Джергер сосредоточенно смотрел в пол.
— Благодарю за доверие, — глухо произнес он. — Но я, пожалуй, могу обойтись без медали.
Нобл легко встал и быстро подошел к модели подводной атомной лодки.
— Как вам нравится эта штучка, Робби? — спросил он и погладил модель, похожую на серебряную сигару. — Она подо льдами пересекла полюс. Это была хорошая игра. Он поманил к себе Джергера. — Вы видели ее в натуре?
— Нет, не приходилось.
— Такая же, только побольше, — пояснил Нобл. — Это было опасно и неопасно. Она была хорошо оснащена, но, если нет твердости духа, не поможет никакое оснащение. Капитан Шинуэлл выиграл игру.
Джергер покачал головой.
— Я не Шинуэлл…
— Не говорите так, Робби, не говорите! — В голосе Нобла появились нежные нотки. — “Джергер” тоже звучит неплохо. Твердость духа, и вы выиграете! Вы сами пошли в офицеры, а на войне иногда ведь и убивают. Но зато, если выиграешь, можно попасть даже в президенты!
— Я не такой уж азартный игрок, — упрямо возразил Джергер.
— А кто говорит об азарте? — удивленно спросил Нобл. — Расчет, и только расчет, — вот что обеспечивает выигрыш.
Джергер поглядел в окно. Там синело небо, подбеленное кое-где облаками. Там были простор и свет, а ему предлагали погрузиться под лед, и было неизвестно, сумеет ли он оттуда вынырнуть.
— Мы все взвесили, Робби, — продолжал Нобл серьезным и даже каким-то печальным тоном. — Вы офицер, образованный офицер, вы умный человек, у вас есть характер, вы в оригинале читаете Тургенева и Толстого, вы умеете понимать русских…
— Нет, — отрезал Джергер. — Мне не нужно медали.
— А мы уже купили вам билет первого класса, — пошутил Нобл. — Не отказывайтесь, все равно мы от вас не отступимся.
Джергер посмотрел на Нобла глазами затравленного кролика и вытянулся перед ним, точно находился в строю.
— Мистер Нобл, я хотел бы знать, — вежливо спросил он, — это просьба или приказ?
— Это просьба, но если вы упрямитесь, пусть это будет приказ, — твердо сказал Нобл. — Это приказ, но мне хочется, чтобы вы выполнили его с охотой.
— Так и следовало сказать с самого начала, — неприязненно произнес Джергер. — Нравится или не нравится, но приказ приходится выполнять.
— С охотой, с охотой, Робби! — быстро повторил Нобл.
— Разумеется, мистер Нобл. Всякий приказ следует выполнять с охотой, если уж его приходится выполнять.
— Молодец, Робби! — похвалил его Нобл. — Я рад, что мы поняли друг друга.
Он подвинул к себе стул и сел с таким видом, точно собирался обедать.
— Возьмите-ка с моего письменного стола желтую папку, индекс — ВС/34, и садитесь рядом, — распорядился Нобл. — Я познакомлю вас с существом дела.
Они сидели за столом, как учитель с учеником, и, как обычно, говорил учитель, а ученик лишь изредка задавал вопросы.
— Вы будете переброшены в Россию наилучшим и безопасным путем, — объяснял Нобл. — Вы возьмете с собой лишь самое необходимое. Сразу после приземления вы уничтожите все, что может вас скомпрометировать. Люди сами по себе не вызывают подозрений, если только они не кретины и умеют держать себя в руках. Подозрение вызывают вещи, и поэтому чем меньше вещей, тем лучше. У вас будут безупречные документы. Не сторонитесь русских, помните: в личном плане каждый русский — добродушнейший человек в мире. Русские общительны, и подозрение у них вызывает лишь тот, кто их сторонится. Ваша цель — попасть в Москву.
Все было ясно, хоть и не так просто, как могло это показаться шефу, — ему самому не приходилось рисковать собой ни при каких обстоятельствах.
— В Москве начнется операция. Глазунов… Открытый им новый закон как-то зафиксирован. Формула… Она не лежит на виду, и люди, которые ею владеют, не собираются ни пробалтываться, ни продаваться. Здесь-то мы и должны проявить изобретательность и решительность. Должны сработать все ступени ракеты. Человек может убить человека, но только дьявол может похитить его душу, не повредив его земной оболочки.
— А не грешно ли, мистер Нобл, — с насмешкой спросил Джергер, — брать на себя дьявольские функции?
— Ни в коем случае, — возразил Нобл. — Люди, отказавшиеся от бога, прокляты богом, и дьявол выполняет божественную функцию, похищая грешника вместе с его бессмертной душой.
— Допустим, вы правы, мистер Нобл, — согласился Джергер. — Не будем вдаваться в теологические споры. Но я не очень отчетливо представляю, как все-таки можно похитить душу академика Глазунова, материализованную в виде формулы на листке бумаги.
— Это трудно, может быть, даже невозможно, — согласился Нобл. — Но если не удастся добыть формулу, придется похитить душу.
— Каким образом?
— Вместе с мясом и костями, за которыми она прячется, — раздраженно сказал Нобл. — Я потому вас и посылаю, что верю в хорошую работу вашей мыслительной машины. — Он откинулся на спинку стула и раскрыл книгу. — И сразу же не ограничивайтесь одним Глазуновым. Его ближайшие сотрудники представляют не меньшую ценность. Глазунова сейчас вознесли и, надо думать, берегут как зеницу ока. Вот он, смотрите!
Нобл бросил на стол перед Джергером фотоснимок.
— Георгий Константинович Глазунов, — представил его Нобл. — Фотография сделана два года назад в Париже на Международном конгрессе математиков.
Джергер внимательно рассматривал человека, план охоты на которого разрабатывался, как видно, уже не одну неделю. Моложавый человек лет сорока пяти, с умным и строгим лицом и с какой-то барственностью во всем облике, больше похожий на английского парламентария, чем на обычного русского интеллигента.
А Нобл бросал перед Джергером фотографию за фотографией. — Жена Глазунова — Зинаида Васильевна. Моложе мужа на пятнадцать лет. Была бы светской дамой, существуй в Москве светское общество. Мужа любит, не изменяет, впрочем, как и он ей. Умеренно образованна, умеренно умна. Делами мужа не интересуется, материально вполне обеспечена. Это их дочь — Таня, двенадцать лет. Федорченко Семен Трофимович, профессор, заместитель Глазунова, коммунист, войну провел на фронте, человек неприятный, малодоступный. В университетских кругах его называют… Профессиональная память изменила Ноблу, он вытянул из папки листок и с запинкой прочел незнакомое слово “службист”. — Вам понятно это слово? — обратился он к Джергеру.
— Да, — ответил тот. — Оно встречается у русских писателей.
— А что оно означает? — поинтересовался Нобл.
— Человек, преданный службе, — объяснил Джергер. — Человек, не видящий ничего, кроме своей службы.
— С такими трудно иметь дело, — заметил Нобл и бросил поверх фотографии Федорченко еще несколько снимков. — Жена Федорченко, больная женщина, много лечится. Федорченко старше Глазунова, две его дочери замужем, живут отдельно, сын служит в армии. Ковригина Мария Сергеевна, профессор, заведует в институте отделом. Беспартийная. Немногим больше сорока лет. Вдова, муж убит на фронте. Как видите, красивая женщина. Замуж вторично не вышла, любовников не имеет. Живет вдвоем с дочерью. А вот и ее дочь, Ковригина Елена Викторовна, студентка медицинского института. Комсомолка. Двадцать один год. Храбровицкий Борис Моисеевич, ученый секретарь. Коммунист. Ведает внешними сношениями института. Холост, ухаживает за женщинами, но за пределами института… Он выкладывал фотографию за фотографией и, памятливый, как всякий профессиональный разведчик, о каждом человеке приводил какие-то данные, почти не заглядывая в папку. — За исключением фотографии Глазунова, все снимки сделаны в Москве в прошлом году, — пояснил Нобл. — С этими людьми вам и предстоит познакомиться.
— Трудная задача, — сказал Джергер. — В качестве кого я появлюсь? Легче всего — в качестве журналиста или иностранного ученого…
— Для того, чтобы познакомиться, да, — согласился Нобл. — Но не для того чтобы действовать. Вы все равно не получите доступа в институт, а во-вторых, сами попадете под наблюдение. Надо разработать такую легенду, которая обеспечит вашу безопасность и позволит вам заводить знакомства.
— Глазунов исключается, — сказал Джергер, высказывая свои мысли вслух, — Федорченко, Ковригина, Храбровицкий… Жены не подходят. Дети по работе не связаны с родителями… — Он иронически усмехнулся. — Эзоп. “Лисица и виноград”. У русских тоже есть такая басня…
— Ничего, Робби, — ободрил его Нобл. — Вы не из тех лисиц, которые отказываются от винограда.
— Эзоповская лисица не отказывалась, но так его и не попробовала.
— Ей не хватило ума.
— Наоборот, она была дальновидна и не стала ждать появления хозяина виноградника.
— Изобретательность и решительность, Робби!
— А кто будет стоять настороже, когда я полезу за виноградом? — Мы идем на большой риск, Робби…
— Кто? — Майор Харбери!
— Майор Харбери?!
— Представьте себе, Робби!
О! Если Джергеру придавали в помощь майора Харбери, значит, дело было стоящим и о нем действительно знают на самом верху!
Джергером в крайнем случае могли пожертвовать, но рисковать таким резидентом, как Харбери, вряд ли осмелились бы без особой санкции… Офицер военной разведки, он жил в Москве в качестве корреспондента не слишком заметной газеты. Но от него и не требовали, чтобы он усердно занимался журналистикой, требовалось только соблюдать видимость. Со своим основным делом он, должно быть, справлялся, раз его держали в Москве.
— А если мы попадемся?
— Это не самое страшное, холодный душ пойдет только на пользу конгрессменам. Провал заставит их еще больше рассвирепеть! Но если вы привезете что-либо путное и военное ведомство передаст компании “Маклоуд и Марч” солидный заказ, я обещаю вам двадцать… даже… тридцать акций этой компании!
— А на памятник мне вы что-нибудь ассигнуете?
— Не будьте пессимистом, Робби!
Нобл собрал снимки и сложил их в папку. — Завтра все силы будут брошены на разработку вашей операции, Робби. Как мы ее назовем?
Джергер мрачно посмотрел на Нобла.
— Дело не в названии.
— Вы правы, Робби, — согласился Нобл. — Без названия даже лучше. Важно, чтобы удалось дело.
Джергер вытянулся перед Отцом Чарльзом.
— Можно идти, мистер Нобл?
— Идите-идите, Робби! — весело напутствовал его Нобл. — Мы обеспечим вас всем, вплоть до Харбери. Счастливого вам пути!
Глава 3. Чужая воля, чужое небо, чужая земля
Засылка шпиона — не будем бояться этого неприятного слова, — засылка шпиона в чужую страну всегда дело очень непростое, требующее затраты больших усилий многих опытных и умных людей. Десятки сотрудников разведки, люди самых разнообразных специальностей, занимаются практической реализацией операции. Разработка маршрута, техническое оснащение, измышление легенды, и на всякий случай даже не одной, изготовление документов, способы связи — все должно быть предусмотрено и осуществлено в кратчайший срок, хотя многие из тех, кто занимается подготовкой подобных операций, не знают ни в чем она заключается, ни кто ее будет выполнять. Наконец все определено, согласовано, доложено и одобрено высшим начальством…
Для Джергера был избран верный и, можно сказать, наиболее безопасный способ переброски. С некоторых пор специальные разведывательные самолеты, недосягаемые ни для зенитной артиллерии, ни для истребительной авиации, проникали в воздушное пространство различных стран и на больших высотах совершали полеты над их территорией. На одном из таких самолетов и решено было забросить Джергера. Если даже радарные установки засекут самолет и будут за ним следить, приземление парашютиста должно было остаться незамеченным, а дальше все уже зависело от самого Джергера, от его выдержки, осторожности, ловкости и хотя этот фактор специалистами не учитывается, от его счастья.
В общем, полет Джергера мало чем отличался от полета лейтенанта Пауэрса, сбитого над Уралом 1 мая 1960 года.
Восстановим в памяти обстоятельства этого полета. Пауэрс тщательно готовился к выполнению своего задания. Много раз летал вдоль советской границы, изучая условия посадки, заранее побывал в Норвегии, предусмотрел все детали… Прибыл в Турцию, находился некоторое время на американской военно-воздушной базе Инджирлик, ждал соответствующей команды, дождался, перелетел в Пакистан на аэродром в Пешаваре, откуда и отправился в полет над советской территорией… Скучновата жизнь в восточных глухих городах. Пыль и жара, грязные базары, старые фильмы… А тут никуда даже не пускают. Забор из проволочной сетки, через которую пропущен электрический ток. Специальная охрана. Не только никуда, но даже от товарищей по работе приказано держаться подальше. Пользуйся только тем, что специально предназначено для тебя: офицерская столовая, офицерская лавка, офицерская парикмахерская… Торчи на базе и жди отпуска! Одно утешение — приличный оклад.
Изучаешь инструкции, тренируешься на земле и в воздухе, вечером заводишь радиолу, а по ночам слушаешь, как где-то вдали кашляют и взвизгивают шакалы… Но зато есть надежда, вернувшись домой, сразу пробиться сквозь толпу конкурентов… Накануне ночи, в которую планировался вылет Джергера, начальник особого подразделения ОТ-57/6 полковник Скотт пригласил к себе и самого мистера Джергера и капитана Хаусона, пилота специального самолета.
— Все в порядке, ребята, — сообщил он. — Санкция Метеорологического управления на полет в высшие слои атмосферы получена. Погода благоприятствует, готовьтесь. Проверьте кислородные приборы. Хаусон подает сигнал, выключает мотор и затем продолжает полет по заданному курсу. Сегодня можете выпить, хотя лично я не советую, лично я предпочитаю перед выполнением задания помолиться, а выпить после. Молитва успокаивает, виски возбуждает, а вам надо быть очень осторожными. Еще раз: проверьте все, выспитесь, и желаю вам успеха.
“Ребята” поблагодарили полковника за добрые пожелания, проверили приборы, выспались и поднялись в указанное им время. Друг с другом Хаусон и Джергер попрощались еще на земле, в воздухе не остается времени для выражения каких бы то ни было чувств. Ночь. Тьма. Самолет парит в высоких слоях атмосферы… Джергер камнем летит в темную бездну. Беспокоиться не приходилось — сработает автоматическое устройство, парашют раскроется в пятистах метрах от земли… Беспокоиться действительно не приходилось — если парашют не раскроется, сработает взрывное устройство и при ударе о землю сгорят и парашют, и все “остальное”. Однако автоматическое устройство не подвело… Смутно белея в темноте, шелковый купол бесшумно опадает на мокром черном поле. С этого момента Джергера больше не существует. Мистер Джергер не так-то скоро возродится теперь к жизни.
Темно. Но все-таки можно кое-что рассмотреть. Надо обезвредить взрывное устройство, уничтожить взрывчатку и идти… Где-то вдалеке урчит мотор. По всей вероятности, трактор. Лучше всего идти в противоположную сторону.
Мрак постепенно редеет, начинается рассвет. Повсюду черная вязкая земля. Он приземлился как раз там, где намечено. Хаусон неплохой штурман. Вокруг ни возвышенностей, ни строений. По-видимому, это и есть степь.
Небольшая ложбинка напоминает воронку от крупного снаряда. Шерстистая прошлогодняя травка. На дне нерастаявший снежок. Самое подходящее место.
Парашют. Кислородный прибор. Маска. Шлем. Комбинезон. Вынуть из прорезиненного мешка костюм, кепи, легкое пальто из шерстяной ткани и отложить в сторону. Мешок в общую кучу. Проверить все на себе. Паспорт. “Александр Тихонович Прилуцкий”. Деньги. Только советские деньги. Корреспондентский билет. Он — корреспондент одной из московских газет. Это только до Москвы. Там он получит от Харбери все, что нужно. Пистолет… Минуту он колеблется, но закапывает и пистолет. Если его вздумают обыскать, оружие может погубить. Есть еще один предмет, который тревожит Джергера: игла с ядом. На тот случай… Но таких случаев быть не должно, и не будет. Такие случаи исключаются. Пусть этими иглами пользуются авторы детективных романов! Джергер втаптывает ее в землю. Он хочет жить и будет жить. Теперь вскрыть баллон с воспламеняющейся смесью, облить и сжечь. Останутся только металлические части, поди разберись в них… Все происходит как положено. Вещи тлеют почти без пламени. Ткань парашюта, стропы, комбинезон пропитаны особым составом. Все превратилось в рыжую труху. От Роберта Джергера не осталось никакого следа.
Из вещей, которые как-то могут его скомпрометировать, сохранились только компас и карта. Компас и карта, купленные в картографическом магазине в Москве. Компас, сделанный на московском заводе, и карта, напечатанная в московской типографии.
Так вот какая она, южноуральская степь!
Ранняя весна, недавно сошел снег, пахнет свежестью, сыростью, дождем… Надо еще выждать. Любой встречный заинтересуется, каким ветром занесло его с утра в степь. Он видит ложбинку, где склоны посуше, и ложится. Просыпается после полудня, когда солнце греет уже вовсю. Вскоре находит полевую дорогу. Хотя она и немощеная, но сухая, хорошо накатанная, — видно, по ней много ездят.
Вскоре его нагоняет грузовик. Джергер поднимает руку. Шофер, молодой парень с хитрыми черными глазами и в синем ватничке, распахивает дверцу кабинки и с интересом рассматривает незнакомца.
— Подвезти?
— Пожалуйста, — говорит Джергер.
— Добрый день. — Садитесь. Он ждет, пока Джергер сядет, и включает мотор.
— Вы куда? — спрашивает Джергер.
— А вам куда?
— Мне на станцию, — наугад говорит Джергер.
— Куда? — удивляется шофер. — Так это же в обратную сторону!
— А сколько до нее?
— Да километров двадцать!
— Я шел от нее и заблудился, — объясняет Джергер.
— Как так?
— Вылез на станции и пошел. И немножко запутался.
— А куда шли? — спрашивает шофер.
— Куда-нибудь. — Как “куда-нибудь”? — Я — журналист, — объясняет Джергер. — Хотелось побывать в этих местах, мне не нужен какой-нибудь определенный пункт.
— И пошли в степь?
— И пошел в степь.
— Эдак можно далеко зайти…
— Не рассчитал… — Джергер достает свой корреспондентский билет. — Вот мое удостоверение.
Шофер даже не взглядывает.
— На что оно мне!
— А вы куда? — снова спрашивает Джергер.
— В совхоз, в Завидово, — объясняет шофер.
— А это далеко?
— Километров двенадцать еще.
— Пожалуй, я выйду, — говорит Джергер.
— Я не думал, что так далеко.
— Вы же говорите, вам все равно! Едемте!
— Нет, я не думал, что так далеко, — упрямо повторяет Джергер. — Я не успею вернуться сегодня на станцию.
— Это конечно, — соглашается шофер и останавливает машину.
— Спасибо, — говорит Джергер и протягивает деньги.
— За что? — удивляется шофер. — Берите-берите!
— Ну спасибо…
В это время на дороге показывается встречная машина. Шофер машет рукой, и она останавливается.
— Генка, ты на станцию? — спрашивает шофер, поглядывая на Джергера.
— Ага.
— Захвати вот товарища.
— С полдороги?
— Да не рассчитал он…
— Пожалуйста!
Вокруг расстилается степь. Еще черная, парная, слегка пригретая солнцем. Это не просто тысячи акров распаханной земли, а живое пространство, имеющее свою неповторимую душу. Здешние русские парни, несущиеся на своих грузовиках, удивительно простодушны и тоже чем-то сродни своей степи. Джергер рассказывает Генке, что он корреспондент, что проездом ему хотелось побывать в Завидове, но вот не рассчитал времени, а Генка, в свою очередь, рассказывает что-то о Завидове и о себе… Так, за разговорами, они доезжают до станции.
Джергер и этому шоферу дает деньги, приобретает билет на ближайший поезд.
В ожидании поезда он заходит в уборную, рвет карту и бросает обрывки и компас в нечистоты. Без всяких приключений доезжает до узловой станции, пересаживается в московский поезд и через двое суток вылезает на Казанском вокзале.
Для того чтобы его появление выглядело естественнее, покупает чемодан, и не проходит нескольких часов, как он становится обладателем комфортабельного номера в одной из недавно выстроенных столичных гостиниц.
Все в порядке. Как будто никто им не интересуется. Да и с какой стати стали бы им интересоваться… Звонить из своего номера опасно. Джергер спускается в вестибюль. Там несколько телефонов-автоматов, но он не решается звонить даже оттуда.
Он выходит на улицу, ищет будку с телефоном-автоматом. Если даже разговоры Харбери подслушиваются, пусть попробуют угадать, с кем тот разговаривал!
Джергер набирает номер, который помнит лучше, чем “Отче наш…”. — Да! — слышит он негромкий, сипловатый голос. — Мистер Харбери? — Да! Джергер меняет интонацию — Билл, дружище, здорово! Это говорит Робби… Привет от Чарли! — Здравствуйте, Робби! — В голосе Харбери тоже появляются приветливые интонации. — Где вы пропали? Жду… Завтра в шесть часов у меня дома… Они обмениваются еще несколькими незначительными фразами.
Джергер выскальзывает из будки и спешит отойти подальше.
План их первой встречи разработан далеко от Москвы, и Харбери своевременно о нем осведомлен. По приезде в Москву Джергер звонит Харбери по его домашнему телефону, и тот называет день и час встречи. Место определено заранее. Теперь Джергер должен лишь свериться с расписанием и выбрать поезд, который подойдет к перрону станции Клязьма в названное Харбери время.
Северная железная дорога… Джергер должен находиться в поезде, идущем со стороны Загорска. В третьем вагоне с хвоста, на третьей скамейке от заднего входа, с правой стороны, у окна. В руке он должен держать коробку с папиросами “Казбек”.
Еще месяца за два до появления Джергера в Москве Харбери начал получать предписания: “Окажите полное содействие… Ознакомьте с условиями работы… Обеспечьте успех операции…” Формально Харбери подчинен генералу Доннове-ну. Военное разведывательное управление, вот кому он подчинен, и все остальные могут убираться ко всем чертям! А Джергер едет по заданию SSI. Но шифровка за шифровкой предлагала Харбери обеспечить успех операции… Шифровка за шифровкой: Джергер, Джергер, Джергер… Откуда он только взялся на его голову, этот Роберт Джергер?! Харбери даже не очень ясно представлял себе, кто кому будет подчинен: он Джергеру или наоборот.
Военное разведывательное управление и SSI действовали независимо друг от друга, но все это было до тех пор, пока во главе SSI не встал мистер Нобл. С его приходом все полетело вверх тормашками. Сперва он принялся только координировать деятельность смежных ведомств, а затем подмял всех под себя, и, как говорят, даже президент иногда не в силах противостоять его воле… Донновен ценит майора Харбери, но Харбери известно, что SSI считает его слишком осторожным и недостаточно расторопным… Попробовали бы они поработать с русскими! Они не понимают, что все испытанные средства, какие годны в любой другой стране, в России слишком часто дают осечку.
Лично Харбери предпочел бы действовать иначе, солидно, продуманно, спокойно, но… служба есть служба.
Поэтому все произошло так, как заранее было определено высшим начальством.
— В шесть часов, — сказал Харбери, — у меня дома.
Если его подслушивают, пусть поинтересуются, кто явится к нему домой!
Он с утра отправился в свой “офис”, в свою контору, или канцелярию, как говорят русские, и прямо оттуда поехал в своем “шевроле” в Клязьму. По дороге одна из попутных машин показалась ему подозрительной. Он велел Антонио — шофер у него из американских итальянцев — остановиться и пропустить голубую “Волгу” вперед. В ней ехали трое молодых людей. Харбери даже кивнул им, и один из них в ответ помахал рукой. Но в Клязьме эта машина не попалась больше ему на глаза.
Харбери отпустил Антонио и отправился на станцию.
Но когда в восемнадцать часов две минуты к перрону подошел поезд из Загорска, он лишь в самый последний момент вскочил в третий вагон. На третьей скамейке справа у окна сидел молодой человек. Ничем не примечательный молодой человек в кепи, в легком сером пальто. Сидел и посматривал в окно. Харбери подошел поближе. Левая рука лежит на колене, в руке папиросная коробка. “Казбек”!
Харбери наклоняется и слегка притрагивается к плечу этого человека… Узковатое лицо, серые глаза, белесые брови… Так вот он каков, этот Джергер! Не очень красивое, самое обыкновенное лицо, без каких-либо особых примет. Хорошее лицо для разведчика.
— У вас не найдется спички?
— Пойдемте, я тоже хочу курить, — небрежно произносит в ответ человек с папиросной коробкой.
Он поднимается и выходит вслед за Харбери в тамбур.
Там — трое каких-то парней и женщина с клеенчатой сумкой. Человек с папиросной коробкой раскрывает ее, достает папиросу, но Харбери папиросу не предлагает, тот достает сигарету. Человек с папиросной коробкой зажигает спичку, дает прикурить Харбери и закуривает сам.
— Гостиница “Москва”, номер пятьсот сорок три, завтра и послезавтра, после шести вечера, входите без стука и смотрите, чтобы никого не было в коридоре, — негромко скороговоркой произносит Харбери.
Понять его слова может только тот, кто их ждет. — Не угостите папироской? — нерешительно спрашивает один из парней, обращаясь к Джергеру.
Джергер раскрывает коробку, парень берет папиросу, благодарит…
Харбери уже нет в тамбуре. Осторожен этот майор! Джергер не успел даже как следует его разглядеть… “Ничего, мистер Харбери, ничего, завтра мы вас рассмотрим, завтра нам придется поговорить подольше! Гостиница “Москва”, пятьсот сорок три, после шести, и чтобы никого в коридоре… А пока что желаю вам счастливого возвращения!”
Глава 4. Особая примета
Все шло, казалось, обычным порядком, ничего будто не изменилось, но это была ужасная жизнь!
Прежде Леночка просыпалась позже Марии Сергеевны, а теперь вставала раньше ее, крадучись, босиком выходила в переднюю, останавливалась у входной двери и прислушивалась… За дверью было тихо. Шла на кухню, готовила завтрак, ждала привычных звонков. Сперва звонила разносчица молока, немного погодя — продавщица из булочной. Обе женщины обслуживали их дом второй год, к ним привыкли, но теперь Леночка напряженно и подозрительно вглядывалась — может быть, с одной из них придет грозящая Марии Сергеевне опасность. Приходил молодой и веселый слесарь из “Мосгаза”. Леночка неотступно следовала за ним на кухню, недоверчиво следя за каждым его движением… Как-то вечером, когда Марии Сергеевны не было дома, забежала ее сослуживица. Против обыкновения Леночка не предложила ей посидеть, подождать, а, наоборот, зачем-то солгала, сказала, что мама придет поздно.
Каждый человек, который появлялся в доме Ковригиных, вызывал теперь у Леночки глухое раздражение, внутри у нее дрожал каждый нерв.
Ах какая это страшная вещь — подозрительность! Что может быть хуже недоверия? Трудно жить, когда ты не веришь окружающим тебя людям… Леночка не винила Королева, он выполнял свой долг, и, если она могла, она обязана была ему помочь. Но Леночка лишилась не только покоя, а чего-то более значительного: жизнь утратила для нее свою красоту, свою радость… Позавчера Мария Сергеевна вернулась домой с Григоровичем, одним из своих помощников по институту. Леночка знала его уже три года. Мария Сергеевна и Григорович продолжали какой-то деловой разговор. Нейтроны, мезоны, позитроны… Леночка плохо в этом разбиралась. Но она забеспокоилась — достаточно ли хорошо знает Мария Сергеевна Григоровича? Честный ли он человек? Ей даже показалось, что она уловила в его тоне скрытое недоброжелательство к Марии Сергеевне.
Через час он собрался уходить, прощался с Марией Сергеевной в передней.
Леночка прислушивалась к их голосам из своей комнаты.
— Подбираем на лето компанию, собираемся в Крым, пешком по Южному берегу, — похвастался Григорович. — Присоединяйтесь, Мария Сергеевна, не пожалеете!
Леночка стремительно вышла в переднюю.
— Мама не поедет ни в какой Крым, — чуть ли не выкрикнула она, не позволяя Марии Сергеевне раскрыть рот. — Я ее никуда не пущу. Мама поедет в санаторий…
В тот же день она встретилась с Королевым в кафе на Петровке. Это было уже их пятое свидание. Королев обычно звонил к вечеру, здоровался и назначал место встречи. Преимущественно это были какие-нибудь маленькие кафе. Впрочем, один раз он пригласил ее в кино.
Вернувшись домой, она даже поссорилась с Павликом.
— Где была? — поинтересовался Павлик.
Врать Леночка не любила.
— В кино.
Павлик удивился.
— Одна?
— Нет, не одна, — сказала Леночка таким тоном, что дальше лучше было не спрашивать. Мария Сергеевна только покачала головой, а Павлик обиделся и собрался домой. Леночка не стала его удерживать, она ведь ничего не могла ему объяснить.
В кафе на Петровке Леночка со всеми подробностями передала Королеву разговор Марии Сергеевны с Григоровичем, рассказала о предложении Григоровича участвовать в туристской поездке по Крыму. И тут же подумала: какие это все пустяки.
— Вы велели обо всем рассказывать, — проговорила она, оправдываясь. — Я, конечно, понимаю, это пустяки, ну а вдруг…
— Правильно-правильно, сообщать надо обо всем, — подбодрил ее Королев. — Но что касается Крыма, думаю, в этом предложении ничего опасного нет… И все-таки Леночке показалось, что Королев даже осуждает ее за мнительность, ждет от нее чего-то другого.
Встречи их продолжались вот уже около месяца. Уже кончалась весна, уже весь город оделся в зелень, москвичи переезжали на дачи, и в самом городе тут и там прямо на улицах возникали кафе под полотняными тентами… Марию Сергеевну огорчало изменившееся за последнее время отношение Леночки к Павлику, да и вообще какая-то странная перемена в дочери. А сама Леночка ни о чем не хотела рассказывать. Наоборот, она стала замкнутее, молчаливее, но внимательные материнские глаза замечают подчас то, чего не видят ни мужья, ни женихи, ни поклонники. Поздно вечером, перед сном, Мария Сергеевна зашла в комнату к дочери.
Та сидела за учебником.
— Ты знаешь, Леночка, я не вмешиваюсь в твои дела, это ни к чему не приводит, — заговорила Мария Сергеевна. — Но не очень-то порядочно не щадить близких людей.
— Это ты о Павлике? — мрачно спросила Леночка.
— Хотя бы.
— А что ему?
— Как “что”? — возмутилась Мария Сергеевна. — Жених он тебе или не жених?
— Слово-то какое… Фу! — попыталась отшутиться Леночка, уклоняясь от разговора. — Жених, невеста, приданое…
— Ладно-ладно, ты понимаешь, дело не в словах. Ты его еще любишь?
Леночка промолчала.
— Спрашиваю, любишь или нет?
— Люблю.
— Так надо о нем подумать, на нем лица нет.
Леночка опустила глаза.
— Ничего не случится. Крепче будет…
— Какая ты бесчувственная!
— Ах! У меня сейчас нет времени на чувства, у меня экзамены.
— Для Павлика нет времени или вообще?
— Вообще.
— Вижу, какие у тебя экзамены, то и дело пропадаешь по вечерам.
— У меня дела.
— О которых ты не можешь сказать ни матери, ни жениху?
— Опять это ужасное слово!
— Ты не отклоняйся…
— Придет время, скажу, а сейчас не могу, не имею права, слово дала…
Мария Сергеевна готова была вспылить, но сдержалась.
Уходя, уже на пороге она холодно сказала:
— Я тебя ни о чем не спрашиваю. Но на твоем месте я бы извинилась перед Павликом.
Леночка широко раскрыла глаза.
— Я буду извиняться?
— Но ведь не я же?
— Ни за что! — отрезала Леночка.
— Даже ради моего покоя? — холодно спросила Мария Сергеевна.
— Да я, может, беспокоюсь о твоем покое больше, чем ты думаешь! — вырвалось у Леночки. — Ничего-то ты, мамочка, не знаешь!
— И знать на этот раз не хочу, — сердито произнесла Мария Сергеевна и ушла к себе.
Она была уверена: пройдет несколько минут — и дочь прибежит к ней. Но Леночка не появлялась.
Ей хотелось пойти к матери, так она еще никогда с ней не разговаривала. Но нервы уже отказывали, Леночка боялась проговориться. Уткнувшись головой в подушку, она горько проплакала всю ночь. А Мария Сергеевна тоже провела эту ночь в тревоге и смущении. Она невольно заразилась тем нервическим состоянием, в котором находилась ее дочь.
Ах как дорого бы она дала, чтобы получше узнать, что происходит с Леночкой, и увидеть этого неизвестно откуда взявшегося человека, который так настойчиво вытесняет из сердца дочери Павлика. Но расспрашивать и допытываться было не в правилах Марии Сергеевны — Леночка была уже вполне самостоятельный человек и сама имела право решать свою судьбу. Павлик тоже, разумеется, заметил странные и неприятные для себя перемены в поведении Леночки. Он, как и прежде, появлялся у Ковригиных почти каждый вечер, но Леночка теперь уже не бывала такой веселой, такой “огорчительно беззаботной”, как о ней с шутливым укором отзывалась Мария Сергеевна. Случалось даже, что едва успевал Павлик прийти, как к Леночке кто-то звонил и она немедленно исчезала из дому.
С Леночкой следовало бы объясниться, это он понимал, но именно на это у него не хватало мужества, потому что, если бы Леночка вдруг призналась в том, что она его больше не любит, Павлику представлялось, что в этот миг солнце перестало бы для него светить и весь мир погрузился бы в холодную тьму.
Вот как жила семья Ковригиных, когда события приняли более сложный и стремительный оборот.
Как-то в первых числах июня вся семья сидела вечером в комнате Марии Сергеевны. Леночка сдала последний экзамен и благополучно перешла на четвертый курс. Они пили шипучее шампанское, заедали его вкусным тортом, который принес Павлик, и строили планы на отпуск, как вдруг позвонил телефон.
Мария Сергеевна сняла трубку.
— Простите за беспокойство, — услышала она знакомый голос. — Не откажите в любезности подозвать к телефону Елену Викторовну.
Мария Сергеевна сердито посмотрела на Леночку.
— Елена Викторовна, вас!
Хороший вечер испорчен! Леночка ответит сейчас своему таинственному знакомому какими-нибудь малозначащими словами, неестественно оживится и унесется из дому.
— Алло, — отозвалась Леночка.
— Добрый день, — произнес Королев.
— Здравствуйте…
Леночке очень не хотелось сегодня уходить, но что она могла поделать? Назвавшись груздем, полезай в кузов!
— Я вас слушаю…
— Добрый день, Елена Викторовна, — повторил Королев.
— Сегодня я вас никуда не приглашаю… У Леночки отлегло от сердца.
— Я хочу только предупредить: положение несколько осложнилось. Возможно, завтра нам понадобится ваша помощь. Поэтому я попрошу вас прийти завтра домой пораньше. Я позвоню вам между пятью и шестью. Вы меня поняли?
— Хорошо, — сказала Леночка.
— Я поняла вас…
— Да свиданья!
— До свиданья!
Она положила трубку и вернулась к столу.
— Ты идешь? — спросила Мария Сергеевна.
— Куда? — весело ответила Леночка.
— И не собираюсь!
— Слава богу, — облегченно сказала Мария Сергеевна, — взялась за ум!
— А я его и не теряла, — дерзко заметила Леночка и поцеловала мать.
Они хорошо провели этот вечер. Павлик оживился, стал рассказывать о своих изотопах, а Мария Сергеевна, что случалось не так уж часто, принялась читать своим приятным грудным голосом стихи, которые она любила и знала во множестве.
Пускай заманит и обманет,
— Не пропадешь, не сгинешь ты.
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты…
Ну что ж? Одной заботой боле,
— Одной слезой река шумней,
А ты все та же — лес, да поле,
Да плат узорный до бровей…
Утро следующего дня началось как обычно. Леночка проводила мать, потом пошла в институт, уточнила, когда и где ее группа будет проходить летнюю практику, уплатила комсомольские взносы, сдала книги в библиотеку, потом заехала на водную станцию; вода была еще холодная, почти никто не купался, но Леночка не удержалась, после купанья у нее разыгрался аппетит, она зашла в закусочную, съела порцию котлет, выпила бутылку кефира и ровно к пяти была дома. Королев позвонил около шести.
— Я прошу вас прийти туда же, где мы разговаривали в первый раз, — сказал он. — Приходите часам к восьми. Предупредите маму, что вы задержитесь. Оденьтесь понаряднее, может быть, нам придется зайти в одно место. Возможно, я запоздаю, но вы будьте аккуратны и обязательно дождитесь меня. Поняли?
— Быть к восьми и ждать вас, — по-военному повторила Леночка. — Чего ж тут не понять!
Королев, как всегда, говорил лаконично и точно, но голос его звучал как-то особенно многозначительно, и Леночке показалось, что на этот раз он собирается сообщить ей что-то очень важное.
Она тут же стала собираться. Поколебалась в выборе между двумя платьями — васильковым и серым, и выбрала серое: Мария Сергеевна уверяла, что оно особенно Леночке к лицу. Надела светлые модельные туфли.
Поправила волосы и даже слегка подкрасила губы. Часов около семи пришла Мария Сергеевна.
— Ты куда? — удивилась она парадному виду дочери.
— Нужно, — сказала Леночка.
— Ты меня сегодня скоро не жди.
— Опять? — упрекнула ее Мария Сергеевна. — А я-то вообразила, что ты образумилась.
— Опять, — подтвердила Леночка. — “Не образумлюсь… виноват, и слушаю, не понимаю…” — процитировала она нараспев Грибоедова, прикалывая перед зеркалом маленькую брошку.
— А что же сказать Павлику? — осведомилась Мария Сергеевна.
— Ничего. Если хочет, может подождать, но я, по всей вероятности, вернусь не скоро.
Мария Сергеевна пожала плечами и, рассерженная, ушла к себе в комнату.
В дверях Леночка столкнулась с Павликом.
— Ты куда это? — спросил он.
— На кудыкину гору… На свиданье.
— Нет, серьезно?
— А я не шучу. Что это за манера допрашивать: куда, куда?
— Ты не слишком вежлива, — упрекнул ее Павлик.
— Привыкай, у меня скверный характер.
Она пропустила Павлика в переднюю и вышла, хлопнув за собой дверью.
Увидев, что Мария Сергеевна дома, Павлик кинулся к ней.
— Не знаете, куда пошла Леночка?