Морис проследовал между столиками и открыл дверь, обитую кожей, которая вела в игорный зал заведения. Там было полно народу. Люди сидели вокруг рулетки, все места за столами были заняты.

— Много мы теряем? — Флад посмотрел на Мориса.

— И проигрываем и выигрываем, господин Флад. В результате, как правило, все выравнивается.

— Во всяком случае, игроков много.

— Но нет ни одного араба, — заметил Мордекай.

— Они приуныли, — сказал Морис. — Из-за этого переполоха в Персидском заливе.

— А вы бы не приуныли? — ухмыльнулся Флад. — Пошли, пора поесть.

У него было свое место в углу, возле оркестра, откуда был виден весь зал. Он заказал лососину холодного копчения, яичницу и минеральную воду «Перье». Потом достал из старого серебряного портсигара сигарету «Кэмел». К английским сигаретам он так и не смог привыкнуть. Мордекай дал ему прикурить и прислонился к стене. Флад сидел, рассеянно следя за тем, что происходит в зале. Он переживал один из тех мрачных моментов, когда человек спрашивает себя, для чего вообще существует жизнь.

Чарли Солтер спустился по ступенькам и быстро пошел между столиками к Фладу.

— Джек Харвей и Мира только что пришли, — сообщил он.

Харвею было пятьдесят лет. Он был среднего роста, слегка полноват, чего не мог скрыть даже темно-синий костюм, сшитый на заказ. Он был лыс, а его мясистое невзрачное лицо наводило на воспоминания о ком-то из римских императоров.

Его племяннице Мире было тридцать, но выглядела она гораздо моложе. Ее блестящие черные волосы были собраны в пучок при помощи гребня с брильянтами. На лице никакой косметики, только губы накрашены кроваво-красной помадой. На ней были разукрашенный блестками жакет, и черная мини-юбка от Джанни Версаччи и черные туфли на очень высоком каблуке: она была очень маленькая, не выше ста пятидесяти сантиметров. Она выглядела очень привлекательно, и мужчины оглядывались на нее. Мира была правой рукой своего дяди, имея диплом Лондонского университета по теории бизнеса, она оставалась такой же безжалостной и беспринципной, как дядя.

Флад не поднялся, ожидая, когда они подойдут.

— Харри, старина! — сказал Харвей и сел за стол. — Ты не возражаешь, если мы присоединимся к тебе?

Мира наклонилась и поцеловала Флада в щеку.

— Вам нравятся мои новые духи, Харри? Стоят целое состояние! Но Джек говорит, что они возбуждают и хорошо пахнут.

— Его слова для тебя много значат, не так ли? — заметил Флад.

Она села по другую сторону от Флада. Харвей взял сигару, отрезал кончик и взглянул на Мордекая.

— Послушай, где твоя проклятая зажигалка?

Мордекай достал зажигалку и поднес огонь Харвею, не моргнув глазом.

— Можно ли получить выпивку? — спросила Мира. — Мы знаем, что вы, Харри, не пьете, но подумайте об остальных, о нас, бедных прохвостах.

В ее речи слышался небольшой акцент кокни, совсем чуть-чуть, что придавало ей своеобразную пикантность. Она положила свою руку на его колено, и Флад спросил:

— Коктейль с шампанским? Это вы хотите?

— Для начала сойдет и это.

— Только не для меня, я не могу пить эту мочу, — сказал Харвей. — Шотландский виски и содовая. Большой стакан.

Морис, который стоял поблизости, передал заказ официанту, потом наклонился к Фладу и спросил шепотом:

— Ваша яичница, господин Флад?

— Давайте ее сюда, — ответил Флад.

Морис ушел и через минуту появился официант с серебряным подносом. Он снял крышку и поставил тарелку перед Фладом, который тут же начал есть.

Харвей спросил:

— Харри, я никогда не видел, чтобы ты ел настоящую еду. У тебя что-нибудь не в порядке?

— Не в этом дело, — ответил Флад. — Еда не представляет для меня особого интереса, Джек. Когда я пареньком был во Вьетнаме, вьетконговцы держали меня некоторое время в яме. Я научился тогда довольствоваться совсем малым. Потом я получил пулю в живот. Потерял восемнадцать дюймов кишок.

— Вы должны будете как-нибудь показать мне свой шов, — заявила Мира.

— У всего есть своя хорошая сторона. Если бы не этот выстрел, то Корпус морской пехоты не отпустил бы меня на это прекрасное место в охране лондонского посольства.

— И ты не встретил бы Джину, — добавил Харвей. — Я помню тот год, когда вы поженились, Харри, год, когда умер ее старый отец, Сэм Дарк… — Он покачал головой. — Он стал некоронованным королем восточной части Лондона после того, как посадили братьев Крей. А Джин! — Он вновь покачал головой. — Какой успех! Парни стояли в очереди, добиваясь ее внимания. Среди них был даже гвардейский офицер, лорд. — Он повернулся к Мире: — Настоящий.

— А она вышла замуж за меня, — сказал Флад.

— Она могла бы выбрать и хуже, Харри. Я имею в виду, что ты помог ей, чтобы дела шли хорошо, особенно после того, как умерла ее мать. Мы все знаем это.

Флад отодвинул тарелку и вытер рот салфеткой.

— Вечер комплиментов, Джек? Теперь выкладывай, зачем ты действительно пришел.

— Ты знаешь, что мне нужно, Харри. Я хочу вступить в дело. Казино, теперь их четыре, и сколько клубов, Мира?

— Шесть, — сказала она.

— И все эти сооружения на реке, — продолжил Харвей. — Ты должен поделиться пирогом.

— Есть одна неувязка, Джек, — ответил ему Флад. — Я законный бизнесмен, и уже давно, а ты… — Он покачал головой. — Плут всегда останется плутом.

— Ты, ублюдок янки! Ты не можешь говорить со мной подобным образом.

— Я это только что сделал.

— Мы в деле, Харри, хочешь ты этого или нет.

— Попробуй, — заявил Флад.

Солтер пересек зал и прислонился к стене рядом с Мордекаем. Тот сказал ему что-то шепотом, и Солтер ушел.

Мира сказала:

— Послушайте, Харри, он говорит действительно серьезно. Так что будьте благоразумны. Все, чего мы хотим, это участвовать в деле.

— Вы входите со мной в дело и попадаете в производство компьютеров, строительный бизнес, клубы и игорные дома, — ответил ей Флад. — А я участвую вместе с вами в сводничестве, проституции, наркобизнесе и так называемой «защите». Даже если бы я трижды в день принимал душ, обтирался одеколоном, то и тогда бы не чувствовал себя чистым.

— Ты подонок, янки! — Она подняла руку, но Флад тут же схватил ее за запястье.

Харвей встал:

— Оставь, Мира, оставь. Пойдем. Я еще поговорю с тобой, Харри.

— Надеюсь, этого не будет, — сказал ему Флад.

Они ушли, а Мордекай склонился к Фладу:

— Он просто мерзкий кусок грязи. От него и его приятелей меня просто тошнит.

— Он ничем не брезгует, — сказал Флад. — Не пыхти, Мордекай, и достань мне чашку кофе.



— Свинья, — произнес Джек Харвей, когда они шли по тротуару к своей машине. — Я отправлю его в ад за то, что он так разговаривал со мной.

— Я тебе говорила, что мы просто теряем время.

— Да. — Он натянул перчатки на свои большие руки. — Значит, придется показать ему, что мы не шутим.

Темный фургон стоял в конце улицы. Когда они подошли, зажглись боковые фары. Молодому человеку, глянувшему из-за руля машины, было лет двадцать пять. У него было жесткое лицо и угрожающий вид в черной кожаной летчицкой куртке и кепке.

— Господин Харвей… — сказал он.

— Молодец, Билли, как раз вовремя. — Харвей обернулся к племяннице: — Я не думаю, что ты встречалась с Билли Ватсоном, Мира.

— Нет, мы не знакомы, — проговорила она, окинув его взглядом.

— Сколько человек у тебя в машине? — спросил Харвей.

— Четверо, господин Харвей. Я слышал, что этот Мордекай Флетчер просто зверь. — Он поднял бейсбольную биту. — Эта штука охладит его.

— Никакой стрельбы, я предупредил тебя.

— Да, господин Харвей.

— Все, что требуется, это хорошая взбучка и, может быть, пара сломанных ног. Займитесь этим. Он должен выйти когда-нибудь.

Харвей и Мира прошли дальше по тротуару.

— Пятеро? Ты думаешь этого достаточно? — спросила она.

— Достаточно? — Он хрипло рассмеялся. — Кто он, по-твоему, такой? Сэм Дарк? Тот был действительно силен, а этот проклятый янки… Они его изуродуют. Поставят его на костыли месяцев на шесть. Они крепкие парни, Мира.

— Ты уверен? — спросила она.

— Теперь пойдем, а то я окоченел, — проговорил он и свернул на стоянку для машин.



Примерно через час Харри Флад собрался уходить. Когда гардеробщица помогала ему надеть пальто, он обратился к Мордекаю:

— Где Чарли?

— Я послал его пару минут тому назад разогреть машину. Я думаю, идет зима, Харри, и скоро эта проклятая Темза покроется льдом.

Флад засмеялся, они спустились по ступенькам и пошли по тротуару. Все произошло очень быстро. Задние дверцы фургона, припаркованного на другой стороне улицы, быстро открылись, и оттуда выскочили несколько парней. Они бросились к Харри и Мордекаю. У них в руках были бейсбольные биты. Первый замахнулся, но Мордекай поднырнул, блокировал удар и перебросил его через бедро на ступени, ведущие в подвал сзади него.

Четверо других остановились, потом окружили их, готовые нанести удар.

— Так дело не пойдет, — сказал Билли Ватсон. — Надо ломать ноги.

Сзади них раздался выстрел. Он прозвучал очень громко в морозном воздухе. Еще один выстрел. Бандиты обернулись и увидели Чарли Солтера, появившегося из темноты и перезаряжавшего свой обрез.

— А ну-ка, бросьте биты, — сказал он, — если не хотите все подохнуть тут.

Они мгновенно повиновались. Мордекай подошел, посмотрел на них и схватил ближайшего за волосы.

— На кого вы работаете, сынок? — рявкнул он.

— Я не знаю, мистер.

Мордекай перевернул его и протащил под оградой так, что заостренные шипы прошли в сантиметре от его лица.

— Я спрашиваю, на кого вы работаете?

Парень тут же раскололся:

— Джек Харвей. Нам заплатили. Нас втянул Билли.

— Ты, ублюдок! Еще поплатишься, — взорвался Билли.

Мордекай взглянул на Флада, который кивнул ему.

— Ты останешься, — сказал он Билли. — Остальные пусть сматываются.

Они повернулись и побежали. Билли Ватсон стоял, злобно глядя на них. Солтер заявил:

— Этому парню требуется хорошая взбучка.

Билли внезапно схватил одну из бейсбольных бит и поднял ее, обороняясь.

— Ладно. Давай, Харри Флад, важная птица! Сам ты ведь ничего не можешь, да, приятель?

Мордекай сделал шаг вперед, но Флад сказал:

— Не надо. — И направился к Билли сам. — Хорошо, сынок, давай.

Билли взмахнул битой. Флад уклонился, схватил его за запястье правой руки и скрутил. Билли вскрикнул, выронил биту, американец развернулся и нанес локтем сильный удар ему в лицо. Билли упал на колено.

Мордекай поднял бейсбольную биту.

— Не надо, — сказал Флад. — Он свое получил, пошли.

Флад закурил, и они пошли по улице.

— А что с Харвеем? Вы собираетесь пришить его? — спросил Мордекай.

— Я подумаю, — ответил Флад.

Они перешли улицу и вошли на стоянку.



Билли Ватсон собрался с силами, поднялся и постоял немного, покачиваясь и ухватившись за ограду. Шел снег. Он повернулся и побрел, прихрамывая, через дорогу к фургону. Когда он обогнул машину и подошел к дверце, из аллеи вышла Мира Харвей, придерживая рукой поднятый воротник шубы.

— Все пошло не по плану, правда?

— Мисс Харвей? — проворчал он. — Я думал, вы ушли.

— После того как дядя высадил меня, я взяла такси и вернулась. Мне хотелось посмотреть спектакль.

— Вы хотите сказать, что ждали, что все произойдет именно так?

— Боюсь, ты прав, солнышко. Мой дядя иногда делает ошибки, слишком поддается эмоциям. Ты действительно думаешь, что пять таких молодчиков, как ты, смогут справиться с Харри Фладом? — Она открыла дверцу машины и толкнула его туда. — Давай, подвинься. Машину поведу я.

Она забралась на место водителя, ее шуба расстегнулась, а мини-юбка задралась.

— Но куда мы едем? — спросил Билли.

— Ко мне. Тебе, солнышко, нужна хорошая горячая ванна.

Левой рукой она сильно ущипнула его, включила зажигание и тронулась с места.

VII

Самолет из Джерси прибыл в Хитроу вскоре после одиннадцати утра на следующий день. Доставка багажа заняла полчаса, и Диллон ждал свой чемодан, сидя с газетой в руке и покуривая. Военная удача была на стороне сил коалиции. Несколько самолетов было сбито в Ираке, зато последствия воздушных налетов были ужасны.

Взяв чемодан, Диллон поднялся и пошел на выход.

Ему пришлось ждать: одновременно приземлились сразу несколько самолетов. Таможенники почти никого не досматривали в это утро, у Диллона они тоже ничего не нашли. В его чемодане было немного белья и туалетные принадлежности, а в портфеле несколько газет. В бумажнике лежали две тысячи долларов в сотенных купюрах, но в этом не было ничего предосудительного. Свой французский паспорт он уничтожил в гостинице еще на Джерси. Обратного пути нет. Во Францию он будет возвращаться другим путем, а пока вполне достаточно водительских прав на имя Питера Хилтона.

Он поднялся на эскалаторе наверх и встал в очередь к окошку, чтобы обменять пятьсот долларов на фунты. Потом он повторил эту операцию в трех других окошках, спустился вниз и пошел на стоянку такси, тихонько насвистывая любимую мелодию.

Диллон велел таксисту везти его на вокзал Паддингтон. Там он оставил чемодан в камере хранения. Потом позвонил Тане Новиковой по номеру, который дал ему Макеев, надеясь застать ее дома. Но ему ответил автоответчик. Он не стал оставлять никакого послания, вышел, подозвал такси и поехал в район Ковент-Гардена.

В затемненных очках, полосатом галстуке и темно-синем плаще он выглядел очень респектабельно.

— Ужасная погода, сэр. Думаю, скоро будет сильный снегопад, — сказал водитель.

— Я бы не удивился, — ответил Диллон с простонародным акцентом.

— Вы живете в Лондоне, сэр?

— Нет, приехал в город по делам на несколько дней. Я был за границей некоторое время, — не задумываясь, ответил Диллон, — в Нью-Йорке. Не был в Лондоне очень давно.

— Много перемен. Совсем не то, что было раньше.

— Я так и думал. Я прочел как-то на днях, что теперь даже нельзя прогуляться по Даунинг-стрит.

— Это верно, сэр. Госпожа Тэтчер установила новую систему безопасности, ворота поставили в конце улицы.

— Правда? — спросил Диллон. — Я бы хотел посмотреть.

— Мы можем поехать этим путем, если хотите. Я провезу вас до Уайтхолла, а вернемся коротким путем до Ковент-Гардена.

— Это меня устраивает.

Диллон откинулся на сиденье, закурил и стал наблюдать. Они проехали Уайтхолл от Трафальгарской площади, миновали Хорс-Гардз, где два конных гвардейца несли караульную службу с саблями наголо. Из-за холода они были в шинелях.

— Лошадям, должно быть, чертовски холодно, — произнес таксист и добавил: — Подъехали, сэр. Вот она, Даунинг-стрит. — Он сбавил скорость. — Останавливаться здесь нельзя. Иначе тут же подойдут полицейские и спросят, что вы здесь делаете.

Диллон посмотрел в конец улицы.

— Так вот они, эти знаменитые ворота?

— «Шутка Тэтчер» — так называют это некоторые трепачи, но я скажу: она всегда права. Проклятая ИРА наделала достаточно бед в Лондоне за последние несколько лет. Стрелять таких надо. Вас устроит, сэр, если я высажу вас в Лонг-Акре?

— Вполне, — сказал Диллон и откинулся на сиденье, думая о мощных воротах, перегородивших вход на Даунинг-стрит.

Такси подъехало к тротуару. Диллон протянул десятифунтовую купюру.

— Сдачи не надо, — сказал он, повернулся и быстрым шагом пошел по Лантли-стрит.

В районе Ковент-Гардена было, как всегда, полно народу. Люди были тепло одеты из-за непривычного холода и были похожи скорее на москвичей. Диллон влился в толпу и наконец нашел то, что ему было нужно: в аллее, возле Нилс-Ярда, он увидел маленький магазинчик театральных принадлежностей. Его витрина была забита старыми масками и наборами грима. Когда он вошел, прозвенел дверной колокольчик. Из-за занавески, скрывавшей заднюю часть магазина, вышел мужчина лет семидесяти, с совершенно седыми волосами и круглым мясистым лицом.

— Чем могу служить? — спросил он.

— Мне нужен грим. Что у вас есть в коробках?

— Очень хорошие наборы, — сказал старик. Он достал одну коробку и раскрыл ее на прилавке. — Этими наборами пользуются в Национальном театре. Вы артист?

— Только любитель, играю в драматическом кружке при церкви. — Диллон посмотрел содержимое коробки. — Прекрасно. Добавьте еще губную помаду ярко-красного цвета, черную краску для волос и растворитель.

— Вы часто приезжаете в город? Мое имя Клейтон. Я дам вам свою визитную карточку на случай, если понадобится что-то еще. — Он достал все, что потребовал Диллон, положил в коробку с гримом и упаковал ее. — Тридцать гиней наличными, и не забывайте, если вам что-нибудь еще понадобится…

— Я не забуду, — успокоил его Диллон и вышел, насвистывая.



В деревне Веркор шел снег. Траурный кортеж спускался по дороге от замка. Несмотря на погоду, жители деревни вышли на улицу. Мужчины стояли, сняв головные уборы, провожая Анн-Мари Оден в ее последний путь. За катафалком ехали только три машины. В первой сидели старый Пьер Оден и его секретарь, во второй некоторые старые слуги. Следом ехали Броснан и Мэри Таннер с Максом Арну. Они прошли между надгробными плитами и подождали, когда старика извлекут из автомобиля и усадят в коляску. Когда его вкатили в церковь, все пошли следом.

Это была обычная, очень старая деревенская церковь с выкрашенными белой краской стенами. И внутри было холодно, очень холодно. Броснан совсем замерз. Он сидел, вздрагивая время от времени и плохо понимая, что происходит. Он поднимался со скамьи и становился на колени вместе с остальными. И только когда служба закончилась и все встали, а гроб понесли по проходу, он почувствовал, что Мэри Таннер держит его за руку.

Они прошли через кладбище к семейному склепу. Он был построен из серого гранита и мрамора, размером с небольшую часовню, с острой готической крышей. Дубовые двери были открыты. Священник остановился, чтобы дать усопшей последнее благословение. Гроб внесли в склеп. Секретарь развернул коляску и повез ее мимо них по дорожке. Старик сидел согнувшись, его ноги были укутаны плодом.

— Мне так его жалко, — сказала Мэри.

— Напрасно. Он даже не знает, какое сейчас время суток, — ответил ей Броснан.

— Не могу в это поверить…

Она прошла к машине и погладила старика по плечу.

— Теперь, друзья мои, в Париж, — заявил Арну.

— А потом в Лондон, — добавил Броснан.

Мэри взяла Броснана под руку, и они пошли к своей машине.

— Завтра, Мартин, только завтра, и лучше не спорьте со мной.

— Хорошо, — сдался он, — пусть будет завтра.

Он сел на заднее сиденье и откинулся на спинку, почувствовав внезапно такую усталость, что закрыл глаза. Мэри сидела рядом с ним. Арну сел за руль, и машина тронулась.



В начале седьмого Таня Новикова услышала звонок в дверь. Она спустилась вниз и открыла. За дверью стоял Диллон с чемоданом в одной руке и портфелем в другой.

— Жозеф передает вам привет.

Она была поражена. После разговора с Макеевым она просмотрела досье, составленное лондонской резидентурой КГБ, чтобы узнать о Диллоне как можно больше. Таня была поражена его прошлым и предполагала увидеть зловещего героя. А вместо него появился человек невысокого роста, в плаще и очках с затемненными стеклами.

— Вы Син Диллон? — спросила она.

— К вашим услугам.

— Вам лучше войти.

Женщины никогда особенно не интересовали Диллона. Иногда он, конечно, вынужден был общаться с ними для удовлетворения потребностей, но сердце его оставалось холодным. Идя за Таней Новиковой вверх по лестнице, он отметил, что у нее хорошая фигура, а черный брючный костюм очень идет ей. Ее волосы были стянуты на затылке бархатным бантом. Когда они вошли в гостиную и Таня обернулась к нему, он понял, что девушка простовата.

— Вы доехали нормально? — спросила она.

— Да. Я задержался вчера вечером на Джерси из-за тумана.

— Не хотите выпить?

— Спасибо, я с удовольствием выпил бы чаю.

Она выдвинула ящик стола, достала вальтер, две запасные обоймы и глушитель Карсвелла.

— По словам Жозефа, вы предпочитаете именно вальтер.

— Совершенно верно.

— Я подумала также, что вам может понадобиться вот это. — Она передала ему сверток. — Говорят, что он отражает пулю калибра 0,45, выпущенную в упор. Из титанового сплава с добавлением нейлона.

Диллон развернул сверток. Ничего похожего на тяжелый бронированный жакет. Он был похож на небольшой жилет, укрепленный металлическими пластинками.

— Превосходно, — одобрил Диллон и положил его в свой портфель вместе с вальтером. Он расстегнул плащ, закурил сигарету и встал в дверях кухни, наблюдая, как она готовит для него чай. — У вас очень удобная квартира — близко от посольства.

— О да, можно ходить пешком. — Она принесла чай на подносе. — Я заказала для вас комнату в небольшой гостинице прямо за углом, на Бейсуотер-Роуд. Там часто останавливаются на ночь люди, путешествующие по торговым делам.

— Хорошо. — Он пил чай маленькими глотками. — Перейдем к делу. Что с Фахи?

— Пока неудачно. Он переехал несколько лет тому назад из Килбурна куда-то в Финчли. Прожил там всего год и переехал снова. Здесь мои сведения обрываются. Но я найду его. Мой человек занимается этим делом.

— Вы должны. Это чрезвычайно важно. В резидентуре КГБ в Лондоне все еще есть подразделение по подделке документов?

— Конечно.

— Хорошо. — Он достал свои водительские права, выданные на Джерси. — Мне нужны права пилота на то же имя и с тем же адресом. Вам понадобится фотография. — Он сунул палец в пластиковую обложку водительских прав и вытащил две карточки: — Всегда полезно иметь запас.

Таня взяла одну из фотографий и прочла:

— «Питер Хилтон, Джерси». Могу я поинтересоваться, зачем вам это нужно?

— Затем, что, когда наступит время сматываться отсюда, я хочу улететь, но вряд ли удастся арендовать самолет, если у меня не будет прав, выданных департаментом гражданской авиации. — Он налил себе еще чаю. — Скажите вашему специалисту, что мне нужны надежные документы, дающие право управлять двухмоторным самолетом.

— Я это запишу. — Она открыла свою сумочку, достала конверт, вложила в него фотографию и сделала пометки на конверте. — Что-нибудь еще?

— Да, мне нужны полные данные о системе защиты дома десять по Даунинг-стрит.

У Тани перехватило дыхание.

— Так, значит, это ваша мишень?

— Не совсем так. Меня интересует его обитатель. Но не в этом дело. Удастся ли вам получить распорядок дня премьер-министра?

— В зависимости от того, что именно вас интересует. Каждый день бывают определенные мероприятия. Например, обсуждение в палате общин. Конечно, сейчас возникает много проблем в связи с Персидским заливом. Каждое утро в десять часов кабинет обсуждает военные вопросы.

— На Даунинг-стрит?

— Да, в зале заседаний кабинета министров. Но у премьера бывают и другие мероприятия в течение дня. Вчера, например, он выступал по радио с обращением к войскам в Персидском заливе.

— Запись делали в здании «Би-би-си»?

— Нет, у них своя штаб-квартира в Бридж-Хаус. Это недалеко от Паддингтонского вокзала, да и отсюда тоже.

— Интересно, какая у него охрана?

Александр Степанович Грин

— Небольшая, поверьте мне. Несколько детективов и все. Англичане просто не в своем уме.

— Но они чертовски хорошо работают. Расскажите мне об этом вашем осведомителе, который добыл информацию о Фергюсоне.

Блистающий мир

Таня сообщила Диллону о своей связи с Гордоном Брауном. Когда она закончила, он одобрительно кивнул:

— Вы здорово его зацепили, и даже тратиться не пришлось!

«Это — там…» Свифт
— Пожалуй, вы правы.

Часть I. ОПРОКИНУТАЯ АРЕНА

— Будем продолжать в том же духе. — Диллон поднялся, застегнул плащ. — А теперь мне, пожалуй, пора в гостиницу.

— Вы ели что-нибудь?

I

Семь дней пестрая суматоха афиш возвещала городским жителям о необыкновенном выступлении в цирке «Солейль» «Человека Двойной Звезды»; еще никогда не говорилось так много о вещах подобного рода в веселящихся гостиных, салонах, за кулисами театра, в ресторанах, пивных и кухнях. Действительно, цирковое искусство еще никогда не обещало так много, — не залучало волнения в область любопытства, как теперь. Даже атлетическая борьба — любимое развлечение выродившихся духовных наследников Нерона и Гелиогабала — отошла на второй план, хотя уже приехали и гуляли напоказ по бульварам зверские туши Грепера и Нуара — негра из африканской Либерии, — раскуривая толстейшие регалии, на удивление и сердечный трепет зрелых, но пылких дам. Даже потускнел знаменитый силач-жонглер Мирэй, бросавший в воздух фейерверк светящихся гирь. Короче говоря, цирк «Солейль» обещал истинно небывалое. Постояв с минуту перед афишей, мы полнее всяких примеров и сравнений усвоим впечатление, производимое ею на толпу. Что же там напечатано?

— Нет.

«В среду, — говорила афиша, — 23 нюня 1913 года состоятся первое, единственное и последнее выступление ранее никогда нигде не выступавшего, поразительного, небывалого, исключительного феномена, именующего себя „Человеком Двойной Звезды“.

— Вот что. Рядом с гостиницей есть прекрасный итальянский ресторан «У Луиджи». Одно из маленьких семейных заведений. Вы устроитесь в гостинице, а я пойду в посольство. Проверю, что у нас есть об охране дома на Даунинг-стрит, и посмотрю, нет ли чего-нибудь нового о Фахи.

— И не забудьте о правах пилота.

— Я займусь этим.

Не имеющий веса Летящий бег Чудесный полет Настоящее парение в воздухе, которое будет исполнено без помощи скрытых механических средств и каких бы то ни было приспособлений.

— Они нужны мне через двадцать четыре часа.

— Хорошо.

Человек Двойной Звезды остается висеть в воздухе до 3-х секунд полного времени.

Таня надела пальто и шарф, спустилась по лестнице, и они пошли по улице. Тротуары были покрыты льдом. Она взяла его под руку и донесла портфель до самой гостиницы.

— Увидимся через час, — сказала она и ушла.

Человек Двойной Звезды — величайшая научная загадка нашего века.



Билеты, ввиду исключительности и неповторимости зрелища, будут продаваться с 19-го по день представления; цены утроены».

Гостиница была заведением, которое в конце викторианской эпохи служило одновременно процветающим трактиром и гостиницей. Теперешние владельцы сделали все, что могли, чтобы придать заведению современный вид, но возможностей у них явно не хватало. Буфет, слева от холла, был очень скромный. Там сидело человек шесть постояльцев. За конторкой Диллон увидел старика с лицом, похожим на череп, в поношенной коричневой форме. Не торопясь, он занес фамилию Диллона в книгу регистрации и протянул ему ключ. Было совершенно очевидно, что чемодан ему придется нести самому.

Агассиц, директор цирка «Солейль», дал журналистам следующие объяснения. Несколько дней назад к нему пришел неизвестный человек; даже изощренный глаз такого пройдохи, как Агассиц, не выцарапал из краткого свидания с ним ничего, кладущего штамп. На визитной карточке посетителя стояло: Э. Д. — только; ни адреса, ни профессии…

Комната не обманула его ожиданий: две кровати, дешевые покрывала, душ, телевизор со счетчиком. На столе чайник, а в корзиночке пакетики с кофе, чаем и порошковым молоком. «Ладно, — подумал он. — Это ненадолго». Он раскрыл портфель и начал раскладывать вещи.

Говоря так, Агассиц принял вид человека, которому известно гораздо более, чем о том можно подумать, но сдержанного в силу важных причин. Он сказал: — Я видел несомненно образованного и богатого человека, чуждого цирковой среде. Я не делаю тайны из того, что наблюдал в нем, но… да, он — редкость даже и для меня, испытавшего за тридцать лет немало. У нас он не служит. Он ничего не требовал, ничего не просил. Я ничего не знаю о нем. Его адрес мне неизвестен. Не было смысла допытываться чего-либо в этом направлении, так как одно-единственное его выступление не связано ни с его прошлым, ни с личностью. Нам это не нужно. Однако «Солейль» стоит и будет стоять на высоте, поэтому я не мог выпустить такую редкую птицу. Он предложил больше, чем дал бы сам Барнум, воскреснув и явившись сюда со всеми своими зверями.



Его предложение таково: он выступит перед публикой один раз; действительно один раз, ни больше, ни меньше, — без гонорара, без угощения, без всякого иного вознаграждения. — Эти три «без» Агассица свистнули солидно и вкусно. — Я предлагал то и то, но он отказался.

Джек Харвей владел похоронным бюро в Уайтчепеле. Это было солидное предприятие, приносящее хороший доход, потому что, как любил шутить Харвей, «мертвые всегда с нами». Контора находилась во внушительном четырехэтажном здании викторианской эпохи, заново отделанном. Мира, занимавшая верхний этаж с террасой на крыше, с удовольствием управляла им. У Харвея был кабинет на втором этаже.

Джек велел шоферу подождать, поднялся по ступеням и позвонил. Ему открыл ночной сторож.

По его просьбе, я сел в углу, чтобы не помешать упражнению. Он отошел к двери, подмигнул таинственно и лукаво, а затем, — без прыжка, без всякого видимого усилия, плавно отделясь в воздух, двинулся через стол, задержавшись над ним, — над этой вот самой чернильницей, — не менее двух секунд, после чего неслышно, без сотрясения, его ноги вновь коснулись земли. Это было так странно, что я вздрогнул, но он остался спокоен, как клоун Додди после того, как его повертит в зубах с трапеции Эрнст Вит. — «Вот все, что я умею, — сказал он, когда мы уселись опять, — но это я повторю несколько раз, с разбега и с места. Возможно, что я буду в ударе. Тогда публика увидит больше. Но за это поручиться нельзя».

— Моя племянница у себя? — спросил он.

— Думаю, да, господин Харвей.

Я спросил — что он знает и думает о себе как о небывалом, дивном феномене. Он пожал плечами. — «Об этом я знаю не больше вашего; вероятно, не больше того, что знают некоторые сочинители о своих сюжетах и темах: они являются. Так это является у меня». Более он не объяснил ничего. Я был потрясен. Я предложил ему миллион; он отказался — и даже — зевнул. Я не настаивал. Он отказался так решительно и бесспорно, что настойчивость равнялась бы унижению. Но, естественно, я спросил, какие причины заставляют его выступить публично. — «Время от времени, — сказал он, — слабеет мой дар, если не оживлять его; он восстанавливается вполне, когда есть зрители моих упражнений. Вот — единственное ядро, к которому я прикован». Но я ничего не понял; должно быть, он пошутил. Я вынес впечатление, что говорил с замечательным человеком, хранящим строжайшее инкогнито. Он молод, серьезен, как анатом, и великолепно одет. Он носит бриллиантовую булавку тысяч на триста. О всем этом стоит задуматься.

Харвей прошел через главный зал, где были выставлены гробы, и пошел по коридору. По обе стороны располагались маленькие часовенки, в которых родственники могли попрощаться с усопшими. Он поднялся еще на два пролета и позвонил в дверь Миры.

На другой же день утренние и вечерние газеты тиснули интервью с Агассицем; в одной газете появился даже импровизированный портрет странного гастролера. Усы и шевелюра портрета сделали бы честь любой волосорастительной рекламе. На читателя, выкатив глаза, смотрел свирепый красавец, Между тем виновник всего этого смятения, пересмотрев газеты и вдосталь полюбовавшись интересным портретом, спросил: — «Ну, Друд, ты будешь двадцать третьего в цирке?»

Предупрежденная звонком привратника, она уже ждала его и тут же открыла дверь.

Сам отвечая себе, он прибавил: — «Да. Я буду и посмотрю, как это сильное дуновение, этот удар вихря погасит маленькое косное пламя невежественного рассудка, которым чванится „царь природы“. И капли пота покроют его лицо…»

— Дядя?..

Не останавливаясь, он прошел мимо нее. На Мире было короткое платье, расшитое золотом, черные чулки и туфли на шпильке.

II

— Ты куда-то собираешься? — спросил он.

— В дискотеку.

Не менее публики подхвачена была волной острого интереса вся цирковая труппа, включая прислугу, билетеров и конюхов. Пошел слух, что «Двойная Звезда» (как приказал он обозначить себя в афише) — граф и миллиардер, и о нем вздыхали уже наездницы, глотая слюнки в мечтах ресторанно-ювелирного качества; уже пытали зеркало балерины, надеясь каждая увлечь сиятельного оригинала, и с пеной на губах спорили, — которую из них купит он подороже. Клоуны придумывали, как смешить зрителя, пародируя новичка. Пьяница-сочинитель Дебор уже смастерил им несколько диалогов, за что пил водку и бренчал серебряной мелочью. Омраченные завистью гимнасты, вольтижеры и жонглеры твердили единым духом, до последнего момента, что таинственный гастролер-шарлатан из Индии, где научился действовать немного внушением, и предсказывали фиаско. Они же пытались распространить весть, что соперник их по арене — беглый преступник. Они же сочинили, что «Двойная Звезда» — карточный шулер, битый неоднократно. Им же принадлежала интересная повесть о шантаже, которым будто бы обезоружил он присмиревшего Агассица. Но по существу дела никто не мог ничего сказать: дымная спираль сплетни вилась, не касаясь центра. Один лишь клоун Арси, любивший повторять: «Я знаю и видал все, поэтому ничему не удивляюсь», — особенно подчеркивал свою фразу, когда разговор поднимался о «Двойной Звезде»; но на больном, желчном лице клоуна отражался тусклый испуг, что его бедную жизнь может поразить нечто, о чем он задумывается с волнением, утратив нищенский покой, добытый тяжким трудом гримас и ушибов.

— Забудь об этом. Ты виделась с нашими консультантами по финансам? Могу я как-нибудь зацепить Флада, не нарушая закон? Как там у него с арендой?

— Абсолютно ничего, — заявила Мира. — Мы все тщательно прочесали. Ни-че-го!

Еще много всякого словесного сора — измышлений, болтовни, острот, издевательств и предсказаний — застряло в ушах разных людей по поводу громкого выступления, но всего не подслушаешь. В столбе пыли за копытами коней Цезаря не важна отдельно каждая сущая пылинка; не так уж важен и отсвет луча, бегущего сквозь лиловые вихри за белым пятном золотого императорского шлема. Цезарь пылит… Пыль — и Цезарь.

— Ладно. Тогда придется «достать» его другим путем — покруче.

— Но это как раз и не сработало вчера вечером, не так ли?

III

— Я использовал дерьмо, кучку каких-то сопляков, которые не заслуживают даже того, чтобы о них говорили.

— Что же ты намерен делать?

23-го окно цирковой кассы не открывалось. Надпись гласила: «Билеты проданы без остатка». Несмотря на высокую цену, их раскупили с быстротой треска; последним билетам, еще 20-го, была устроена лотерея, — в силу того, что они вызвали жестокий спор претендентов.

— Что-нибудь придумаю.

Когда он повернулся к двери, в спальне вдруг раздался какой-то шорох.

Пристальный взгляд, брошенный в этот вечер на места для зрителей, подметил бы несколько необычный состав публики. Так, ложа прессы была набита битком, за приставными стульями блестели пенсне и воротнички тех, кто был осужден, стоя, переминаться с ноги на ногу. Была также полна ложа министра. Там сиял нежный, прелестный мир красивых глаз и тонких лиц молодых женщин, белого шелка и драгоценностей, горящих как люстры на фоне мундиров и фраков; так лунный водопад в бархате черных теней струит и искрит стрежи свои. Все ложи, огибающие малиновый барьер цветистым кругом, дышали роскошью и сдержанностью нарядной толпы; легко, свободно смеясь, негромко, но отчетливо говоря, эти люди рассматривали противоположные стороны огромного цирка. Над ареной, блистая, реяла воздушная пустота, сомкнутая высоко вверху куполом с голубизной вечернего неба, смотрящего в открытые стеклянные люки.

— Послушай, кто это там? — Он распахнул дверь и увидел Билли Ватсона, который стоял, затравленно озираясь. — Господи! — сказал он Мире. — Мерзость какая! Ты только и думаешь, что у кого в штанах.

— По крайней мере, это естественно.

Выше кресел помещалась физиономическая пестрота интеллигенции, торговцев, чиновников и военных; мелькали знакомые по портретам черты писателей и художников; слышались замысловатая фраза, удачное замечание, изысканный литературный оборот, сплетни и семейные споры. Еще выше жалась на неразгороженных скамьях улица — непросеянная толпа: те, что бегут, шагают и проплывают тысячами пар ног. Над ними же, за высоким барьером, оклеенным цирковыми плакатами, на локтях, цыпочках, подбородках и грудях, придавленных теснотой, сжимаясь шестигранно, как сот, потели парии цирка — галерея; силясь высвободить хотя на момент руки, они терпели пытку духоты и сердцебиения; более спокойными в этом месиве выглядели лица людей выше семи вершков. Здесь грызли орехи; треск скорлупы мешался с свистками и бесцеремонными окриками.

— Трахаться с тобой? — Он выругался.

Освещение a giorno, возбуждающе яркий свет такой силы, что все, вблизи и вдали, было как бы наведено светлым лаком, погружало противоположную сторону в блестящий туман, где, однако, раз останавливался там взор, все виделось с отчетливостью бинокля, — и лица и выражения. Цирк, залитый светом, от укрепленных под потолком трапеций, от медных труб музыкантов, шелестящих нотами среди черных пюпитров, до свежих опилок, устилавших арену, — был во власти электрических люстр, сеющих веселое упоение. Закрыв глаза, можно было по слуху намечать все точки пространства — скрип стула, кашель, сдержанный полутакт флейты, гул барабана, тихий, взволнованный разговор и шум, подобный шуму воды, — шелеста движений и дыхания десятитысячного человеческого заряда, внедренного разом в поперечный разрез круглого здания. Стоял острый запах тепла, конюшен, опилок и тонких духов — традиционный аромат цирка, родственный пестроте представления.

— Да, он еще этим займется.

Харвей быстро спустился по лестнице.