он мне улыбнулся. Я думаю, он хороший.

— Он просто идиот. Вбил себе в голову, что на мне можно разбогатеть и прославиться. Он скоро устанет торчать здесь и уедет. Мне казалось, он понял, что я не хочу иметь с ним дела. Не думал, что он такой упорный.

И когда только его оставят в покое? Если твою фотографию поместили на обложке журнала, все сразу делают вывод, будто ты знаешь нечто такое, о чем можно написать бестселлер. Вот уже много лет всякие придурки один за другим тянутся к нему. И как только они его находят? Такое впечатление, будто его адрес занесен в какую-то информационную сеть для психов и идиотов, чтобы полоумные неудачники не скучали. Некоторые из них даже не американцы. Самыми противными оказались немцы. Они предлагали ему деньги, сулили золотые горы. Но он с этим покончил раз и навсегда. Он сыт по горло своей пресловутой славой. Все, с него хватит.

— Он докучал тебе, малышка?

— Нет, папа. Просто улыбнулся.

— Если увидишь его снова, сразу мне скажи. Я поговорю с ним, и он уедет. Или дождемся, пока ему надоест здесь околачиваться.

Многие из них через некоторое время просто исчезали. У них были совершенно нелепые представления, безумные идеи. Некоторые приезжали даже не из желания написать о нем и заработать на этом — им хотелось просто посмотреть на него, вынести какие-то личные впечатления от общения с ним, из рассказов о его прошлом. Глупцы. Его жизнь не памятник, не символ, не образец для подражания. Его жизнь — это его личная жизнь.

Какое-то время тот парень не давал о себе знать. Но однажды вечером он опять объявился — остановил свой грузовичок напротив их дома, сидел и терпеливо ждал. Джулия вернулась с работы, они поужинали и теперь потягивали на крыльце холодный чай с лимоном, наблюдая, как солнце, не тревожимое облаками, безмятежно укладывается спать за невысокими горами.

— А он упрямец.

— Идиот.

— По крайней мере под ноги не лезет. Воспитанный мальчик. — Все те, кто приезжали к нему раньше, обычно влетали на машинах во двор и, спрыгнув на землю, с ходу начинали предлагать ему контракты, устанавливали камеры, с чувством пожимали ему руку, радостно суетились, уверенные, что делают стоящее дело и наконец-то отыскали эльдорадо. Боб неоднократно вызывал людей шерифа, последний раз: — чтобы выдворить немцев, которые вели себя уж очень бесцеремонно.