– Да, действительно, вы правы.
– Вот! И я испугался… Смерти испугался! Чего ради? В мои годы? Запаниковал… Это я-то, полковой разведчик, старший сержант Михайлишин! Да какой я после этого… тьху! Ходил в штыковую – не боялся, \"языка\" брал – не боялся, сколько раз прикрывал отход разведгруппы – не боялся! А теперь вот… струсил… По ночам не сплю… дверь на замке! Водку… пью… Стыдно… Стыдно! Опустился! И ничего, ничего поделать с собой не могу. Понимаете, ничего!
– Я просто затрудняюсь что-либо вам ответить… Все это очень сложно… Мое сочувствие вам не поможет. Но я думаю, что вы совершенно напрасно себя изводите.
– Да-да, может, вы и правы… Может быть… Послушайте, Алексей Иванович! Мне помнится, вы однажды спросили у меня про Ковальчука.
– Просто, в разговоре…
– Не-ет, не просто! Я понимаю: идет следствие, и вы не вправе мне что-либо рассказывать… Служебная тайна… Вот я после этого разговора и задумался – к чему все это? Почему именно Ковальчук? И вы представляете, кое-что вспомнил! Не знаю, насколько это вам интересно, но поведение Ковальчука в тот день было каким-то странным…
– В какой день?
– Понимаете, у меня зубы в общем-то пока на удивление неплохие. Нельзя сказать, что я чересчур много уделяю им внимания, но в мои годы иметь такие… У нас в роду у всех зубы отличные. Только два у меня отсутствуют. В одном из поисков встретились с немецкой разведкой, и в рукопашной фриц автоматом заехал по челюсти. Так вот, не помню, с какого времени у меня стояли обычные, металлические. Но с некоторых пор ко мне на работу зачастил Ковальчук – мы с ним были просто знакомы. Он обращался с просьбой посодействовать в возвращении патента. И вот однажды Ковальчук намекнул мне, что хорошо бы поставить вместо моих старых протезов новые, золотые. Я сначала было отказался, а потом подумал: почему бы и нет? Денег жалко, что ли? И согласился. Записался в очередь – желающих вставить золотые зубы и коронки очень много, очередь длинная, года два ждать нужно. И забыл, представьте себе, об этой встрече. И вот перед моим отъездом на лечение ко мне зашел Ковальчук. Домой. Сказал, что подошла моя очередь и что мне нужно срочно явиться в стоматологическую поликлинику. Я пришел туда, и он мне изготовил два отличных протеза. Вот они…
– Так что же здесь необычного?
– А то, что, как оказалось, моя очередь не подошла и до сих пор: я недавно проверил! Вот тогда мне и вспомнилось, что Ковальчук сказал на прощанье, когда поставил протезы: \"Вам они к лицу. Думаю, что вы скоро убедитесь в этом. И вспомните лучшего зубного врача города…\" При этом он так посмотрел мне в глаза, что я невольно содрогнулся. Вам когда-нибудь приходилось видеть вблизи глаза змеи? Именно такие были у Ковальчука в тот день…
– Постойте, постойте, Богдан Станиславович! Минуту…
\"Вспомнил! Наконец-то! Неужели?!\"
Бикезин схватил папку с делом об убийстве Слипчука и Лубенца и принялся лихорадочно листать ее. Фотографии судмедэкспертов. Есть! Как же это он раньше не догадался об этом? Нельзя медлить ни минуты! И капитан включил селекторную связь – срочный вызов дежурной машины…
26
Преступник отмалчивался уже два дня. Серые глаза равнодушно смотрели куда-то вдаль и только изредка вспыхивали злобой, которая превращала лицо в маску ненависти. Односложные \"да\" и \"нет\" – вот и все, что удавалось добиться Бикезину и его коллеге-следователю на допросах…
– Ну что же, будем по-прежнему молчать? Посмотрите сюда! Это фоторобот, притом довольно удачный; как видите, это вы собственной персоной. Нам удалось проследить ваш путь вплоть до Новороссийска. Вот свидетельские показания кассира железнодорожной станции, проводниц вагона, вашей попутчицы. Корешок авиабилета, паспортные данные – Домич Богдан Михайлович. \"Липа\". Хорошо сработанная, явно не кустарщина. К этому вопросу мы еще возвратимся… Скажите, вы знакомы с Гостевым Олегом Гордеевичем?
– Нет.
– Странно… Вот фотография, а это еще одна, фоторобот – со скульптурного слепка. Так каким образом, гражданин Ковальчук, этот самый Гостев очутился под обломками вашего дома?
– Не знаю.
– Зато мы знаем… Но и об этом чуть позже. Кто вас отвез на станцию?
– Какая разница?
– Нет, есть разница! Джон Капустяк.
– Не знаю такого.
– А вот он вас знает. И притом неплохо. А теперь скажите, Ковальчук, где ваши знаменитые иконы?
– Сгорели во время пожара.
– Ну не скажите… Вот заключение экспертов, фотографии икон и каталог лондонского аукциона \"Сотбис\", в котором значатся и ваши иконы. Кстати, вот официальное заключение эксперта \"Сотбис\" Ричарда Камбера о подлинности икон и свидетельские показания Либермана, Колядко и Козлова, которые видели именно эти иконы у вас, гражданин Ковальчук. Так каким образом они попали в Лондон?
– Не знаю!
– А где остальные иконы, тоже не знаете?
– Нет.
– Ну что же, придется освежить вашу память, коль вы позабыли свой тайник в Новороссийске. Прошу! Вот они!
Бикезин открыл небольшой ящик, в котором лежали иконы, аккуратно упакованные в бумагу и полиэтиленовые мешочки.
– Как видите, в полной целости и сохранности. Между прочим, самые ценные из вашей коллекции. Побоялись отправить посылкой через знакомых Мирона Сергача? Правильно сделали, Ковальчук. Иконы действительно представляют собой большую историческую и художественную ценность и вскоре займут по праву принадлежащее им место в музее. Единственное доброе дело, которое, не ведая о том, вы совершили… А теперь перейдем к следующему вопросу: ваша настоящая фамилия?
– Ковальчук.
– Вот заключение о вашей смерти, свидетельские показания и прочее… Достаточно?
– Да.
– Так в чем же дело?
– Мне все равно, под какой фамилией я буду значиться в списках расстрелянных…
– Расстреляют вас или нет, решит суд. Прошу это учесть в дальнейшем и не упорствовать, не отмалчиваться. Пусть я еще раз повторюсь, но чистосердечное признание суд не оставит без внимания, и вы это обязаны знать.
– Возможно…
– Итак, ваша фамилия? Опять не хотите отвечать? Тогда посмотрите на эту фотографию. Узнаете? Семейство Баняков в полном составе! А рядом с Мирославом, будущим главарем банды Гайвороном, стоите вы, сын младшего брата лавочника Баняка – Степан Баняк! И братец ваш Богдан, который подвизается сейчас в Канаде среди оуновцев вместе с Гриньйохом, капелланом батальона \"Нахтигаль\", свояком старого Баняка!
– Предпопожим, я Степан Баняк. Что из этого?
– Так предположим, или вы подтверждаете, что ваша фамилия Баняк?
– Да… Подтверждаю.
– Это уже хорошо… Из этого кое-что следует. Поскольку вы Степан Баняк, значит, хорошо знали Гайворона. Надеюсь, вы не будете отрицать этот факт?
– Гайворона я не знал.
– Ну как же, Мирослав Баняк не ваш двоюродный брат?
– Мирослав – да, а Гайворона я не знаю, и вообще, впервые слышу эту кличку… или фамилию…
– Так и запишем… У вас была пишущая машинка?
– Нет, не было.
– А вот соседи утверждают обратное. Читайте.
– Ошибаются…
– И грузчик приемного пункта \"Вторчермета\" Сулименко, который продал вам пишущую машинку системы \"Ундервуд\", тоже ошибается?
– Было такое дело… Только я вскоре выбросил ее на помойку из-за неисправности.
– Значит, и этот факт вы подтверждаете?
– Да.
– Тогда скажите, из каких побуждений вы отпечатали и отправили Слипчуку, Лубенцу и Михайлишину вот эти три записки.
– Я их впервые вижу.
– Вот заключение экспертов, что они опечатаны на \"Ундервуде\", который вы купили у Сулименко.
– Повторяю, я не имею к этим запискам ни малейшего отношения!
– И к угрозам, которые составляют содержание этих записок, тоже?
– Да!
Пастушка и трубочист
– Спокойнее, Баняк… У меня тут кое-что есть… Вот, посмотрите. Этот золотой зуб-протез изготовили вы лично, гражданин Баняк. Вот свидетельские показания адвоката Михайлишина.
– Как вы сказали? Михайлишина?
– А что вас так удивило? Да. Михайлишина. Вы с ним еще встретитесь… попозже… Так вы не отрицаете, что зубной протез для Михайлишина изготовлен вами?
Видали вы когда-нибудь старинный-старинный шкаф, почерневший от времени и украшенный резными завитушками и листьями? Такой вот шкаф – прабабушкино наследство – стоял в гостиной. Он был весь покрыт резьбой – розами, тюльпанами и самыми затейливыми завитушками. Между ними выглядывали оленьи головки с ветвистыми рогами, а на самой середке был вырезан во весь рост человечек. На него нельзя было глядеть без смеха, да и сам он ухмылялся от уха до уха – улыбкой такую гримасу никак не назовешь. У него были козлиные ноги, маленькие рожки на лбу и длинная борода. Дети звали его обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног, потому что выговорить такое имя трудно и дается такой титул не многим. Зато и вырезать такую фигуру не легко, ну да все-таки вырезали. Человечек все время смотрел на подзеркальный столик, где стояла хорошенькая фарфоровая пастушка. Позолоченные башмаки, юбочка, грациозно подколотая пунцовой розой, позолоченная шляпа на головке и пастуший посох в руке – ну разве не красота!
– Н-нет…
Рядом с нею стоял маленький трубочист, черный, как уголь, но тоже из фарфора и такой же чистенький и милый, как все иные прочие. Он ведь только изображал трубочиста, и мастер точно так же мог бы сделать его принцем – все равно!
– Взгляните на эту фотографию. Она, правда, имеет несколько необычный вид, поскольку отснята с применением специальных технических средств – кобальтовой пушки. Но это не суть важно… Как видите, это зубной протез, увеличенный в двадцать раз. Хорошо просматривается внутреннее строение, невидимое в обычных условиях. И вот здесь, вверху, у режущей части зуба – посмотрите сюда! – есть небольшая пустота, заполненная ядом. Через определенный промежуток времени яд попадает в полость рта, потому что во время еды режущая часть зуба деформируется и истирается. На этом снимке видно, что золотая пленка, предохраняющая каверну с ядом от контакта с полостью рта, истончилась до нескольких десятков микрон. Еще день-два, и спасти жизнь адвокату Михайлишину было бы невозможно. Что на это скажете? Ваших рук дело?
Он стоял грациозно, с лестницей в руках, и лицо у него было бело-розовое, словно у девочки, и это было немножко неправильно, он мог бы быть и почумазей. Стоял он совсем рядом с пастушкой – как их поставили, так они и стояли. А раз так, они взяли да обручились. Парочка вышла хоть куда: оба молоды, оба из одного и того же фарфора и оба одинаково хрупкие.
– Я ничего не знаю! Какой яд?
Тут же рядом стояла еще одна кукла, втрое больше их ростом, – старый китаец, умевший кивать головой. Он был тоже фарфоровый и называл себя дедушкой маленькой пастушки, вот только доказательств у него не хватало. Он утверждал, что она должна его слушаться, и потому кивал головою обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержанту Козлоногу, который сватался за пастушку.
– Хороший у тебя будет муж! – сказал старый китаец. – Похоже, даже из красного дерева. С ним ты будешь обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержантшей. У него целый шкаф серебра, не говоря уж о том, что лежит в потайных ящиках.
– Гражданин Баняк! Перестаньте разыгрывать здесь комедию! Вы что же, не верите фактам? Тогда вот еще целая кипа документов, подтверждающих, что яд, который находится в зубном протезе, из группы контактных, вот его состав, и изготовлен он вами. Перечень компонентов – прошу… Яд южноафриканской змеи вам достал Гостев, а для того, чтобы он попал в организм, в кровь (ведь яд сам по себе при отсутствии ранки во рту мог и не подействовать), вы изготовили специальный состав на основе жидкости, которая проникает через поры кожи и всасывается вместе с ядом стенками желудка. Вот заключения судмедэкспертов, биохимиков… А другие компоненты контактного яда, сам не ведая, для каких целей, предоставил вам провизор Головинский. Поскольку они входят в состав некоторых дефицитных лекарств, которые вы заполучили с аптечного склада. Посмотрите показания Головинского и заключения фармацевтов…
– Не хочу в темный шкаф! – отвечала пастушка. – Говорят, у него там одиннадцать фарфоровых жен!
Баняк глухо застонал от переполнившей его ненависти и поднял налитые кровью глаза на Бикезина:
– Ну так будешь двенадцатой! – сказал китаец. – Ночью, как только старый шкаф закряхтит, сыграем вашу свадьбу, иначе не быть мне китайцем!
Тут он кивнул головой и заснул.
– Твоя взяла, начальник… Ладно, пиши. Все равно… не доживу… Эх, жаль!
А пастушка расплакалась и, глядя на своего милого фарфорового трубочиста, сказала:
– Прошу тебя, убежим со мной куда глаза глядят. Тут нам нельзя оставаться.
Из протокола допроса Степана Баняка.
– Ради тебя я готов на все! – отвечал трубочист. – Уйдем сейчас же! Уж наверное, я сумею прокормить тебя своим ремеслом.
– Только бы спуститься со столика! – сказала она. – Я не вздохну свободно, пока мы не будем далеко-далеко!
\"Следователь. Расскажите о Гостеве, только подробнее, пожалуйста.
Трубочист успокаивал ее и показывал, куда ей лучше ступать своей фарфоровой ножкой, на какой выступ или золоченую завитушку. Его лестница также сослужила им добрую службу, и в конце концов они благополучно спустились на пол. Но, взглянув на старый шкаф, они увидели там страшный переполох. Резные олени вытянули вперед головы, выставили рога и вертели ими во все стороны, а обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног высоко подпрыгнул и крикнул старому китайцу:
– Они убегают! Убегают!
Баняк. Я с ним познакомился в 1976 году в доме отдыха. Мы жили в одной комнате. Вот тогда я и узнал, совершенно случайно, что Гостев наркоман. Он много рассказывал о свойствах различных ядов, о змеях. Я еще не знал тогда, что эти сведения мне когда-либо могут понадобиться. Но Гостева я на всякий случай \"привязал\" к себе – одолжил ему крупную сумму денег, как видно, для покупки наркотиков. Однажды, года через два после этого, Гостев, будучи в командировке, зашел ко мне. Вид у него был неважный, он жаловался на плохое самочувствие, головные боли. Но я-то догадывался почему, вышли наркотики. И не ошибся: он попросил меня помочь достать ему морфий; в свое время я намекнул ему, что имею такую возможность. Наркотик он получил, притом бесплатно – названная мною сумма была явно не по карману Гостеву. И с тех пор он стал моим должником. Гостев два-три раза в год приезжал ко мне за очередной порцией морфия, который я покупал у Головинского…
Пастушка и трубочист испугались и шмыгнули в подоконный ящик. Тут лежали разрозненные колоды карт, был кое-как установлен кукольный театр. На сцене шло представление.
Все дамы – бубновые и червонные, трефовые и пиковые – сидели в первом ряду и обмахивались тюльпанами, а за ними стояли валеты и старались показать, что и они о двух головах, как все фигуры в картах. В пьесе изображались страдания влюбленной парочки, которую разлучали, и пастушка заплакала: это так напомнило ее собственную судьбу.
Следователь. Кто изготовил контактный яд?
– Сил моих больше нет! – сказала она трубочисту. – Уйдем отсюда!
Но когда они очутились на полу и взглянули на свой столик, они увидели, что старый китаец проснулся и раскачивается всем телом – ведь внутри него перекатывался свинцовый шарик.
Баняк. Гостев.
– Ай, старый китаец гонится за нами! – вскрикнула пастушка и в отчаянии упала на свои фарфоровые. колени.
– Стой! Придумал! – сказал трубочист. – Видишь вон там, в углу, большую вазу с сушеными душистыми травами и цветами? Спрячемся в нее! Ляжем там на розовые и лавандовые лепестки, и если китаец доберется до нас, засыплем ему глаза солью [В старину в комнатах ставили для запаха вазы с сухими цветами и травами; смесь эта посыпалась солью, чтобы сильнее пахла].
Следователь. Он поинтересовался, для каких целей вам нужен этот яд?
– Ничего из этого не выйдет! – сказала пастушка. – Я знаю, китаец и ваза были когда-то помолвлены, а от старой дружбы всегда что-нибудь да остается. Нет, нам одна дорога – пуститься по белу свету!
Баняк. Он долго не хотел мне его делать. Но потом… Короче говоря, я напомнил ему о долге… Он и тогда не согласился. Начал по частям выплачивать долг. Я ждал. И ему опять пришлось обратиться ко мне за наркотиками. Я отказал, и тогда Гостев привез мне этот яд…
– А у тебя хватит на это духу? – спросил трубочист. – Ты подумала о том, как велик свет? О том, что нам уж никогда не вернуться назад?
– Да, да! – отвечала она.
Трубочист пристально посмотрел на нее и сказал:
Следователь. Что случилось в последний приезд Гостева к вам?
– Мой путь ведет через дымовую трубу! Хватит ли у тебя мужества залезть со мной в печку, а потом в дымовую трубу? Там-то уж я знаю, что делать! Мы поднимемся так высоко, что до нас и не доберутся. Там, на самом верху, есть дыра, через нее можно выбраться на белый свет!
И он повел ее к печке.
Баняк. Мне нужно было уходить. И выиграть какой-то промежуток времени, чтобы не вызывать подозрений. Тогда у меня возник план… Так как Гостева никто не мог видеть – он обычно приезжал ко мне ночью с каким-нибудь водителем-частником, которые в ожидании клиентов постоянно дежурят на железнодорожной станции, – я решил его… оставить у себя…
– Как тут черно! – сказала она, но все-таки полезла за ним и в печку, и в дымоход, где было темно хоть глаз выколи.
– Ну вот мы и в трубе! – сказал трубочист. – Смотри, смотри! Прямо над нами сияет чудесная звездочка!
Следователь. Почему взорвался газ?
На небе и в самом деле сияла звезда, словно указывая им путь. А они лезли, карабкались ужасной дорогой все выше и выше. Но трубочист поддерживал пастушку и подсказывал, куда ей удобнее ставить свои фарфоровые ножки. Наконец они добрались до самого верха и присели отдохнуть на край трубы-они очень устали, и немудрено.
Баняк. В этом мне помог Капустяк: изготовил механизм из будильника и зажигалки… Их этому обучали…
Нам ними было усеянное звездами небо, под ними все крыши города, а кругом на все стороны, и вширь и вдаль, распахнулся вольный мир. Бедная пастушка никак не думала, что свет так велик. Она склонилась головкой к плечу трубочиста и заплакала так горько, что слезы смыли всю позолоту с ее пояса.
Следователь. Каким образом вы познакомились с Капустяком?
– Это для меня слишком! – сказала пастушка. – Этого мне не вынести! Свет слишком велик! Ах, как мне хочется обратно на подзеркальный столик! Не будет у меня ни минуты спокойной, пока я туда не вернусь! Я ведь пошла за тобой на край света, а теперь ты проводи меня обратно домой, если любишь меня!
Баняк. Через знакомых Сергача я узнал, что мой брат Богдан живет в Канаде. Написал ему несколько писем. Получил ответ… Когда Капустяк приехал в Советский Союз в первый раз, он разыскал меня по поручению брата и передал письмо. С того времени я периодически отправлял посылки с иконами за границу, Богдану.
Трубочист стал ее вразумлять, напоминал о старом китайце и обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержанте Козлоноге, но она только рыдала безутешно да целовала своего трубочиста. Делать нечего, пришлось уступить ей, хоть это и было неразумно.
Следователь. Как именно?
И вот они спустились обратно вниз по трубе. Не легко это было! Оказавшись опять в темной печи, они сначала постояли у дверцы, прислушиваясь к тому, что делается в комнате. Все было тихо, и они выглянули из печи. Ах, старый китаец валялся на полу: погнавшись за ними, он свалился со столика и разбился на три части. Спина отлетела начисто, голова закатилась в угол. Обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант стоял, как всегда, на своем месте и раздумывал.
Баняк. В Новороссийск – Сергачу, а он переправлял их на иностранные суда, где были доверенные лица Богдана…
Следователь. Из каких соображений Сергач вам помогал?
– Какой ужас! – воскликнула пастушка. – Старый дедушка разбился, и виною этому мы! Ах, я этого не переживу!
Баняк. Во время войны немцы отправили Сергача в Германию. Но по дороге туда ему удалось бежать с эшелона на станции Чоп. Он некоторое время скрывался в горах, пока не наткнулся на боевиков Гайворона. Сергача хотели повесить, но я вступился, с условием, что он примет нашу присягу. Мирон дал согласие… Из-за него у меня вышла ссора с Мирославом; примерно через полгода после этого, во время одной операции, Сергач исчез. Сбежал. И только в 1969 году я встретил его во Львове. Напомнил о прошлом… и он согласился мне помогать…
И она заломила свои крошечные ручки.
Следователь. Уж коль зашла речь о Львове, у меня к вам такой вопрос: что вас связывало с Чаплинским?
Баняк. В первые дни войны во Львове батальон \"Нахтигаль\" производил… чистку города от коммунистов, сочувствующих советской власти, интеллигенции, евреев. Были составлены специальные списки. Чаплинский воспользовался ситуацией и со своими подручными под видом нахтигалевцев грабил квартиры зажиточных горожан… Не обошлось и без жертв – ювелир Гольдштейн, профессор Кропинский… И еще кое-кто, уже не помню… Однажды их взяли на \"деле\", но вскоре выпустили: немцы отнеслись к ним благосклонно, а папа Стах сумел подмазать кому следует. Эту историю я хорошо знал со слов Гриньйоха. При первой же встрече с Чаплинским я дал ему понять, что мне известно о ней…
– Его еще можно починить! – сказал трубочист. – Его отлично можно починить! Только не волнуйся! Ему приклеят спину, а в затылок вгонят хорошую заклепку, и он опять будет совсем как новый и сможет наговорить нам кучу неприятных вещей!
Следователь. А вы не боялись, что Чаплинский избавится от вас давно испытанным способом?
– Ты думаешь? – сказала пастушка.
Баняк. Нет. Я намекнул, что у меня есть фотокопия его росписки о сотрудничестве с гестапо, и в случае чего все материалы о нем мои люди передадут куда следует.
Следователь. У вас действительно имеется такая фотография?
И они снова вскарабкались на свой столик.
Баняк. Нет. Об этом мне в свое время сообщил Мирослав.
– Далеко же мы с тобою ушли! – сказал трубочист. – Не стоило и трудов!
Следователь. На предыдущем допросе вы рассказывали, как ваша попытка освободить Гайворона потерпела неудачу. Почему вы решили отомстить за его смерть только троим из отряда \"ястребков\"? Ведь там было много солдат.
– Только бы дедушку починили! – сказала пастушка. – Или это очень дорого обойдется?..
Баняк. Судьба… Так уж получилось, что после окончания института я поселился здесь. Когда однажды встретил Слипчука, а затем и Лубенца, то очень испугался: они могли меня опознать – мы ведь земляки. И они хорошо знали моего старшего брата Богдана, потому что учились вместе. Я отпустил усы и бороду, старался не попадаться им на глаза, даже подумывал о перемене места жительства. Но по истечении некоторого времени убедился, что мои опасения беспочвенны – в их воспоминаниях я остался мальцом, а годы внешность не щадят… Я знал, что в последние минуты жизни Мирослав приговорил именно их… именно их приговорил к смерти… Я был невдалеке от места последнего боя Мирослава, в \"схроне\", куда он пытался добраться. Видел все и слышал… До встречи с Гостевым у меня не было такого намерения, поскольку это было мне не по силам и, кроме того, ненужный риск. Нельзя было привлекать к себе внимания… Но потом… Все складывалось очень хорошо: часть икон была уже у Богдана, остальные я должен был увезти сам. И тут мне подвернулся такой удобный случай. Я все рассчитал – опыт у меня большой по изготовлению зубных протезов. Вот я и решил… перед уходом… отомстить за Мирослава. Лубенец сам пришел в стоматологию, а Слипчука и Михайлишина пришлось уговаривать…
Дедушку починили: приклеили ему спину и вогнали в затылок хорошую заклепку. Он стал как новый, только головой кивать перестал.
Следователь. Да-а, вы все рассчитали правильно…
– Вы что-то загордились с тех пор, как разбились! – сказал ему обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног. – Только с чего бы это? Ну так как, отдадите за меня внучку?
Баняк. Я не могу понять, почему Михайлишин?..
Следователь. Остался жив? Тут у вас промашка вышла – Михайлишин месяц лечился голоданием и, естественно, ничего не ел. А значит, процесс истирания зубных протезов замедлился. Жалеете, что не вышло?
Трубочист и пастушка с мольбой взглянули на старого китайца: они так боялись, что он кивнет. Но кивать он уже больше не мог, а объяснять посторонним, что у тебя в затылке заклепка, тоже радости мало. Так и осталась фарфоровая парочка неразлучна. Пастушка и трубочист благословляли дедушкину заклепку и любили друг друга, пока не разбились.
Баняк. Да! Мне терять уже нечего… Я вас ненавижу! Всех!
Следователь. В этом ничего нет нового. Но мы отвлеклись, Баняк. Каким образом к вам попали документы Ковальчука?
Баняк. Их готовил себе Милослав.
Следователь. Значит, это он убрал родителей и родственников Ковальчука?
Баняк. Да.
Следователь. А документы на имя Домича?
Баняк. Мне их передал Капустяк.
Следователь. Каким образом вы собирались уйти за границу?
Баняк. Я дожидался в Новороссийске иностранного судна. На нем прибудет человек, с которым я в заранее обусловленном месте должен был обменяться одеждой и документами и пройти на корабль…
Следователь. А иконы?
Баняк. Иконы мне передал бы Сергач…\"
Теплоход \"Элевтериа\" под греческим флагом шел в нейтральных водах Черного моря. Он держал курс на Новороссийск. Дул легкий бриз, утреннее солнце серебрило острые гребешки небольших волн, за кормой тянулся белопенный след, над которым кружили чайки. Легкий прозрачный туман еще скрывал приближающийся берег, но среди пассажиров теплохода царило известное всем туристам оживление. Некоторые из них даже отказались от завтрака, стояли у борта, с волнением ожидая встречи с таинственной и загадочной для них Россией.
Теплоход был зафрахтован английской туристической фирмой \"Милли\", и пассажиры в основной свой массе были выходцами из туманного Альбиона. Кроме них в круиз по Черному морю на греческом теплоходе отправилось около десятка итальянцев, семья известного французского банкира и западный немец, который присоединился к туристической группе в Гамбурге.