— Вид у тебя, прямо скажем, неважнецкий. Но так всегда бывает. Я принес тебе мазь, смажешь синяки на ночь. Утром все пройдет. И еще я принес таблетки кальция — каждый день надо принимать пятнадцать штук. Это для зубов.
БАЛЬДР
Мазь, которую оставил Энлиль Маратович, подействовала неправдоподобно быстро — на следующее утро синяки под моими глазами исчезли, словно я смыл с лица грим. Теперь, если не считать двух отсутствующих зубов, я выглядел в точности как раньше, отчего мое настроение сильно улучшилось. Зубы тоже росли — мне все время хотелось почесать их. Кроме того, я перестал сипеть — мой голос звучал как прежде. Приняв положенное количество кальция, я решил позвонить матери.
Она спросила, где я пропадаю. Это была ее любимая шутка, означавшая, что она попивает коньячок и находится в благодушном настроении — вслед за этим вопросом всегда следовал другой, \"а ты понимаешь, что рано или поздно ты действительно пропадешь?\".
Дав ей возможность задать его, я наврал про встречу одноклассников и дачу без телефона, а потом сказал, что буду теперь жить на съемной квартире и скоро заеду домой за вещами. Мать сухо предупредила, что наркоманы не живут дольше тридцати лет и повесила трубку. Семейный вопрос был улажен.
Затем позвонил Митра.
— Спишь? — спросил он.
— Нет, — ответил я, — уже встал.
— Энлилю Маратовичу ты понравился, — сообщил Митра. — Так что первый экзамен, можно считать, ты сдал.
— Он говорил, что сегодня придут какие-то учителя.
— Правильно. Учись и ни о чем не думай. Стать вампиром можно только тогда, когда всосешь все лучшее, что выработано мыслящим человечеством.
Понял?
— Понял.
Как только я положил трубку, раздался звонок в дверь. Выглянув в глазок, я увидел двух человек в черном. В руках у них были темные акушерские саквояжи.
— Кто там? — спросил я.
— Бальдр, — сказал один голос, густой и низкий.
— Иегова, — добавил другой, потоньше и повыше.
Я открыл дверь.
Стоявшие на пороге напомнили мне пожилых отставников откуда-нибудь из ГРУ — румяных спортивных мужиков, которые ездят на приличных иномарках, имеют хорошие квартиры в спальных районах и собираются иной раз на подмосковной даче бухнуть и забить козла. Впрочем, нечто в блеске их глаз заставило меня понять, что этот простецкий вид — просто камуфляж.
В этой паре была одна странность, которую я ощутил, когда увидел их. Но в чем именно она состоит, я понял только тогда, когда Бальдр и Иегова стали приходить поодиночке. Они были одновременно и похожи друг на друга, и нет.
Когда я видел их вместе, между ними было мало общего. Но, встречая их по отдельности, я нередко путал их, хотя они были разного роста и не особо схожи лицом.
Бальдр был учителем гламура. Иегова — учителем дискурса. Полный курс этих предметов занимал три недели. По объему усваиваемой информации он равнялся университетскому образованию с последующей магистратурой и получением степени Ph.D.
Надо признаться, что в то время я был бойким, но невежественным юношей и неверно понимал смысл многих слов, которые, как мне казалось, знал. Я много раз слышал термины \"гламур\" и \"дискурс\", но представлял их значение смутно: считал, что \"дискурс\" — это что-то умное и непонятное, а \"гламур\" — что-то шикарное и дорогое. Еще эти слова казались мне похожими на названия тюремных карточных игр. Как выяснилось, последнее было довольно близко к истине.
Когда процедура знакомства была завершена, Бальдр сказал:
— Гламур и дискурс — это два главных искусства, в которых должен совершенствоваться вампир. Их сущностью является маскировка и контроль — и, как следствие, власть. Умеешь ли ты маскироваться и контролировать? Умеешь ли ты властвовать?
– Ты с Ли Цин-фэном иди-ка разделай лягушек и угрей. А ты, как тебя там!
Я отрицательно покачал головой.
– Слушаю, учитель, – ответил Кас, вытянув руки по швам.
— Мы тебя научим.
– Ты и Цзян Чжун-сюн помоги-ка учителю отнести два десятка яиц хозяину Лаю в его магазин.
Бальдр и Иегова устроились на стульях по углам кабинета. Мне велели сесть на красный диван. Это был тот самый диван, на котором застрелился Брама; такое начало показалось мне жутковатым.
– Слушаюсь, учитель.
– Чжоу-цзинь, ты точно знаешь, как выглядят куриные яйца?
— Сегодня мы будем учить тебя одновременно, — сказал Иегова. — Знаешь почему?
– Знаю, учитель! – ответил Кас. Но про себя улыбнулся, подумав о том, что куриные яйца похожи на его Вото́ (яички).
Учитель Пань в присутствии жены хотел показаться добрым и щедрым, что было не так-то просто с его противным лицом.
Я отрицательно покачал головой.
– Чжоу-цзинь, в понедельник не забудь прийти в школу на занятия. Будешь учиться – будет у тебя будущее, а будешь есть икру летучей рыбы – только поглупеешь, запомни!
— Потому что гламур и дискурс — на самом деле одно и то же, — сказал Бальдр.
Это были самые приличные слова, которые он слышал от учителя за все шесть лет.
– Да, хорошо, – ответил Кас. Он поглядел на стоящего рядом Нгалолога, которого нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом. – Пойдем, Цзян Чжун-сюн.
— Да, — согласился Иегова. — Это два столпа современной культуры, которые смыкаются в арку высоко над нашими головами.
Выходившие в море лодки отражались в закатном мареве, напоминая стаю морских птиц, добывающих пищу.
Они замолчали, ожидая моей реакции.
Мо пилингалингай, си войя на ятен но син-си та. Кван на ни Касвал.
— Мне не очень понятно, о чем вы говорите, — честно сказал я. — Как это одно и то же, если слова разные?
– Хватит на лодки смотреть, а то учитель нас ругать будет, – сказал Касвал.
– Учитель, вот ваши Ицой, – переводя дух, в один голос выпалили Кас и Нгалолог.
— Они разные только на первый взгляд, — сказал Иегова. — \"Glamour\" происходит от шотландского слова, обозначавшего колдовство. Оно произошло от \"grammar\", а \"grammar\", в свою очередь, восходит к слову \"grammatica\". Им в средние века обозначали разные проявления учености, в том числе оккультные практики, которые ассоциировались с грамотностью. Это ведь почти то же самое, что \"дискурс\".
– Какой еще Ицой, яйца, это называется куриные яйца. Ах, Чжоу-цзинь, ну ты и впрямь яйцеголовый!
Мне стало интересно.
– Учитель, мы разделали всех лягушек и угрей, – сказал Дзьявехай.
— А от чего тогда происходит слово \"дискурс\"? — спросил я.
– Чжоу-цзинь! – приказным тоном позвал его учитель Лю. – Иди-ка наруби дров и помоги развести огонь, быстрей!
— В средневековой латыни был термин \"discursus\" — \"бег туда-сюда\",
– Угу!
\"бегство вперед-назад\". Если отслеживать происхождение совсем точно, то от глагола \"discurrere\". \"Currere\" означает \"бежать\", \"dis\" — отрицательная частица. Дискурс — это запрещение бегства.
– Кажется, эти дети такие послушные, не правда ли? – сказала госпожа Пань.
— Бегства от чего? — спросил я.
– Неплохие, но не бить их нельзя, иначе от дикарства не избавиться, дорогая, – ответил учитель Пань.
— Если ты хочешь это понять, — сказал Бальдр, — давай начнем по-порядку.
– Лучше их оставить в покое, а на уроке пусть напишут что-нибудь, уже, считай, хорошо, – пренебрежительно сказал учитель Лю.
Он наклонился к своему саквояжу и достал какой-то глянцевый журнал.
– Все готово, учитель, – доложил Кас.
Раскрыв его на середине, он повернул разворот ко мне.
– Так быстро дрова нарубили! – удивилась госпожа Пань.
— Все, что ты видишь на фотографиях — это гламур. А столбики из букв, которые между фотографиями — это дискурс. Понял?
– Они работают скоро, а как писать и учиться, так дурака валяют, правильно, учитель Пань? – И добавил, обращаясь к мальчишкам: – В понедельник, как в школу придете, каждому принести с собой два бревна, одно на школьную кухню, одно для учителя, понятно?
Я кивнул.
– Понятно, учитель, – хором ответили все четверо.
— Можно сформулировать иначе, — сказал Бальдр. — Все, что человек говорит — это дискурс…
– А за лягушек им не заплатите? – спросила госпожа Пань, глядя на учителя Лю.
— А то, как он при этом выглядит — это гламур, — добавил Иегова.
– Заплатить было бы слишком, пусть радуются, что не отлупили, их же в школе не было два или три дня.
— Но это объяснение годится только в качестве отправной точки… — сказал Бальдр. — …потому что в действительности значение этих понятий намного шире, — закончил Иегова.
– Но ведь…
Мне стало казаться, что я сижу перед стереосистемой, у которой вместо динамиков — два молодцеватых упыря в черном. А слушал я определенно что-то психоделическое, из шестидесятых — тогда первопроходцы рока любили пилить звук надвое, чтобы потребитель ощущал стереоэффект в полном объеме.
– Да что тут говорить, они набивают себе животы икрой летучей рыбы, а вечером, как пойдешь посмотреть, глядь – спят прямо на берегу.
– Разве спать им негде?
— Гламур — это секс, выраженный через деньги, — сказал левый динамик. — Или, если угодно, деньги, выраженные через секс.
– В сезон летучей рыбы они спят под открытым небом, как под крышей, а пляж их кровать. Что до денег, то здесь, кроме конфет, на деньги они ничего не купят, госпожа Пань.
— А дискурс, — отозвался правый динамик, — это сублимация гламура.
Госпожа Пань, казалось, не поняла слов учителя Лю с материка, а еще она была удивлена отношением учителя к ученикам, все равно что офицер приказывал маленьким солдатам. Учитель был словно властелин земли на этом маленьком острове. Так что она снова спросила:
Знаешь, что такое сублимация?
– Вы учеников бьете, а родители не…
– Эти горные товарищи чересчур гордые, и они не пожалуются своим родителям, даже если их побьют до кровоподтеков.
Я отрицательно покачал головой.
– Дорогая, совсем не все дети «крышек от горшка» (уничижительно, изначально о стрижке старейшин тао, напоминавшей крышку от горшка) ни на что не годные, есть и способные ученики! – заметил учитель Пань.
Четверо мальчишек стояли спиной к стене и ждали приказа учителя. Касвал, не отрываясь, смотрел вниз на белые ножки жены учителя. Она была в шортах. Госпожа Пань время от времени поглядывала на этих детей с любопытством.
— Тогда, — продолжал левый динамик, — скажем так: дискурс — это секс, которого не хватает, выраженный через деньги, которых нет.
– Цзян Чжун-сюн! – позвал учитель Лю.
– Что такое, учитель?
— В предельном случае секс может быть выведен за скобки гламурного уравнения, — сказал правый динамик. — Деньги, выраженные через секс, можно представить как деньги, выраженные через секс, выраженный через деньги, то есть деньги, выраженные через деньги. То же самое относится и к дискурсу, только с поправкой на мнимость.
– Завтра, в воскресенье, принеси двадцать летучих рыб учителю, хорошо?
– Надо будет у моего отца спросить!
— Дискурс — это мерцающая игра бессодержательных смыслов, которые получаются из гламура при его долгом томлении на огне черной зависти, — сказал левый динамик.
– Ты скажи, что это для учителя с материка, так и скажи.
– Да!
— А гламур, — сказал правый, — это переливающаяся игра беспредметных образов, которые получаются из дискурса при его выпаривании на огне сексуального возбуждения.
– Это десять долларов[8], купите себе конфеты! – сказала госпожа Пань, подойдя к Касу.
— Гламур и дискурс соотносятся как инь и ян, — сказал левый.
Кас опустил глаза, со смущенным видом принял деньги из ее рук, уголки его рта слегка дрогнули, как будто с ним случилось что-то счастливое, и он сказал:
— Дискурс обрамляет гламур и служит для него чем-то вроде изысканного футляра, — пояснил правый.
– Спасибо, госпожа Пань!
– Что за госпожа, зови ее наставницей, – произнес учитель Пань.
— А гламур вдыхает в дискурс жизненную силу и не дает ему усохнуть, — добавил левый.
– Спасибо, наставница!
— Думай об этом так, — сказал правый, — гламур — это дискурс тела…
Послеполуденное солнце постепенно опускалось, набежавший юго-западный бриз мягко обдувал китайцев и четверых детей «горных товарищей». Быть может, благодаря этой вечерней теплоте сердца людей сделались добрыми, а с лиц мальчишек куда-то делось былое напряжение, казалось, теперь на их лицах можно было прочесть что-то об успехе и опыте.
— А дискурс, — отозвался левый, — это гламур духа.
– Что такое, учитель?
— На стыке этих понятий возникает вся современная культура, — сказал правый. — …которая является диалектическим единством гламурного дискурсА и дискурсивного гламурА, — закончил левый. /при наборе — \"дискурсА\" — заменить на \"дискурса\" с ударением на последнем \"а\". Так же и с \"гламурА\"/ Бальдр с Иеговой произносили \"гламурА\" и \"дискурсА\" с ударением на последнем \"а\", как старые волки-эксплуатационники, которые говорят, например, \"мазутА\" вместо \"мазута\". Это сразу вызывало доверие к их знаниям и уважение к их опыту. Впрочем, несмотря на доверие и уважение, я вскоре уснул.
– Ученик Чжун-сюн, не забудь завтра принести двадцать летучих рыб!
– Хорошо, учитель.
Меня не стали будить. Во сне, как мне объяснили потом, материал усваивается в четыре раза быстрее, потому что блокируются побочные ментальные процессы. Когда я проснулся, прошло несколько часов. Иегова и Бальдр выглядели усталыми, но довольными. Я совершенно не помнил, что происходило все это время.
– А теперь возвращайтесь. Чжоу-цзинь, в понедельник, как придешь в школу, зайди ко мне в учительскую, понял? – сказал учитель Пань.
– Да, учитель.
Последующие уроки, однако, были совсем другими.
Мы почти не говорили — только изредка учителя диктовали мне то, что следовало записать. В начале каждого занятия они выкладывали на стол одинаковые пластмассовые рейки, по виду напоминающие оборудование из лаборатории для тестирования ДНК. В рейках стояли короткие пробирки с резиновыми пробками. В каждой пробирке было чуть-чуть прозрачной жидкости, а на длинную черную пробку была налеплена бумажка с надписью или номером.
Как только четверо мальчишек скрылись из поля зрения учителей, то принялись вовсю резвиться на школьной площадке, вне себя от радости, точно сбежавшие из загона поросята. Кошмар избиения, которого все ждали, оказался историей со счастливым концом, и благодарить за это надо было женщину с белыми ножками, ту, которую они теперь звали наставницей.
Это были препараты.
Кас внимательно рассмотрел десятидолларовую бумажку, расправил ее на ладони, а затем подбросил в воздух. Слабый ветерок подхватил и покачал купюру, после чего она стала плавно опускаться на землю. Все четверо бросились к ней, и в тот момент, когда бумажка коснулась земли, четыре пары рук, четыре пары колен и четыре головы сомкнулись над банкнотой в кружок.
Технология моего обучения была простой. Я ронял в рот две-три капли жидкости из каждой пробирки и запивал их прозрачной горьковатой жидкостью, которая называлась \"закрепителем\". В результате в моей памяти вспыхивали целые массивы неизвестных мне прежде сведений — словно осмысленное северное сияние или огни информационного салюта. Это походило на мою первую дегустацию; разница была в том, что знания оставались в памяти и после того, как действие препарата проходило. Это происходило благодаря закрепителю — сложному веществу, влиявшему на химию мозга. При длительном приеме он вредил здоровью, поэтому обучение должно было быть максимально коротким.
Жидкости, которые я дегустировал, были коктейлями — сложными препаратами из красной жидкости множества людей, чьи тени в моем восприятии наслаивались друг на друга, образуя призрачный хор, поющий на заданную тему.
– Ого, это голова Отца республики! – Кас, вне себя от радости, засмеялся так, что с засыхающего баньяна посыпались листочки, падая вокруг них на землю. Глядя на Каса, Нгалолог и Дзьявехай тоже захохотали. Только до Гигимита не доходило, и он, недоумевая, спросил:
Вместе со знаниями я загружался и деталями их личной жизни, часто неприятными и скучными. Никакого интереса к открывавшимся мне секретам я не испытывал, скорее наоборот.
Нельзя сказать, что я усваивал содержащиеся в препаратах знания так же, как нормальный студент усваивает главу из учебника или лекцию. Источник, из которого я питался, походил на бесконечную телепрограмму, где учебные материалы сливались с бытовыми сериалами, семейными фотоальбомами и убогим любительским порно. С другой стороны, если разобраться, любой студент усваивает полезную информацию примерно с таким же гарниром — так что мое обучение можно было считать вполне полноценным.
Икон ньйо камьйин?!
– Чего вы смеетесь-то?!
Сама по себе проглоченная информация не делала меня умнее. Но когда я начинал думать о чем-то, новые сведения неожиданно выныривали из памяти, и ход моих мыслей менялся, приводя меня в такие места, которых я и представить себе не мог за день до этого. Лучше всего подобный опыт передают слова советской песни, которую я слышал на заре своих дней (мама шутила, что это про книгу воспоминаний Брежнева \"Малая Земля\"):
Ему никто не ответил, и бедный Гигимит уставился на друзей с недоумением сбившейся со следа собаки. Он опять спросил:
Икон ньйо камьйин!
– Да что смешного, а?!
Кас придавил десятидолларовую купюру маленьким камешком, уселся поудобнее и произнес:
– Мит, когда в прошлый раз мы продали лягушек хозяину магазина, я подбросил десять долларов и загадал, что если купюра упадет вверх изображением головы Отца республики, то мы пойдем подсматривать, как хозяин с хозяйкой делают «то самое», «то самое». Сегодня наставница с учителем, наверное, тоже будут это делать. Пойдем за ними подглядывать?
Сначала происходящее казалось мне жутким. Знакомые с детства понятия расцветали новыми смыслами, о которых я раньше не знал или не задумывался.
Это происходило внезапно и напоминало те цепные реакции в сознании, когда случайное впечатление воскрешает в памяти забытый ночной сон, который сразу придает всему вокруг особое значение. Я уже знал, что примерно так же выглядят симптомы шизофрении. Но мир с каждым днем делался интереснее, и вскоре я перестал бояться. А потом начал получать от происходящего удовольствие.
Гигимит наконец-то присоединился к общему хохоту, а потом спросил:
Си маста да ятен нам, апья а!
К примеру, проезжая в такси по Варшавскому шоссе, я поднимал глаза и видел на стене дома двух медведей под надписью \"Единая Россия\". Вдруг я вспоминал, что \"медведь\" — не настоящее имя изображенного животного, а слово-заместитель, означающее \"тот, кто ест мед\". Древние славяне называли его так потому, что боялись случайно пригласить медведя в гости, произнеся настоящее имя. А что это за настоящее имя, спрашивал я себя, и тут же вспоминал слово \"берлога\" — место, где лежит… Ну да, бер. Почти так же, как говорят менее суеверные англичане и немцы — \"bear\", \"b?r\". Память мгновенно увязывала существительное с нужным глаголом: бер — тот, кто берет… Все происходило так быстро, что в момент, когда истина ослепительно просверкивала сквозь эмблему победившей бюрократии, такси все еще приближалось к стене с медведями. Я начинал смеяться; водитель, решив, что меня развеселила играющая по радио песня, тянул руку к приемнику, чтобы увеличить громкость…
– А если нас заметят, то что?!
Та пакастанга да дзьятен. Кван на ни Касвал.
Главной проблемой, которая возникала поначалу, была потеря ориентации среди слов. Пока память не приводила фокусировку в порядок, я мог самым смешным образом заблуждаться насчет их смысла. Синоптик становился для меня составителем синопсисов, ксенофоб — ненавистником Ксении Собчак, патриарх — патриотическим олигархом. Примадонна превращалась в барственную даму, пропахшую сигаретами \"Прима\", а enfant terrible — в ребенка, склонного теребить половые органы. Но самое глубокое из моих прозрений было следующим — я истолковал \"Петро-\" не как имя Петра Первого, а как указание на связь с нефтяным бизнесом, от слова petrol. По этой трактовке слово \"петродворец\" подходило к любому шикарному нефтяному офису, а известная строка времен первой мировой \"наш Петербург стал Петроградом в незабываемый тот час\" была гениальной догадкой поэта о последствиях питерского саммита G8.
– Да не заметят! – с полной уверенностью сказал Кас.
Малахет, та сидзи макатаваз си яма а, район тапа си чьятва и пая.
Эта смысловая путаница распространялась даже на иностранные слова: например, я думал, что Gore Vidal — это не настоящее имя американского писателя, а горьковско-бездомный псевдоним, записанный латиницей: Горе Видал, Лука Поел… То же случилось и с выражением \"gay pride\". Я помнил, что прайдом называется нечто вроде социальной ячейки у львов, и до того, как это слово засветилось в моей памяти своим основным смыслом — \"гордость\" — я успел представить себе прайд гомосексуалистов (видимо, беженцев с гомофобных окраин Европы) в африканской саванне: два вислоусых самца лежали в выгоревшей траве возле сухого дерева, оглядывая простор и поигрывая буграми мышц; самец помоложе качал трицепс в тени баобаба, а вокруг него крутилось несколько совсем еще юных щенят — они мешали, суетились, пищали, и время от времени старший товарищ отпугивал их тихим рыком…
– Нет, нельзя, ведь сейчас сезон летучей рыбы, а это плохая примета: если увидеть «то самое», «то самое», мой яма, чего доброго, не сможет ничего поймать!
Си но ипан чи кадзи макатаваз ан но манита со макван сан.
В общем, избыток информации создавал проблемы, очень похожие на те, которые вызывало невежество. Но даже очевидные ошибки иногда вели к интересным догадкам. Вот одна из первых записей в моей учебной тетради:
– Ерунда, поглядим на «то самое», «то самое», рыбы от этого меньше не станет.
Пангчи на коно ни якай.