И снова заговорил Флорин. Сейчас он был не король, не кукловод, дергающий за веревочки. Он был тот, что есть.
— Мы отправлялись на дело по приказу Кристиана Вольфа. Понимаете? Мы находили жертвы по его указанию. И били их все вместе, пока не надоест. А эта женщина в это время стояла рядом и ждала своей очереди. Да, иногда, конечно, она тоже участвовала в избиении. — Флорин сделал паузу и кивнул сам себе, точно вспоминая эту картину. — Но убивала всегда только она, поверь нам. Кроме одного случая, когда Кристиан не поладил с ее бывшим любовником, Коре. А так убивала всегда она. Мы проделывали только подготовительную работу, и больше ничего. Убийцей была она. Только она. И ей это нравилось!
— О господи! — простонал Ульрик. — Остановите же ее наконец! Как вы не понимаете! Торстен говорит правду.
Карл почувствовал перемену в общей атмосфере и в себе самом. Он видел, как Кимми медленно расстегивает свой рюкзачок, но от охватившей его слабости ничего не мог сделать. Трое в клетке затаили дыхание; Ассад уже понял, что сейчас произойдет, и из последних сил пытался встать.
И вот она нашла в рюкзаке то, что искала. Достала гранату и, сорвав чеку, зажала ее в руке.
— Ты, дружок, ничего плохого не сделала, — сказала она, глядя в глаза гиене. — Но с такой ногой тебе не выжить. Ты же сама понимаешь.
Она перевела взгляд на Карла и Ассада. Ульрик закричал, что ни в чем не виноват и готов понести заслуженное наказание, только, мол, помогите!
— Если вам дорога жизнь, — сказала она, — отойдите подальше. Быстрее!
Бормоча сам не зная что, Карл, как был, со связанными руками, отбежал в сторону. Пульс бился с бешеной скоростью.
— Ассад, сюда! — позвал он.
Тот ползком двинулся прочь от Кимми. Когда они оказались достаточно далеко, она сунула руку с гранатой в рюкзак, зашвырнула рюкзак сквозь решетку в самый дальний угол клетки и отскочила. Флорин сразу кинулся к нему, чтобы выкинуть за решетку, но в этот миг рюкзак взорвался. Все помещение обратилось в кромешный ад, наполненный криками испуганных животных и нескончаемым грохочущим гулом.
Взрывная волна отбросила Карла и Ассада на кучу маленьких клеток; те свалились им на голову и послужили спасением, ибо в следующий миг на них обрушился целый водопад стеклянных осколков.
Наконец пыль улеглась. Оглушенный криками животных, Карл ничего не слышал, но почувствовал, как его ногу под кучей железных обломков нащупала рука Ассада.
Вытащив шефа и убедившись, что с ним все в порядке, сириец сообщил, что он тоже цел и невредим. Затем он освободил руки Карла от скотча.
Их глазам предстало ужасное зрелище. Там, где раньше стояла клетка, остались искореженные железные прутья и разбросанные части тел. Отдельно торс, рядом оторванные руки и ноги. Остекленевшие глаза на мертвых лицах.
Карл много чего повидал в жизни, но с таким еще не сталкивался. Раньше, когда он прибывал на место преступления в сопровождении техников, кровь на безжизненных телах уже успевала застыть. Здесь же еще видна была грань, отделяющая жизнь от смерти.
— Где она? — спросил Карл, отвернувшись от того, что когда-то было клеткой из нержавеющей стали и тремя живыми людьми. Техническому отделу тут хватит работы.
— Не знаю, — сказал Ассад. — Может, лежит там где-нибудь.
Он помог Карлу подняться на ноги; руки болтались, будто не имели к нему никакого отношения, и он их совсем не чувствовал — не считая боли в раненом плече.
— Давай выйдем отсюда, — предложил Карл.
Вдвоем они направились к дверному проему, откуда лился свет.
Там она их и ждала — с растрепанной, покрытой пылью головой и таким взглядом, в котором, казалось, соединилось все горе и страдание, какое только существует на свете.
Чернокожим работникам они велели расходиться, успокоив, что с них никто не спросит за случившееся и бояться нечего, надо только позаботиться о животных и заняться тушением пожара. Над стеклянным зданием уже поднимались угрожающие клубы черного дыма; мужчины угрюмо смотрели на это, женщины прижимали к себе детей.
Затем кто-то из них что-то крикнул другим, и работа закипела.
Кимми добровольно пошла за Ассадом и Карлом, даже показала тропинку к противопожарной просеке и кнопки, открывающие калитку. В немногих словах она объяснила, как пройти по лесным тропинкам, озаренным неяркими проблесками солнца, чтобы выйти к железнодорожному полотну.
— Делайте со мной, что хотите, — сказала она с самого начала. — Жить мне уже недолго. Я знаю свою вину. Мы пойдем на станцию. У меня там осталась сумка. Я все записала на бумаге. Там сказано все, что я помню.
Стараясь идти с ней в ногу, Карл рассказал про найденный тайник и про неизвестность, с которой столько лет пришлось жить многим людям. Теперь правда выйдет наружу. Кимми слушала, как он говорил ей о горе людей, потерявших своих близких, о глубоких душевных ранах, которые остались у родителей, ничего не знающих о гибели своего ребенка, у детей, у которых без вести пропали родители. Он говорил ей о незнакомых людях, объясняя, что пострадали не только сами жертвы.
Она просто шла впереди, вяло свесив руки; на лице у нее было замкнутое выражение, и казалось, все это не доходит до ее сознания. Сломанный палец торчал, как палка. По всему было видно, что убийство тех троих положило конец и ее жизни. Она сама так сказала.
Такие люди, как она, в тюрьме долго не живут. Карлу это подсказывало чутье.
К железнодорожному полотну они вышли метрах в ста от платформы. На этом участке рельсы тянулись по прямой, как линейка.
— Я вам покажу, где моя сумка, — сказала Кимми, направляясь к кустам возле самого полотна.
— Не поднимай, я сам понесу. — Ассад оттеснил ее в сторону.
Взяв сумку, он пронес ее оставшиеся до платформы двадцать метров, далеко отставив руку, словно внутри таилось нечто очень опасное.
Добрый старый Ассад!
Дойдя до платформы, он расстегнул молнию и, невзирая на протесты хозяйки, перевернул сумку вверх дном. Внутри действительно оказалась тетрадка, и беглый осмотр подтвердил, что она густо исписана текстом с указанием мест, событий и дат. Просто невероятно!
Потом Ассад взял маленький полотняный сверточек и потянул за кончик. Женщина охнула и схватилась за голову.
То же самое сделал и Ассад, когда увидел содержимое свертка: крошечного мумифицированного человечка с пустыми глазницами, черной головкой и растопыренными пальчиками, одетого в крошечное кукольное платьице.
Кимми кинулась к детскому трупику и прижала его к груди; они даже не пытались ей помешать.
— Милле, родная моя! Все хорошо. Мама здесь, мама тебя больше никогда не оставит! — рыдала женщина. — Мы всегда будем вместе. Мама подарит тебе маленького мишку, и мы будем играть с тобой каждый день!
Карлу ни разу не довелось пережить то безграничное чувство любви, которое овладевает человеком, когда он впервые держит на руках родное существо, только что появившееся на свет, однако сопереживать ему он был вполне способен. Глядя на Кимми, он почувствовал, как защемило сердце.
Сунув раненую руку в нагрудный карман, он выудил маленького мишку, найденного в тайнике, и протянул Кимми.
Она не проронила ни слова, только замерла, не сводя глаз с игрушки. Приоткрыла губы, склонила набок голову, скривила рот и так застыла: неясно было, то ли она радуется, то ли сейчас заплачет.
Ассад стоял рядом с непривычно растерянным видом, нахмуренный и притихший.
Наконец Кимми несмело протянула руку за медвежонком. Едва она ощутила его у себя на ладони, с нее мигом сняло судорожную напряженность; она облегченно вздохнула всей грудью и откинула голову.
Карл вытер хлюпающий нос и поспешил отвести взгляд, чтобы не расплакаться. На глаза ему попалась группа пассажиров, ожидавших поезда, затем он взглянул на навес в конце платформы, где стоял его служебный автомобиль. С другой стороны приближался поезд.
Затем он снова посмотрел на женщину. Ее дыхание успокоилось, она стояла прижимая к груди и младенца и игрушку.
— Ну вот! — сказала она и вздохнула так, словно с этим вздохом сбросила с души годами давившую тяжесть. — Теперь голоса совсем замолчали. Они ушли!
Жил-был принц; ни у кого не было столько хороших книг, как у него; он мог прочесть в них обо всем на свете, обо всех странах и народах, и все было изображено в них на чудесных картинках. Об одном только не было сказано ни слова: о том, где находится Райский сад, а вот это-то как раз больше всего и интересовало принца.
Кимми улыбнулась, хотя по щекам ее струились слезы; она подняла взгляд к небесам, весь ее облик излучал огромную, необъяснимую умиротворенность.
— Ах, Милле, дорогая моя! Теперь есть только ты и я. Это и вправду сбылось.
Сияя радостью облегчения, она закружилась в танце, держа на руках ребенка и словно не ступая по земле, а с каждым шагом воспаряя все выше и выше. До поезда оставалось метров десять; и вдруг ноги так же легко поднесли Кимми к краю платформы, и она ступила за край. В последний миг ошарашенный Карл встретился с ней глазами: в них сияли благодарность и умиротворение. Раздался предостерегающий крик Ассада, но было поздно.
Когда он был еще ребенком и только что принимался за азбуку, бабушка рассказывала ему, что каждый цветок в Райском саду — сладкое пирожное, а тычинки налиты тончайшим вином; в одних цветах лежит история, в других — география или таблица умножения; стоило съесть такой цветок-пирожное и урок выучивался сам собой. Чем больше, значит, кто-нибудь ел пирожных, тем больше узнавал из истории, географии и арифметики!
— Только мы с тобой, милая моя девочка, — сказала Кимми и откинула руку, будто крыло.
А через секунду раздался отчаянный визг тормозов, но она уже исчезла.
В то время принц еще верил всем таким рассказам, но по мере того как подрастал, учился и делался умнее, стал понимать, что в Райском саду должны быть совсем другие прелести.
Эпилог
— Ах, зачем Ева послушалась змия! Зачем Адам вкусил запретного плода! Будь на их месте я, никогда бы этого не случилось, никогда бы грех не проник в мир!
В сумерках через железнодорожный переезд и по дороге к усадьбе потянулись целые колонны машин с синими мигалками. Вся местность заполнилась мельканием проблесковых маячков и завыванием пожарных и полицейских сирен. Повсюду виднелись полицейские жетоны, машины спасательной службы, понаехало море журналистов с камерами, толпа любопытствующих живой стеной окружила места, где работала кризисная помощь. На железнодорожных путях не покладая рук трудились полицейские техники и спасатели. Народу собралось столько, что не протолкнуться.
У Карла еще не прошло головокружение, но рана в плече не кровоточила: о нем позаботились сотрудники Красного Креста. Зато душа болела по-прежнему, в горле стоял ком.
Так говорил он не раз и повторял то же самое теперь, когда ему было уже семнадцать лет; Райский сад заполнял все его мысли.
Устроившись на скамейке под навесом платформы, он листал записки Кимми. В них безжалостно и с беспощадной честностью рассказывалось о деяниях группы. О нападении на брата и сестру в Рёрвиге, которые подвернулись группе чисто случайно. Они нарочно, чтобы унизить, раздели убитого мальчика. О братьях-близнецах с отрезанными пальцами. О супругах, пропавших в море. О Коре Бруно и Кюле Бассете. О длинной веренице животных и людей. Там было рассказано обо всем. И о том, что убивала их Кимми. Методы были различными. Очевидно, она много об этом знала. Было почти невозможно осознать, что все описанное проделывала та самая женщина, которая спасла их с Ассадом. Та самая, что исчезла под идущим составом вместе со своим ребенком.
Закурив, Карл дочитывал последние страницы. Здесь речь зашла о раскаянии — не по поводу Ольбека, а насчет Тины. Кимми нарочно дала ей слишком большую дозу; в описании ужасных сцен проглядывала нежность, своего рода сочувствие и жалость, которых не внушали ей прочие жертвы. Кимми говорила «прощай» своей подруге, погружавшейся в последний кайф.
Раз пошел он в лес один-одинешенек, — он очень любил гулять один. Дело было к вечеру; набежали облака, и полил такой дождь, точно небо было одною сплошною плотиной, которую вдруг прорвало и из которой зараз хлынула вся вода; настала такая тьма, какая бывает разве только ночью на дне самого глубокого колодца. Принц то скользил по мокрой траве, то спотыкался о голые камни, торчавшие из скалистой почвы; вода лила с него ручьями; на нем не оставалось сухой нитки. То и дело приходилось ему перебираться через огромные глыбы, обросшие мхом, из которого сочилась вода. Он уже чуть не падал от усталости, как вдруг услыхал какой-то странный свист и увидел перед собой большую освещенную пещеру. Посреди пещеры был разведен огонь, над которым можно было изжарить целого оленя, да так оно и было: на вертеле, укрепленном между двумя срубленными соснами, жарился огромный олень с большими ветвистыми рогами. У костра сидела пожилая женщина, такая крепкая и высокая, словно это был переодетый мужчина, и подбрасывала в огонь одно полено за другим.
Да уж, средства массовой информации душу бы продали за эту тетрадочку. А если бы стали известны подельники Кимми, то котировки акций на бирже упали бы ниже самой низкой отметки.
— Возьмешь это с собой в управление и немедленно снимешь копии! — Карл вручил рукопись Ассаду.
— Войди, — сказала она. — Сядь у огня и обсушись.
Тот кивнул. Эпилог драмы обещал быть бурным, но коротким. Из компании обвиняемых в живых остался только один, да и тот давно сидит в тюрьме; властям предстоит в основном известить несчастных родственников и честно распределить громадные суммы возмещения из наследия Прама, Флорина и Дюббёля-Йенсена, которые будут заявлены в судебных исках.
Обнявшись на прощание с Ассадом, Карл отказался от помощи кризисного психолога, который было предлагал ему свое содействие. Слава богу, по этой части у него имеется свой персональный специалист.
— Здесь ужасный сквозняк, — сказал принц, подсев к костру.
— Я еду в Роскилле, а ты с техниками в управление. До завтра, Ассад! Тогда обо всем и поговорим, хорошо?
Ассад снова кивнул. Он и без того уже мысленно все расставил по полочкам.
— Ужо, как вернутся мои сыновья, еще хуже будет! отвечала женщина, — Ты ведь в пещере ветров; мои четверо сыновей — ветры. Понимаешь?
Дом на Фазанвей в Роскилле по-прежнему взирал на улицу мрачным фасадом: жалюзи опущены, внутри ни звука. По автомобильному радио рассказывали о бурных событиях в Эйльструпе и о задержании зубного врача, который, по мнению полиции, стоял за нападениями в центральном районе города. Его задержали при попытке нападения на женщину-полицейского в гражданской одежде на площади Николаи-пладс возле улицы Сторе Киркестреде. Интересно, на что рассчитывал этот кретин?
— А где твои сыновья?
Карл взглянул на часы и снова всмотрелся в темное здание. Он знал, что пожилые люди рано ложатся, но сейчас было еще только половина восьмого.
Посмотрев еще раз на таблички с надписями «Арнольд и Иветта Ларсен» и «Марта Йоргенсен», он нажал на звонок. И не успел еще отнять палец от кнопки, как дверь открылась и на пороге показалась хрупкая женщина в тоненьком кимоно, поеживаясь от холода.
— На глупые вопросы не легко отвечать! — сказала женщина. — Мои сыновья не на помочах ходят! Играют, верно, в лапту облаками, там, в большой зале!
— Да? — произнесла она заспанным голосом, растерянно вглядываясь в Карла.
— Простите, фру Ларсен. Я Карл Мёрк, полицейский. Тот, что недавно к вам приходил. Вы помните меня?
И она указала пальцем на небо.
— Да-да, помню. — Она кивнула.
— Я принес хорошую новость и хотел бы лично сообщить ее Марте. Мы нашли убийцу ее детей, и можно сказать, что справедливость восторжествовала в полной мере.
— Вот как! — сказал принц. — Вы выражаетесь несколько резко, не так, как женщины нашего круга, к которым я привык.
— Ах! — Женщина вдруг вздохнула и прижала руку к груди. — Какая жалость! Я должна была позвонить. — Она улыбнулась, с грустью и словно бы извиняясь. — Я действительно очень сожалею, что из-за меня вам пришлось ходить напрасно. Но Марта умерла — в тот же вечер после вашего прихода. Разумеется, вы тут ни при чем, это не ваша вина. Просто у нее кончились силы.
Она положила ладонь на руки Карла.
— Да тем, верно, и делать-то больше нечего! А мне приходится быть резкой и суровой, если хочу держать в повиновении моих сыновей! А я держу их в руках, даром что они у меня упрямые головы! Видишь вон те четыре мешка, что висят на стене? Сыновья мои боятся их так же, как ты, бывало, боялся пучка розог, заткнутого за зеркало! Я гну их в три погибели и сажаю в мешок без всяких церемоний! Они и сидят там, пока я не смилуюсь! Но вот один уж пожаловал!
— Но все равно спасибо! Я уверена, она бы несказанно обрадовалась.
После этого Карл довольно долго сидел в машине, глядя на Роскилле-фьорд. От городских фонарей по воде протянулись длинные дорожки. При других обстоятельствах это зрелище могло бы принести в душу мир, но сейчас Карл не находил покоя.
Это был Северный ветер. Он внес с собой в пещеру леденящий холод, поднялась метель, и по земле запрыгал град. Одет он был в медвежьи штаны и куртку; на уши спускалась шапка из тюленьей шкуры; на бороде висели ледяные сосульки, а с воротника куртки скатывались градины.
«Всегда надо все делать вовремя!» — непрестанно вертелось у него в голове. А то ведь потом вдруг оказывается, что время вышло и уже поздно.
Если бы только это случилось на пару недель раньше, Марта Йоргенсен могла бы умереть в сознании, что погубителей ее детей больше нет на свете. Какое бы это принесло ей утешение! И Карлу было бы спокойно на душе от сознания, что она это знает.
— Не подходите сразу к огню! — сказал принц. — Вы отморозите себе лицо и руки!
Все нужно делать вовремя.
— Отморожу! — сказал Северный ветер и громко захохотал. — Отморожу! Да лучше мороза, по мне, нет ничего на свете! А ты что за кислятина? Как ты попал я пещеру ветров?
Он снова взглянул на часы и взял мобильник. Долго смотрел на кнопки, прежде чем набрать номер.
— Он мой гость! — сказала старуха, — А если тебе этого объяснения мало, можешь отправляться в мешок! Понимаешь?
— Клиника спинномозговых повреждений! — откликнулись в трубке. На заднем плане слышен был звук телевизора, включенного на полную мощность, доносились слова «Эйльструп», «Голубиная роща» и «Голубиное болото», а также «проведена акция по спасению большого числа животных».
Угроза подействовала, и Северный ветер рассказал, откуда он явился и где пробыл почти целый месяц.
И здесь то же самое.
— Это говорит Карл Мёрк, друг Харди Хеннингсена. Будьте добры, передайте ему, что я завтра приду.
— Я прямо с Ледовитого океана! — сказал он. — Был на Медвежьем острове, охотился на моржей с русскими промышленниками. Я сидел и спал на руле, когда они отплывали с Нордкапа; просыпаясь время от времени, я видел, как под ногами у меня шныряли буревестники. Презабавная птица! Ударит раз крыльями, а потом распластает их, да так и держится на них в воздухе долго-долго!..
— Я бы с удовольствием, но он сейчас спит.
— Хорошо, но, пожалуйста, скажите ему это сразу, как только он проснется.
— Нельзя ли покороче! — сказала мать. — Ты, значит, был на Медвежьем острове, что же дальше?
Кусая губы, Карл снова устремил взгляд на фьорд. Более серьезного решения ему не приходилось принимать еще никогда в жизни.
И тут его начали одолевать сомнения, в груди защемило.
Он перевел дыхание, набрал следующий номер и стал ждать. Секунды показались ему годами. Наконец в трубке раздался голос Моны Ибсен.
— Да, был. Там чудесно! Вот так пол для пляски! Ровный, гладкий, как тарелка! Повсюду рыхлый снег пополам со мхом, острые камни да остовы моржей и белых медведей, покрытые зеленой плесенью, — ну, словно кости великанов! Солнце, право, туда никогда, кажется, и не заглядывало. Я слегка подул и разогнал туман, чтобы рассмотреть какой-то сарай; оказалось, что это было жилье, построенное из корабельных обломков и покрытое моржовыми шкурами, вывернутыми наизнанку; на крыше сидел белый медведь и ворчал. Потом я пошел на берег, видел там птичьи гнезда, а в них голых птенцов; они пищали и разевали рты; я взял да и дунул в эти бесчисленные глотки — небось живо отучились смотреть разинув рот! У самого моря играли, будто живые кишки или исполинские черви с свиными головами и аршинными клыками, моржи!
— Здравствуй, Мона. Это Карл, — сказал он. — Прости, что в прошлый раз так получилось.
— Да ну, какая ерунда!
— Славно рассказываешь, сынок! — сказала мать. — Просто слюнки текут, как послушаешь!
По ее голосу ему показалось, что она действительно так думает.
— Я уже слышала, что сегодня произошло. Все телевизионные каналы только об этом и говорят. И тебя я там видела, даже не один раз. Ты серьезно ранен? Там все время об этом твердят. Где ты сейчас?
— Ну, а потом началась ловля! Как всадят гарпун моржу в грудь, так кровь и брызнет фонтаном на лед? Тогда и я задумал себя потешить, завел свою музыку и велел моим кораблям — ледяным горам — сдавить лодки промышленников. У! Вот пошел свист и крик, да меня не пересвистишь! Пришлось им выбрасывать убитых моржей, ящики и снасти на льдины? А я вытряхнул на них целый ворох снежных хлопьев и погнал их стиснутые льдами суда к югу — пусть похлебают солененькой водицы! Не вернуться им на Медвежий остров!
— Сижу в машине и гляжу на Роскилле-фьорд.
— С тобой все в порядке?
— Так ты порядком набедокурил! — сказала мать.
— Нет. Не могу сказать, что со мной все в порядке.
— Я сейчас же выезжаю к тебе. Пожалуйста, сиди там спокойно и никуда не двигайся. Оставайся на месте. Гляди на воду и постарайся успокоиться. Не успеешь оглянуться, как я приеду. Скажи точно, где ты находишься, и я скоро буду с тобой.
— О добрых делах моих пусть расскажут другие! — сказал он. — А вот и брат мой с запада! Его я люблю больше всех: он пахнет морем и дышит благодатным холодком.
Он вздохнул. Как же приятно это слышать!
— Нет-нет! — сказал он и на секунду позволил себе улыбнуться. — Пожалуйста, не беспокойся за меня, я не в том смысле. Просто мне нужно обсудить с тобой одну вещь. Самому мне, кажется, тут не разобраться. Не могла бы ты приехать ко мне домой? Я был бы очень, очень рад.
— Так это маленький зефир? — спросил принц.
Он приложил все усилия: сплавил Йеспера, снабдив его деньгами на «Пиццерию ди Рома» и кинотеатр «Аллерёд», да так, чтобы хватило на двоих, а после кино еще и на шаурму в ларьке возле станции. Позвонил в видеосалон и попросил Мортена, чтобы тот после работы шел прямо к себе в подвал.
— Зефир-то зефир, только не из маленьких! — сказала старуха. — В старину и он был красивым мальчуганом, ну, а теперь не то!
Потом сварил кофе и вскипятил чайник. Прибрал диван и навел невиданную красоту на журнальном столике.
Западный ветер выглядел дикарем; на нем была мягкая, толстая, предохраняющая голову от ударов и ушибов шапка, а в руках палица из красного дерева, срубленного в американских лесах, на другую он бы не согласился.
Мона села к нему на диван, вся внимание, и, сложив руки, стала слушать. Ловила каждое слово и кивала, если пауза слишком затягивалась, но сама не произносила ни слова, пока он не выговорился полностью.
— Где был? — спросила его мать.
— Ты хочешь ухаживать за Харди у себя на дому, но боишься.
— В девственных лесах, где между деревьями повисли целые изгороди из колючих лиан, а во влажной траве лежат огромные ядовитые змеи и где, кажется, нет никакой надобности в человеке! — отвечал он.
— Что ж ты там делал?
Наконец он замолчал.
— Знаешь что? — спросила она.
— Смотрел, как низвергается со скалы большая, глубокая река, как поднимается от нее к облакам водяная пыль, служащая подпорой радуге. Смотрел, как переплывал реку дикий буйвол; течение увлекало его с собой, и он плыл вниз по реке вместе со стаей диких уток, но те вспорхнули перед самым водопадом, а буйволу пришлось полететь головой вниз; это мне понравилось, и я учинил такую бурю, что вековые деревья поплыли по воде и превратились в щепки.
— И это все? — спросила старуха.
Как при замедленной съемке, Карл ощущал каждое свое движение. На то, чтобы всего лишь помотать головой, ему потребовалась целая вечность. Легкие раздувались, словно кузнечные мехи. Ему не хотелось знать, что она имела в виду, когда спросила: «Знаешь что?» Ему хотелось вечно сидеть здесь вот так, молча глядя на эти губы, которые ему до смерти хотелось целовать. Ведь если он даст ответ, ее аромат и внимательный взгляд, которые он сейчас ощущал как самую реальную реальность, очень быстро отойдут в область воспоминаний.
— Нет, не знаю, — наконец нерешительно вымолвил он.
— Еще я кувыркался в саваннах, гладил диких лошадей и рвал кокосовые орехи! О, у меня много о чем найдется порассказать, но не все же говорить, что знаешь. Так- то, старая!
Она дотронулась до его руки, потом склонилась к нему так близко, что их дыхание смешалось.
— Ты просто замечательный человек! — сказала она.
И он так поцеловал мать, что та чуть не опрокинулась навзничь; такой уж он был необузданный парень.
«Ты чудо!» — только успел подумать Карл, когда вдруг зазвонил телефон.
Затем явился Южный ветер в чалме и развевающемся плаще бедуинов.
— Экая у вас тут стужа! — сказал он и подбросил в костер дров. — Видно, что Северный первым успел пожаловать!
— Здесь такая жарища, что можно изжарить белого медведя! — возразил тот.
— Сам-то ты белый медведь! — сказал Южный.
— Что, в мешок захотели? — спросила старуха. Садись-ка вот тут на камень да рассказывай, откуда ты.
Вот теперь я действительно была раздражена, рассержена. На мгновение утратила дар речи.
— Из Африки, матушка, из земли кафров! — отвечал Южный ветер, — Охотился на львов с готтентотами! Какая трава растет там на равнинах! Чудесного оливкового цвета! Сколько там антилоп и страусов! Антилопы плясали, а страусы бегали со мной наперегонки, да я побыстрее их на ногу! Я дошел и до желтых песков пустыни — она похожа на морское дно. Там настиг я караван. Люди зарезали последнего своего верблюда, чтобы из его желудка добыть воды для питья, да немногим пришлось им поживиться! Солнце пекло их сверху, а песок поджаривал снизу. Конца не было безграничной пустыне! А я принялся валяться по мелкому, мягкому песку и крутить его огромными столбами; вот так пляска пошла! Посмотрела бы ты, как столпились в кучу дромадеры, а купец накинул на голову капюшон и упал передо мною ниц, точно перед своим аллахом. Теперь все они погребены под высокой пирамидой из песка. Если мне когда-нибудь вздумается смести ее прочь, солнце выбелит их кости, и другие путники по крайней мере увидят, что тут бывали люди, а то трудно и поверить этому, глядя на голую пустыню!
– Разумеется, нет. – Я прокашлялась и повторила более четко: – Нет, не приставал.
— Ты, значит, только и делал одно зло! — сказала мать, Марш в мешок!
И не успел Южный ветер опомниться, как мать схватила его за пояс и упрятала в мешок; он было принялся кататься в мешке по полу, но она уселась на него, и ему пришлось лежать смирно.
– Если Элк попытается приставать к вам, дайте нам знать, – со всей серьезностью предупредили они. – Он может быть опасен.
— Бойкие же у тебя сыновья! — сказал принц.
– «Опасен»?! Он?
— Ничего себе! — отвечала она. — Да я умею управляться с ними! А вот и четвертый!
Я пыталась рассмеяться, но меня била дрожь.
Это был Восточный ветер, одетый китайцем.
Спасибо за заботу, но со мной он держался как истинный джентльмен.
— А, ты оттуда! — сказала мать, — Я думала, что ты был в Райском саду.
Об Элке рассказывают «тревожные вещи», сообщили они, в частности о его поведении по отношению к студенткам.
— Туда я полечу завтра! — сказал Восточный ветер. Завтра будет ведь ровно сто лет, как я не был там! Теперь же я прямо из Китая, плясал на фарфоровой башне, так что все колокольчики звенели! Внизу, на улице, наказывали чиновников; бамбуковые трости так и гуляли у них по плечам, а это все были мандарины от первой до девятой степени! Они кричали: «Великое спасибо тебе, отец и благодетель!» — про себя же думали совсем другое. А я в это время звонил в колокольчики и припевал: «Тзинг, тзанг, тзу!»
– Не то чтобы он оскорбил кого-то действием, но его поведение можно расценивать как угрожающее. Своего рода домогательство. Он показывает фотографии голых женщин. Но он достаточно умен, не позволяет себе больше того, что может сойти ему с рук.
Фотографии голых женщин! Какое упрощеное описание «Портретов смертных»!
— Шалун! — сказала старуха. — Я рада, что ты завтра отправляешься в Райский сад, это путешествие всегда приносит тебе большую пользу. Напейся там из источника Мудрости, да зачерпни из него полную бутылку водицы и для меня!
Меня вдруг обуяло бурное веселье: эти провинциальные следователи в штатском ничего не знали обо мне, о том, на что я способна, что мне приходится терпеть, но посмели вообразить, будто я боюсь преисполненного собственной важности напористого художника Элка или что они, раз у них есть дурацкие медные значки – символы власти, вправе давать мне советы.
Все, с меня хватит! Беседа окончена.
— Хорошо, — сказал Восточный ветер. — Но за что ты посадила в мешок брата Южного? Выпусти его! Он мне расскажет про птицу Феникс, о которой все спрашивает принцесса Райского сада. Развяжи мешок, милая, дорогая мамаша, а я подарю тебе целых два кармана, зеленого свежего чаю, только что с куста!
Я порывисто встала и проводила следователей к выходу. Прощаясь, они снова смехотворно серьезными голосами предупредили, чтобы я избегала всяких контактов с Элком и, если он попытается связаться со мной, немедленно поставила их в известность.
— Ну, разве за чай, да еще за то, что ты мой любимчик, так и быть, развяжу его!
– Разумеется! Так и поступлю – позвоню вам в ту же секунду. Огромное вам спасибо, господа полицейские! И папа тоже вам безмерно благодарен, ведь вы так стараетесь отыскать мою любимую сестру и вернуть ее нам целой и невредимой.
И она развязала мешок; Южный ветер вылез оттуда с видом мокрой курицы: еще бы, чужой принц видел, как его наказали.
Не дожидаясь их реакции на мой убийственный сарказм, острый, как отточенная бритва, я захлопнула дверь перед их ошеломленными лицами.
— Вот тебе для твоей принцессы пальмовый лист! — сказал он Восточному. — Я получил его от старой птицы Феникс, единственной в мире; она начертила на нем клювом историю своей столетней земной жизни. Теперь принцесса может прочесть обо всем, что ей захотелось бы знать. Птица Феникс на моих глазах сама подожгла свое гнездо и была охвачена пламенем, как индийская вдова! Как затрещали сухие ветки, какие: пошли от них дым и благоухание! Наконец пламя пожрало все, и старая птица Феникс превратилась в пепел, но снесенное ею яйцо, горевшее в пламени, как жар, вдруг лопнуло с сильным треском, и оттуда вылетел молодой Феникс. Он проклюнул на этом пальмовом листе дырочку: это его поклон принцессе!
— Ну, теперь пора нам подкрепиться немножко! — сказала мать ветров.
Глава 35
«Вечерний чай».
Все уселись и принялись за оленя. Принц сидел рядом с Восточным ветром, и они скоро стали, друзьями.
И все-таки однажды это произошло. В чудесный осенний день. Папа куда-то уехал по делам, у Лины был выходной, а я позвонила на почту и сказалась больной. И Элк явился в дом № 188 на Кайюга-авеню.
Только «на чай», предупредила я. Всего на час, не больше.
— Скажи-ка ты мне, — спросил принц у соседа, — что это за принцесса, про которую вы столько говорили, и где находится Райский сад?
Столь внимателен ко мне был Элк в последние недели: оставлял короткие записки в нашем почтовом ящике, заходил в отделение на Милл-стрит и терпеливо выстаивал очередь к моему окошку, несколько раз «случайно» столкнулся со мной на улице, что я, рассмеявшись, наконец-то уступила.
— Ого! — сказал Восточный ветер. — Коли хочешь побывать там, полетим завтра вместе! Но я должен тебе сказать, что со времен Адама и Евы там не бывало ни единой человеческой души! А что было с ними, ты, наверное, уж знаешь?
Жутко неловкая ситуация! Особенно когда этот длинноволосый художник-хиппи с бакенбардами прямо в своем заляпанном краской комбинезоне явился на почту, чтобы купить (еще один) комплект марок. Мои коллеги рты поразевали от изумления. Тот тип флиртует с… Джорджиной Фулмер? Ну и ну.
— Знаю! — сказал принц.
Я давно для себя решила, что дураки недостойны моего внимания. И треп этих невежественных кумушек тоже проигнорировала.
Настойчивость Элка поначалу раздражала, потом смешила, но, в сущности, я чувствовала себя польщенной. Я невольно вспоминала, как парни – то один, то другой – раз за разом «случайно» сталкивались после уроков с Маргаритой на улице, когда она училась в школе. Они были без ума от моей популярной сестры, а она их или игнорировала, или смеялась над ними, или время от времени отвечала согласием: да, хорошо, она пойдет с ними гулять.
М. была непредсказуема. Возможно, всякая красота непредсказуема, и поэтому желание уничтожить ее так неукротимо.
Но впервые мужчина домогался меня. Впервые в жизни я столкнулась с мужской настойчивостью.
— После того как они были изгнаны, — продолжал Восточный, — Райский сад ушел в землю, но в нем царит прежнее великолепие, по-прежнему светит солнце и в воздухе разлиты необыкновенные свежесть и аромат! Теперь в нем обитает королева фей. Там же находится чудно-прекрасный остров Блаженства, куда никогда на заглядывает Смерть! Сядешь мне завтра на спину, и я снесу тебя туда. Я думаю, что это удастся. А теперь не болтай больше, я хочу спать!
И все заснули.
Элк приглашал меня на обед или на ужин в историческое кафе «Аврора инн». В моей жизни это было первое такое приглашение, от которого (увы, выбора не было!) мне пришлось – неохотно – отказаться. Ведь новость о столь вопиющем выходе в свет мгновенно достигла бы ушей отца, и он не на шутку разозлился бы на дочь за то, что она, по всей видимости, встречается с предполагаемым местным «подозреваемым».
На заре принц проснулся, и ему сразу стало жутко: оказалось, что он уже летит высоко-высоко под облаками! Он сидел на спине у Восточного ветра, и тот добросовестно держал его, но принцу все-таки было боязно: они неслись так высоко над землею, что леса, поля, реки и моря казались нарисованными на огромной раскрашенной карте.
— Здравствуй, — сказал принцу Восточный ветер. — Ты мог бы еще поспать, смотреть-то пока не на что. Разве церкви вздумаешь считать! Видишь, сколько их? Стоят, точно меловые точки на зеленой доске!
Зеленою доской он называл поля и луга.
Бесполезно было бы объяснять отцу, что Элк при всем его мужском самомнении был джентльменом и относился ко мне уважительно. Что Элк в действительности признал во мне родственную душу, а между ним и Маргаритой духовного родства не существовало. Бесполезно было объяснять отцу, что Элк, конечно же, не был опасен, не представлял угрозы. Папа был чрезвычайно бдителен и с подозрением относился ко всем в Авроре. Был убежден, что половина людей, с которыми он сталкивался, знали об исчезновении Маргариты гораздо больше, чем о том говорили.
— Как это вышло невежливо, что я не простился с твоею матерью и твоими братьями! — сказал принц.
– Джорджина, если не ужин в «Аврора инн», тогда… быть может… прогуляемся у озера? Или покатаемся вокруг озера? – упрашивал Элк. – Такая чудесная осенняя погода не будет стоять вечно. Скоро наступит зима, и только самые безрассудные отважатся выползать из своих нор.
— Сонному приходится извинить! — сказал Восточный ветер, а они полетели еще быстрее; это было заметно по тому, как шумели под ними верхушки лесных деревьев, как вздымались морские волны я как глубоко ныряли в них грудью, точно лебеди, корабли.
Он говорил оживленным тоном – радостно, весело, бесшабашно, словно недавно выпил. Мне стало немного не по себе: этот странный разговор о норах имел какой-то мрачный подтекст.
Под вечер, когда стемнело, было очень забавно смотреть на большие города, в которых то там, то сям вспыхивали огоньки, — казалось, это перебегают по зажженной бумаге мелкие искорки, словно дети бегут домой из школы. И принц, глядя на это зрелище, захлопал в ладошки, но Восточный ветер попросил его вести себя потише да держаться покрепче — не мудрено ведь было и свалиться да повиснуть на каком-нибудь башенном шпиле.
Он хочет убедить меня, будто знает, где находится М. Где она похоронена – в какой-то норе…
Быстро и легко несся на своих могучих крыльях дикий орел, но Восточный ветер несся еще легче, еще быстрее; по равнине вихрем мчался казак на своей маленькой лошадке, да куда ему было угнаться за принцем!
Я нервно рассмеялась, чувствуя, как грудь сдавило от тревоги. Элк не отрывал от меня своих блестящих змеиных глаз. Это приводило в замешательство и волновало.
— Ну, вот тебе и Гималаи! — сказал Восточный ветер, Это высочайшая горная цепь в Азии, скоро мы доберемся и до Райского сада!
– Джорджина, нам с вами столько всего нужно сказать друг другу. В конце-то концов.
Он произнес это с шутливым упреком, словно я отрицала нечто абсолютно очевидное.
Не спорю, нам с Элком на удивление легко было вместе, мы общались непринужденно. Началось это еще в мастерской М. в колледже – с нашей первой встречи. Конечно, у нас была общая тема для разговора – М., но не только. В сущности, М. послужила отправной точкой для наших отношений.
Они свернули к югу, и вот в воздухе разлились сильный пряный аромат и благоухание цветов. Финики, гранаты и виноград с синими и красными ягодами росли здесь. Восточный ветер спустился с принцем на землю, и оба улеглись отдохнуть в мягкую траву, где росло множество цветов, кивавших им головками, как бы говоря: «Милости просим!»
Велик был соблазн прокатиться вместе с Элком вокруг озера, но нас могли увидеть и доложить об этом отцу. И даже любопытным следователям! Поэтому я, поддавшись порыву, пригласила Элка на чай к нам домой всего на час.
– Папы и домработницы нет дома. Мы будем одни.
— Мы уже в Райском саду? — спросил принц.
– Одни! Отлично.
Элк просиял от радости.
— Ну что ты! — отвечал Восточный ветер, — Но скоро попадем и туда! Видишь эту отвесную, как стена, скалу и в ней большую пещеру, над входом которой спускаются, будто зеленый занавес, виноградные дозы? Мы должны пройти через эту пещеру! Завернись хорошенько в плащ: тут палит солнце, но один шаг — и нас охватит мороз. У птицы, пролетающей мимо пещеры, одно крыло чувствует летнее тепло, а другое зимний холод!
Мое лицо опалил жар. Я совсем не собиралась говорить то, что сказала. «Одни» – не то слово, что я подразумевала.
— Так вот она, дорога в Райский сад! — сказал принц.
– Первый «вечерний чай» в моей жизни. – Элк подмигнул мне.
И они вошли в пещеру. Брр… как им стало холодно! Но, к счастью, ненадолго.
И вот благоуханным октябрьским днем ровно в половине пятого вечера Элк постучался в дверь нашего дома. Я в волнении ждала его где-то с трех часов.
Восточный ветер распростер свои крылья, и от них разлился свет, точно от яркого пламени. Нет, что это была за пещера! Над головами путников нависали огромные, имевшие самые причудливые формы каменные глыбы, с которых капала вода. Порой проход так суживался, что им приходилось пробираться ползком, иногда же своды пещеры опять поднимались на недосягаемую высоту, и путники шли точно на вольном просторе под открытым небом. Пещера казалась какою-то гигантскою усыпальницей с немыми органными трубами и знаменами, выточенными из камня.
Боялась, что Элк не придет, и боялась, что Элк придет.
— Мы идем в Райский сад дорогой смерти! — сказал принц, но Восточный ветер не ответил ни слова и указал перед собою рукою: навстречу им струился чудный голубой свет; каменные глыбы мало-помалу стали редеть, таять и превращаться в какой-то туман. Туман становился все более и более прозрачным, пока наконец не стал походить на пушистое белое облачко, сквозь которое просвечивает месяц. Тут они вышли на вольный воздух — чудный, мягкий воздух, свежий, как на горной вершине, и благоуханный, как в долине роз.
Первый сюрприз: Элк явился не в своем обычном замызганном комбинезоне, а в джинсах и куртке, которые довольно плотно облегали его бочкообразную фигуру. С шеи свисала на кожаном ремешке резная деревянная фигурка совы, по-видимому индейской работы. Держался он с небрежной развязностью, его седоватые волнистые волосы до плеч и бакенбарды отливали искусственным блеском.
Тут же струилась река; вода в ней спорила прозрачностью с самим воздухом. А в реке плавали золотые и серебряные рыбки, и пурпурово-красные угри сверкали при каждом движении голубыми искрами; огромные листья кувшинок пестрели всеми цветами радуги, а чашечки их горели желто-красным пламенем, поддерживаемым чистою водой, как пламя лампады поддерживается маслом. Через реку был переброшен мраморный мост такой тонкой и искусной работы, что, казалось, был сделан из кружев и бус; мост вел на остров Блаженства, на котором находился сам Райский сад.
Восточный ветер взял принца на руки и перенес его через мост. Цветы и листья пели чудесные песни, которые принц слышал еще в детстве, но теперь они звучали такою дивною музыкой, какой не может передать человеческий голос.
Нервничая, я смущенно поприветствовала его. Элк ступил в холл и заморгал, оглядываясь вокруг: явно был поражен размерами дома, а возможно, и мрачным величием его интерьера в тюдоровском стиле. Но, будучи художником, бунтарем, мачо до мозга костей и стойким противником всего буржуазного, он не мог удержаться от шутливых сардонических реплик.
А это что? Пальмы или гигантские папоротники? Таких сочных, могучих деревьев принц никогда еще не видывал. Диковинные ползучие растения обвивали их, спускались вниз, переплетались и образовывали самые причудливые, отливавшие по краям золотом и яркими красками гирлянды; такие гирлянды можно встретить разве только в заставках и начальных буквах старинных книг. Тут были и яркие цветы, и птицы, и самые затейливые завитушки. В траве сидела, блестя распущенными хвостами, целая стая павлинов.
– Так, так, мисс Джорджина Фулмер! Значит, вам и вашей сестре посчастливилось родиться в обеспеченной семье?
Да павлинов ли? Конечно павлинов! То-то что нет: принц потрогал их, и оказалось, что это вовсе не птицы, а растения, огромные кусты репейника, блестевшего самыми яркими красками! Между зелеными благоухающими кустами дрыгали, точно гибкие кошки, львы, тигры; кусты пахли оливками, а звери были совсем ручные; дикая лесная голубка, с жемчужным отливом на перьях, хлопала льва крылышками по гриве, а антилопа, вообще такая робкая и пугливая, стояла возле них и кивала головой, словно давая знать, что и она не прочь поиграть с ними.
Но вот появилась сама фея; одежды ее сверкали, как солнце, а лицо сияло такою лаской и приветливою улыбкой, как лицо матери, радующейся на своего ребенка. Она была молода и чудо как хороша собой; ее окружали красавицы девушки с блестящими звездами в волосах.
Восточный ветер подал ей послание птицы Феникс, и глаза феи заблистали от радости. Она взяла принца за руку и повела его в свой замок; стены замка были похожи на лепестки тюльпана, если их держать против солнца, ж потолок был блестящим цветком, опрокинутым вниз чашечкой, углублявшейся тем больше, чем дольше в него всматривались. Принц подошел к одному из окон, поглядел в стекло, и ему показалось, что он видит дерево познания добра и зла; в ветвях его пряталась змея, а возле стояли Адам и Ева.
При упоминании М. я чуть поморщилась, но сумела добродушно рассмеяться и дерзко, в духе молодой девицы с характером из романтической комедии, парировала:
— Разве они не изгнаны? — спросил принц.
– Вы правы, мы родились в обеспеченной семье. Так уж получилось. А могли бы родиться и в не обеспеченной семье.
Фея улыбнулась и объяснила ему, что на каждом стекле время начертало неизгладимую картину, озаренную жизнью: листья дерева шевелились, а люди двигались, — ну вот как бывает с отражениями в зеркале! Принц подошел к другому окну и увидал на стекле сон Иакова: с неба спускалась лестница, а по ней сходили и восходили ангелы с большими крыльями за плечами. Да, все, что было или совершилось когда-то на свете, по-прежнему жило и двигалось на оконных стеклах замка; такие чудесные картины могло начертать своим неизгладимым резцом лишь время.
Мне казалось, что мой ответ – верх остроумия, но Элк лишь снисходительно передернул плечами.
Фея, улыбаясь, ввела принца в огромный, высокий покой, со стенами из прозрачных картин, — из них повсюду выглядывали головки, одна прелестнее другой. Это были сонмы блаженных духов; они улыбались и пели; голоса их сливались в одну дивную гармонию; самые верхние из них были меньше бутонов розы, если их нарисовать на бумаге в виде крошечных точек. Посреди этого покоя стояло могучее дерево, покрытое зеленью, в которой сверкали большие и маленькие золотистые, как апельсины, яблоки. То было дерево познания добра и зла, плодов которого вкусили когда-то Адам и Ева. С каждого листика капала блестящая красная роса, — дерево точно плакало кровавыми слезами.
– Не извиняйтесь, Джорджина. Я тоже родился не в бедности – в среде верхушки американского среднего класса, но, когда мне исполнилось восемнадцать, без сожаления расстался с комфортом.
— Сядем теперь в лодку! — сказала фея. — Нас ждет там такое угощенье, что чудо! Представь, лодка только покачивается на волнах, но не двигается, а все страны света сами проходят мимо!
Не дожидаясь приглашения, Элк бесцеремонно прошел мимо меня и, заглянув в гостиную, тихо присвистнул.
И в самом деле, это было поразительное зрелище; лодка стояла, а берега двигались! Вот показались высокие снежные Альпы с облаками и темными сосновыми лесами на вершинах, протяжно-жалобно прозвучал рог, и раздалась, звучная песня горного пастуха. Вот над лодкой свесились, длинные гибкие листья бананов; поплыли стаи черных как смоль лебедей; показались удивительнейшие животные и цветы, а вдали поднялись голубые горы; это была Новая Голландия, пятая часть света. Вот послышалось пение жрецов, и под звуки барабанов и костяных флейт закружились в бешеной пляске толпы дикарей. Мимо проплыли вздымавшиеся к облакам египетские пирамиды, низверженные колонны и сфинксы, наполовину погребенные в песке. Вот осветились северным сиянием потухшие вулканы севера. Да, кто бы мог устроить подобный фейерверк? Принц был вне себя от восторга: еще бы, он-то видел ведь во сто раз больше, чем мы тут рассказываем.
— И я могу здесь остаться навсегда? — спросил он.
– Что это здесь у вас? Антиквариат? Резная мебель из красного дерева? Восточный ковер? Прямо как в музее.
— Это зависит от тебя самого! — отвечала фея. — Если ты не станешь добиваться запрещенного, как твой прародитель Адам, то можешь остаться здесь навеки!
— Я не дотронусь до плодов познания добра и зла! сказал принц. — Тут ведь тысячи других прекрасных плодов!
– Ну, вообще-то, мы редко бываем в этой комнате…
— Испытай себя, и если борьба покажется тебе слишком тяжелою, улетай обратно с Восточным ветром, который вернется сюда опять через сто лет! Сто лет пролетят для тебя, как сто часов, но это довольно долгий срок, если дело идет о борьбе с греховным соблазном. Каждый вечер, расставаясь с тобой, — буду я звать тебя: «Ко мне, ко мне!» Стану манить тебя рукой, но ты не трогайся с места, не иди на мой зов; с каждым шагом тоска желания будет в тебе усиливаться и наконец увлечет тебя в тот покой, где стоит дерево познания добра и зла. Я буду спать под его благоухающими пышными ветвями, и ты наклонишься, чтобы рассмотреть меня поближе; я улыбнусь тебе, и ты поцелуешь меня… Тогда Райский сад уйдет в землю еще глубже и будет для тебя потерян. Резкий ветер будет пронизывать тебя до костей, холодный дождь мочить твою голову; горе и бедствия будут твоим уделом!
– Оно и видно. Попахивает формальдегидом.
Казалось, он без конца грубит. Я стояла и смотрела ему в спину, и ощущение было такое, будто я по глупости открыла дверь и теперь не знаю, как ее закрыть. Неужели я первый раз в жизни пригласила в отчий дом друга? Мужчину?
— Я остаюсь! — сказал принц.
Поздно, Джорджина. Только дурой себя выставишь.
Восточный ветер поцеловал принца в лоб и сказал:
…и впрямь опрометчивая дура.
— Будь тверд, и мы свидимся опять через сто лет! Прощай, прощай!
Я не предлагала Элку посмотреть дом, пальцем не пошевелила, чтобы включить свет в сумрачных помещениях первого этажа, а он, все так же бесцеремонно, уже направился к следующей комнате, которую мама величала «салоном». С любопытством оглядел картины в рамах на стенах, толстый китайский ковер, диваны и стулья с бархатной обивкой, фортепиано «Стейнвей».
И Восточный ветер взмахнул своими большими крылами, блеснувшими, как зарница во тьме осенней ночи пли как северное сияние во мраке полярной зимы.
— Прощай! Прощай! — запели все цветы и деревья. Стаи аистов и пеликанов полетели, точно развевающиеся ленты, проводить Восточного ветра до границ сада.
– Боже! Какой роскошный рояль. Настоящий? – Он резко поднял крышку на клавиатуре, которую не открывали много лет, нажал на одну клавишу, на другую, огласив комнату скрипучими звуками. – Расстроен.
— Теперь начнутся танцы! — сказала фея. — Но на закате солнца, танцуя с тобой, я начну манить тебя рукой и звать: «Ко мне! Ко мне!» Не слушай же меня! В продолжение ста лет каждый вечер будет повторяться то же самое, но ты с каждым днем будешь становиться все сильнее и сильнее и под конец перестанешь даже обращать на мой зов внимание. Сегодня вечером тебе предстоит выдержать первое испытание! Теперь ты предупрежден!
Я прикусила губу, чтобы не пролепетать в оправдание какую-нибудь глупость. Вот скажите, в чем секрет власти нахрапистых мужланов? Наглые грубияны, они всем остальным внушают чувство незащищенности, вынуждают извиняться за то, что мы их разочаровываем. И какое мне дело до того, что пианино М. расстроено?
И фея повела его в обширный покой из белых прозрачных лилий с маленькими, игравшими сами собою, золотыми арфами вместо тычинок. Прелестные стройные девушки в прозрачных одеждах понеслись в воздушной пляске и запели о радостях и блаженстве бессмертной жизни в вечно цветущем Райском саду.
– Вы играете на фортепиано, Джорджина?
Но вот солнце село, небо засияло, как расплавленное золото, и на лилии упал розовый отблеск. Принц выпил пенистого вина, поднесенного ему девушками, и почувствовал прилив несказанного блаженства. Вдруг задняя стена покоя раскрылась, и принц увидел дерево познания добра и зла, окруженное ослепительным сиянием, из-за дерева неслась тихая, ласкающая слух песня; ему почудился голос его матери, певшей: «Дитя мое! Мое милое, дорогое дитя!»