– Господи, только бы просунуть голову, – промолвил он.

И в тот же миг голова его, хотя и очень большая, благополучно проскочила между прутьями, – не без помощи калош, разумеется.

Теперь дело было за туловищем, но ему никак не удавалось пролезть.

– Ух, какой я толстый! – сказал студент. – А я-то думал, что голову просунуть всего труднее будет. Нет, не пролезть мне!

— Пойдем поедим, ты, должно быть, очень проголодался…

Он хотел было сразу же втянуть голову обратно, но не тут-то было: она застряла безнадежно, он мог лишь крутить ею сколько угодно и без всякого толка. Сначала медик просто рассердился, но вскоре настроение его испортилось вконец; калоши поставили его прямо-таки в жуткое положение.

— Дома мама приготовила… — пробормотал мальчик.

Ему не хотелось, ни в коем случае нельзя было, чтобы отец думал, будто Андреасу голодно дома, да это и было неправдой, мать всегда готовила вкусное кушанье. С этим тревожным чувством вины Андреас снова подумал о матери. Конечно, она ищет его… Но ничего, он скоро вернется…

К несчастью, он никак не догадывался, что надо пожелать освободиться, и сколько ни вертел головой, она не пролезала обратно. Дождь все лил и лил, и на улице ни души не было. До звонка к дворнику все равно никак было не дотянуться, а сам освободиться он не мог. Он думал, что, чего доброго, придется простоять так до утра: ведь только утром можно будет послать за кузнецом, чтобы он перепилил решетку. И вряд ли удастся перепилить ее быстро, а на шум сбегутся школьники, все окрестные жители, – да, да, сбегутся и будут глазеть на медика, который скорчился, как преступник у позорного столба; глазеть, как в прошлом году на огромную агаву, когда она расцвела.

Столовая показалась мальчику еще наряднее и новее, чем прихожая. Здесь все было в зеленых тонах, серебряная посуда матово блестела. Вокруг стола было четыре стула. Отец и сын присели.

– Ой, кровь так и приливает к голове. Нет, я так с ума сойду! Да, да, сойду с ума! Ох, только бы мне освободиться!

Но вот наконец начался обед. Андреас и вправду проголодался. Служанка принесла оловянный таз, кувшин с водой, и когда все вымыли руки, подала каждому тонкое льняное полотенце. Хозяйка налила, зачерпывая серебряным половником, суп из большой миски в тарелки. Суп оказался очень вкусный, густой, с какими-то вкусными кореньями. Затем служанка подала большую рыбину, нафаршированную тоже кореньями.

Давно уже нужно было медику сказать это: в ту же минуту голова его освободилась, и он стремглав кинулся назад, совершенно обезумев от страха, в который повергли его калоши счастья.

Отец спросил Андреаса, дают ли ему дома легкое вино. Андреас заметил, что отец не сказал: «дает ли тебе мама вино?», а спросил «дают ли…», как будто у Андреаса дома много людей. При этой женщине отец не хочет говорить о маме. Андреас снова испытал приступ острой жалости к матери, тревогу за нее… Надо скорее идти домой… В другой раз мальчик ответил бы, что да, вино ему дают, чтобы и отец сейчас дал ему вина, но эта тревога за мать и жалость к ней помешали солгать.

— Нет, — тихо отвечал мальчик, — Мне питье с корицей дают…

Но если вы думаете, что этим дело и кончилось, то глубоко ошибаетесь. Нет, самое худшее еще впереди.

— Я велю приготовить… — встрепенулась хозяйка.

Прошла ночь, наступил следующий день, а за калошами все никто не являлся.

— Не надо, — быстро откликнулся Андреас, не глядя на нее, — я сейчас не хочу. Я просто воды попью…

Вечером в маленьком театре, расположенном на улице Каннике, давали представление. Зрительный зал был полон. В числе других артистов один чтец продекламировал стихотворение под названием «Бабушкины очки»:

Ему налили чистой воды в серебряный бокал.



Впрочем, во время этой трапезы кое-что привлекало особенное внимание мальчика. Сразу после того, как отец сказал ему: «А это наша Алиба!», Андреас то и дело взглядывал на стул, поставленный рядышком со стулом хозяйки. Видно было, как она заботливо наклоняется, доливает суп, нарезает рыбу… Андреас смотрел с любопытством и удивлением.

У бабушки моей был дар такой,

— Ты не будешь сердиться, господин Андреас, — шутливо обратился к нему отец, — если я буду любить Алибу немного больше, чем тебя? Ведь она все же девочка и больше нуждается в любви…

Мальчик поднял на отца огромные изумленные глаза и улыбнулся, как будто ему предлагали поиграть в какую-то новую занятную игру. Казалось, он хочет о чем-то спросить отца, но не решается. Внезапно хозяйка перехватила взгляд мальчика. Он тотчас отвлекся, но черты ее красивого лица выразили какую-то странную и страшную, почти животную тревожность. Видимо, пытаясь скрыть свое состояние, она снова склонилась над стулом дочери, но было на этот раз в ее позе что-то неестественное.

Что раньше бы сожгли ее живой.

Между тем, внимание Андреаса привлекли серебряные кораблики — солонка и перечница — они были сделаны так изящно — со снастями, с маленьким флагом на мачте. Мальчик ярко вспомнил эти кораблики, они были из другой, прежней его жизни, когда он был еще совсем маленьким и жил в этом доме. И невольно он воскликнул:

Ведь ей известно все и даже боле:

— Наши кораблики!

И этот звонкий детский возглас заставил хозяйку приметно вздрогнуть.

Грядущее узнать – в ее то было воле,

Но затем мальчик забыл о корабликах и с улыбкой смотрел на стул возле стула хозяйки:

В сороковые проникала взором,

* * *

Но просьба рассказать всегда кончалась спором.

Елена приготовила обед и накрыла на стол. Ей не хотелось, чтобы резчик обедал с ними. И повинуясь своему желанию (или вернее, нежеланию), она не стала ставить для него тарелку и бокал. Она надеялась, что незваный гость совсем ушел, и потому обрадовалась, когда выглянула в окно и не увидела его во дворе. Но надо было звать мальчика обедать.

— Андреас! — крикнула мать в окно, — Идем обедать, миленький.

\"Скажи мне, говорю, грядущий год,

Но мальчик не отзывался, не появлялся. Она подумала, что он играет поодаль, за хозяйственными постройками, и позвала громче, высунувшись из окна. Но мальчик и на этот раз не отозвался. Мать встревожилась и окликнула одну из соседок, стоявшую во дворе:

Какие нам событья принесет?

— Мария, ты не видела Андреаса?

И что произойдет в искусстве, в государстве?\"

— Да он здесь во дворе играл, — живо повернулась Мария.

Еще один мужчина и одна женщина во дворе стали громко звать мальчика. Мужчина быстро отошел к хозяйственным постройкам, но и там не было маленького сына Елены. Никто не понимал, когда мальчик успел убежать со двора. Ведь, казалось, он все время играл у них на глазах. Никто во дворе не придал значения короткому разговору о сапожках, так незаметно перешедшему в разговор о отце мальчика. Никто не запомнил. Это было для них такой мелочью, вот и не запомнили. И теперь не понимали, когда и почему Андреас мог уйти со двора.

Но бабушка, искусная в коварстве,

Мать быстро накинула верхнюю одежду и побежала во двор. Она сама встревоженно обошла двор, заглядывая во все уголки и закоулки, и звала мальчика. Но его нигде не было. Тогда она, охваченная пугающей тревогой, кинулась на улицу, не вслушиваясь в советы и сетования соседей.

Сначала она шла скорыми шагами, затем побежала невольно. Но вдруг остановилась.

Молчит упрямо, и в ответ ни слова.

Сначала было ощущение, что чем быстрее она будет бежать, идти, спешить на поиски, тем скорее она отыщет сына, неведомо куда и неведомо почему исчезнувшего в большом городе, полном опасностей для такого маленького мальчика. Но вот она остановилась. Ведь ее Андреас всегда был умным, и если он вот так, неожиданно, ушел со двора, значит, что-то важное для него произошло. Что же? Ганс? Нет, резчик никогда не увел бы мальчика, не сказавшись и оставив ее тревожиться. Чужой кто-то? Но вроде бы никто во двор не заходил, соседи заметили бы и запомнили. Что же тогда, что же?..

И разбранить меня подчас готова.

Она стояла, опустив руки, чуть подавшись вперед. Начал падать легкий снег — маленькие пушистые снежинки, они казались сухими, словно тонкие шерстинки…

Почему-то все более и более она уверялась, что мальчик пошел к отцу. Она не могла объяснить, почему она в этом уверена, даже сама не могла понять, каким образом это предположение пришло ей на ум. Какие-то звенья в логической цепочке ее мыслей и чувств оставались невидимыми, неведомыми ей самой, и потому — необъяснимыми. Но она снова пошла вперед, теперь она шла, как человек, который хорошо знает, куда ему идти.

Но как ей устоять, где взять ей сил?

Она давно не ходила к дому с башенкой, где провела самое счастливое время своей жизни, даже мимо не хотела проходить. И теперь ей казалось, что за те три года, пока она не бывала здесь, все — сама улица, дома — все переменилось к худшему, сделалось каким-то мертвым, заброшенным, неживым, нечеловеческим. Это вызывало раздражение и печаль. Но тотчас она укорила себя: как может она думать о таких пустяках, как ее счастье, ее недолгая супружеская жизнь, в то время, как ее сыну, ее сокровищу, грозит, быть может, опасность. Ведь она все же не знает, куда пошел мальчик, сам ли пошел или его увели. И какие ужасы могут подстерегать его в этом большом городе, ведь здесь есть такие страшные кварталы на окраинах. И соседки говорили в кухне о каком-то страшном разбойнике, который стучится в дома, переодетый в одежду паломника, в шляпе с нашитой раковинкой, с посохом, и просит воды. А если видит, что в доме никого нет, кроме слабых женщин и детей, убивает их и грабит имущество…

Ведь я ее любимцем был.

Она уже подошла прямо к ступенькам крыльца. Надо постучать. Но она не могла заставить себя сделать это. Ей представилось живо, как та выходит из двери и гонит ее, или просто высылает служанку, пусть служанка прогонит нежеланную гостью.

И снова она принялась укорять себя. Как можно!.. Она должна войти в дом и побыстрее узнать, здесь ли Андреас. И если нет… Вдруг раскрылась бездна в душе… Если нет!.. Она совсем одна. Страшное одиночество. Некому помочь, некому поддержать ее. Мальчик ее в опасности. И она сама не в силах помочь ему… Вдруг ей почудилось, что это уже было, но как-то странно, как-то давно было, и почему-то ощущение странное, что это было давно; да, было давно и когда ее маленький Андреас был взрослым!.. Но так не могло быть… такое невероятно…

\"По-твоему пусть будет в этот раз, -

Нет, она должна побыстрее стряхнуть, отбросить все эти странные ощущения свои. Не надо, не должна она бояться унижения. Она готова вытерпеть любые мучения, любые самые мучительные унижения ради своего мальчика.

— Ведь это мое существо и я его люблю, — вполголоса произнесла она. — Мой человечек, — проговорила она мягко и улыбнулась тепло и нежно, как улыбалась каменная Богоматерь, сделанная резчиком.

Сказала бабушка и мне тотчас

Молодая женщина решительно взошла на крыльцо и взяла бронзовый дверной молоточек.

Очки свои дала. – Иди-ка ты туда,

* * *

Они еще не кончили обедать и доедали рыбу с кореньями, когда из прихожей донесся стук в дверь. Значит, стучали громко.

Где собирается народ всегда,

Андреас, сам того не сознавая, догадался мгновенно. Тотчас соскочил со стула и побежал в прихожую с возгласом:

— Мама!..

Надень очки, поближе подойди

Хозяйка, не вставая со стула, вопросительно посмотрела на Элиаса. Он усмехнулся ей ободряюще, потянулся к стулу рядом с ее стулом, чтобы погладить девочку по голове. Затем быстро произнес, опустив глаза:

— Я провожу его…

И на толпу людскую погляди.

Женщина понимающе кивнула.

В колоду карт вдруг обратятся люди.

Элиас Франк вышел в прихожую. Служанка молча смотрела как мальчик поспешно натягивал сапожки. Дверь на улицу была приоткрыта. Элиас догадался (это нетрудно было), что мать мальчика не хочет входить и стоит у двери. Мальчик то и дело вскидывал головку и глядел на приоткрытую дверь, словно мог увидеть мать. От помощи служанки он отказался.

По картам ты поймешь, что было и что будет\".

— Дай-ка я помогу тебе одеться, — нерешительно предложил отец.

Сказав спасибо, я ушел проворно.

— Не надо, — не враждебно, но уже отчужденно отвечал маленький Андреас. Он торопился и ему казалось, что он все делает медленно.

Но где найти толпу? На площади, бесспорно.

Там, снаружи, у двери, мать ждала его терпеливо. Он почувствовал ее сдержанность и терпеливость, и сам немного успокоился. И Элиас Франк почувствовал (и уже знал), что она там, стоит, ждет сына, когда мальчик выйдет к ней. Элиас чувствовал, что на него, на отца ее ребенка, на человека, с которым она была счастлива (он был уверен — была, и сам ведь он был с ней счастлив), на него она не держит зла. Он почувствовал, как сильно и он любит своего мальчика, и гордится его умом и красотой. Но к этой любви, к этой гордости примешивались почему-то болезненная тоска, мучительная жалость. Он вдруг с некоторым изумлением осознал, что он не испытывает к Елене никаких враждебных чувств, он хотел бы увидеть ее лицо, держать ее за руку. Он хотел бы, чтобы она и ребенок снова принадлежали ему; хотел бы заботиться о них ласково, вместе с ней смотреть на мальчика, замечать какие-то милые занятные черточки в его поведении и внешности, указывать ей ласково и весело на эти черточки, и чтобы она тоже замечала и указывала бы ему на все милое и занятное в характере их сына. А мальчик весь такой милый и занятный, все в нем такое очаровательное, прелестное. Но почему Элиас думает сейчас обо всем этом с такой тоской? Почему он не может быть со своим сыном, с женщиной, которую ведь любит? Казалось, не было никаких видимых, ясно ощутимых запретов. Но было нельзя. Почему? Не было понятно. Только тоска…

Мальчик уже оделся и бросился к приоткрытой двери. Отец едва успел задержать его, ухватив за рукав теплой курточки.

На площади? Но не люблю я стужи.

— Погоди, Андреас. Я тоже выйду с тобой… — он хотел было произнести «к твоей маме», но запнулся, не смог…

На улице? Там всюду грязь да лужи.

Елена стояла на крыльце у двери. Когда она постучалась, служанка отворила ей спокойно. Елена в обычной своей тихой и деликатной манере спросила, не здесь ли мальчик, описала его, и скромно сказала, кем он приходится хозяину дома. Служанка не грубила, а ответила, что мальчик здесь и обедает вместе с хозяевами. Тогда Елена сказала, что подождет; она не хотела мешать мальчику, пусть он побудет с отцом. Но Андреас уже выбежал в прихожую. Ей не хотелось входить в этот дом. Она испугалась, что мальчик выбежит без верхней одежды к ней за дверь и может простудиться. Она громко сказала ему своим мягким напевным голосом, чтобы он спокойно оделся, она подождет. Тотчас она подумала, что, может быть, ему хотелось бы еще побыть с отцом. Но нет, чувствовалось, что мальчик уже захотел уйти к ней. Как только она узнала, что Андреас здесь и никакая опасность не угрожает ее мальчику, она успокоилась. Уже не было больно, оттого что она стояла, как нищенка, на каменном крыльце дома, где прежде была хозяйкой. Это все теперь было все равно. Был бы только здоров Андреас, было бы ему хорошо…

Когда ее мальчик выбежал на крыльцо, она быстро склонилась к нему и обняла; даже не сразу почувствовала, сосредоточенная на ребенке, что и его отец вышел к ней.

А не в театре ли? Что ж, мысль на славу!

Элиас остановился, чувствуя неловкость. Она не держала на него зла, не была настроена враждебно, но она не могла говорить с ним, как говорят с близким человеком. И он сам вдруг мучился в тоскливом тягостном непонимании — почему он не может вновь соединиться с ней, со своим ребенком? Что оно было, это мешающее, препятствующее, что? Не мог понять. Не мог определить. Но оно было. И от всей этой бессмысленности и безысходности такая тоска делалась…

— Андреас, — сказал отец, — я хочу подарить тебе что-нибудь. Подожди, я принесу…

Вот где я встречу целую ораву.

Он уже хотел идти. Но Елена быстро распрямилась, одной рукой привлекая мальчика к себе, другой — оправляя головной платок.

И наконец я здесь! Мне стоит лишь очки достать,

— Не надо, — быстро и без враждебности отозвалась она.

Но мальчик любил, когда ему делали подарки. Ему стало интересно, когда отец захотел ему что-то подарить, он опять почувствовал себя близким отцу.

И стану я оракулу под стать.

— Мама! — воскликнул мальчик просительно. И чувствовалось, он был уверен, что мать уступит ему.

И мать уступила.

А вы сидите тихо по местам:

— Хорошо, — тихо и коротко произнесла она.

Быстро темнело, и серая сумеречность уже перетекала, переливаясь медленно в темноту. Серая сумеречность дня становилась темнотой вечера…

Ведь картами казаться надо вам,

Элиас вернулся скоро. Он подал Андреасу маленький серебряный кораблик. Теперь в кораблике не было ни соли, ни перца, кораблик стал просто игрушкой, такой красивой игрушкой. Мальчик обрадовался, большие темные глаза просияли радостно. Тут Элиас обратился к Елене, не смея взглянуть на нее:

— Я дам фонарь, стемнело рано… — он говорил неуверенно.

Чтоб будущее было видно ясно.

— Не надо, мы дойдем, — ответила она со своей обычной мягкостью, но совсем отчужденно.

И у него вдруг возникло острое желание, чтобы этой отчужденности не было, не стало; чтобы ее мягкость и ласковость снова принадлежали бы ему!..

Молчанье ваше – знак, что вы согласны.

Элиас погладил мальчика по щеке. Андреас не отстранился, охотно принял ласку отца.

Сейчас судьбу я расспрошу, и не напрасно,

— Я так давно ничего не дарил ему, — тихо проговорил Элиас, обращаясь к Елене, но по-прежнему не смея взглянуть на нее. — С тех пор, как мы не живем вместе, — тихо прибавил он.

Для пользы собственной и для народа.

Но она ничего не ответила. Подхватила мальчика на руки проворно и легко, повернулась… Элиас не заметил, как она сошла с крыльца, спустилась по ступенькам, но вот она быстро пошла. Уже смутные очертания единства женщины с маленьким мальчиком на руках различались. Иглистой блесткой сверкнул серебряный кораблик в сжатых пальчиках маленькой руки, заведенной за шею матери…

Элиас еще постоял на холодном каменном крыльце. Он стоял в домашних туфлях, в распахнувшемся темном халате, отороченном мехом. Под халатом распахнувшимся виднелись штаны и длинная рубаха из светлого полотна. В сочетании с темными с проседью волосами, темными большими глазами и смуглым от природы цветом лица эта одежда придавала человеку, стоявшему в унынии и тоскливой потерянности на крыльце, какой-то совсем восточный вид. И казался он каким-то странным, странной темной фигурой в сером воздухе каменного холодного города…

Итак, что скажет карт живых колода.

* * *

(Надевает очки.)

Но когда Элиас вернулся в комнаты, его окружила нарядная, почти праздничная обыденность. Жена не встретила его с видом уныло-озабоченным и всячески выражающим сочувствием. Подобное сочувствие лишь продлевает твое страдание. Но в то же время она и не делала вид, будто ничего не произошло, это тоже было бы неприятно Элиасу. Но нет, она вся выглядела такой понимающей, нарядной и необходимой ему, что женщина с мальчиком на руках словно бы погрузилась в туман серый почти небытия, пропала в нем… Элиас подумал, что, пожалуй, Елена никогда не понимала его так хорошо, как Амина. А мальчик… Что в нем необычайного? Какой особенный ум? А эти большие темные глаза и темные волосы — что ж, таких мальчиков много в еврейском квартале. Мелькнула мысль, что следовало бы, пожалуй, давать его матери хотя бы раз в месяц небольшую сумму денег на содержание ребенка. Но почти тотчас же эта мысль сделалась маленькой, как муха, случайно очнувшаяся от зимнего забытья в теплой комнате, пожужжала докучно и затихла, неведомо где…

* * *

Что вижу я! Ну и потеха!

Темнело быстро. Елена торопилась домой. Она прижимала маленького Андреаса к груди. Ей не было тяжело нести ребенка. Напротив, было легче идти, когда она несла его на руках. Когда она ощущала это детское тело живое у себя на руках, на своей груди, и эти ручки, обвившие ее шею, эту головку на своем плече, тогда она шла легко и уверенно. Ей легко было идти вперед.

Андреас было задремал, но скоро проснулся и поднял головку. Мать посмотрела с любовью в эти огромные темные глаза, такие милые, чуть растерянно глядящие, и таинственные после смутного легкого сна, и сказала нежно:

Вы, право, лопнули б от смеха,

— Мое солнышко!..

Супружеская пара в темных меховых плащах шла совсем близко от нее. Мужчина нес фонарь, освещая дорогу.

Когда увидели бы всех тузов бубновых,

— Кто же это здесь солнышко? — шутливо спросила женщина, оборачиваясь.

И нежных дам, и королей суровых!

В зыбком свете фонаря нежно озарилось лицо мальчика, глаза…

— И вправду солнышко, — женщина улыбнулась приятно…

Все пики, трефы здесь чернее снов дурных.

Какое-то время они все шли рядом, но молчали, потому что мальчик снова склонил головку на плечо матери и задремал. Но вот они дошли до дома, где жила Елена. Она поблагодарила своих нечаянных попутчиков и прошла во двор.

Во дворе и на лестнице было темно и холодно. После она прошла по коридору, прижимая к груди спящего ребенка. В темной комнате она уложила его на постель, но пока не стала раздевать. Трутницу она обычно клала на полку у печи, и сейчас легко нашла трутницу и зажгла осторожно свечу, прикрывая огонек ладонью, чтобы свет не разбудил мальчика. Изразцовая печь остыла. Она снова растопила печь углями и щепой, вынимая растопку и угли из оловянного ведерка. Затем тихонько сняла верхнюю одежду. В задумчивости постояла над мальчиком. Надо было и его раздеть, но матери жаль было будить его. В пальчиках правой ручки он все сжимал серебряный кораблик. Надо бы снять с него сапожки… Но он может проснуться… Нет, пусть сам проснется, она не будет будить его. Это еще не сон, а только легкая дремота, он скоро проснется.

Посмотрим же как следует на них.

Она приготовила на ужин вареные яйца, молочный суп, слегка поджарила две круглые белые булки, вскипятила сладкое питье с корицей. Вкусные густые запахи разбудили мальчика. Он сел на постели, увидел, что он одет и обут, и рассмеялся, совсем проснувшись. Мать подошла к нему с улыбкой и помогла раздеться. Снова он остался в шерстяной рубашечке, в коротких штанишках и длинных чулочках.

Та дама пик известна знаньем света -

Оба проголодались и ели молча. Но маленький Андреас опять начал думать о словах соседки, о резчике; ведь это, конечно, резчика Ганса прочила соседка ему в новые отцы. Снова сжалось сердечко и сделалось мальчику тревожно. Но он никак не решался заговорить об этом с матерью прямо. Когда он был рядом с отцом, казалось, что все чужие слова — это вздор. Но теперь Андреас вновь тревожился. Он посмотрел на мать и она увиделась ему очень милой и красивой. Но он не хотел отдавать ее чужому человеку. Только отец мог быть рядом с ней.

И вот влюбилась вдруг в бубнового валета.

После ужина мальчик взбодрился, ему не хотелось спать. Хотя тревога и не оставляла его, он уже хотел поиграть в свои игрушки.

А эти карты что нам предвещают?

— Кораблик! — вспомнил он.

Для дома много денег обещают

Но маленький серебряный кораблик лежал спокойно на постели, будто плыл по зеленому покрывалу. Мальчик подбежал к постели и остановился, склонил головку чуть набок, посмотрел на кораблик. Появились у него разные мысли, как играть. Он принес из-за ширмы пестро раскрашенные деревянные брусочки, из которых строил дома и башни, принес и волчок — подарок сапожника.

Андреас придвинул к большой кровати стул и принялся на его гладком сиденье возводить замок с высокой башней. Такой замок он видел, когда вместе с матерью навещал ее сестру в деревне. Они ходили в лес за ежевикой, много прошли, и видели издали замок. Серебряный кораблик плыл по зеленому морю. А навстречу ему плыл другой, совсем волшебный кораблик, этот волшебный кораблик был волчок…

И гостя из далекой стороны,

Елена убрала со стола и смотрела на мальчика, увлеченного игрой. Он мог показаться веселым и довольным. Он хорошо поел, она даже отдала ему половину приготовленной для себя поджаренной булки, увидев, что он еще не насытился. Но все же она чувствовала, что его тревожит что-то. Она взяла прялку и села работать. Мальчик то становился на коленки у кровати, то присаживался на постель, то останавливался чуть поодаль, заложив ручки за спину. Играя, он тихонько приговаривал разные словечки и фразы.

Но что может его тревожить? А мать чувствовала, что он все еще встревожен, хотя вроде бы и увлечен игрой.

А впрочем, гости вряд ли нам нужны.

Может быть, он чувствует себя виноватым? Ведь он ушел со двора, не спросившись. Пожалуй, она должна показать ему, что он поступил дурно. Ведь рядом с ним нет строгого отца, и она обязана сдерживаться и не баловать мальчика чрезмерно. Но как трудно его не баловать, такого славного, милого…

Беседу вы хотели бы начать

И все же она заговорила, стараясь, чтобы ее мягкий голос звучал укорительно:

— Может быть, это какого-то чужого мальчика я привела домой? Разве мой Андреас мог бы так поступить: уйти со двора, не спросив у меня разрешения, и после даже не попросить у меня прощения!.. Нет, это, должно быть, какой-то чужой мальчик…

С сословий? Лучше помолчать!

Пальцы ее проворно сучили нить, она говорила будто бы сама с собой и тихонько поглядывала на маленького сына. Казалось, мальчик отдался игре и не слышал, что говорила мать. Но внезапно он подбежал к ней, потянулся, обхватил ручками за шею, нагнул к себе и заговорил быстро и возбужденно:

А вам я дам один благой совет:

— Мама! Это же я! Я не могу быть другим, чужим мальчиком! Посмотри, видишь, у меня родинка там, сзади, на шее, — он быстро повернулся спиной и тотчас же снова тянулся к матери, — У тебя ведь тоже такая. Это я! Как же ты не видишь!..

Вы хлеб не отбирайте у газет.

Мать почувствовала себя виноватой. Он совсем еще маленький ребенок.

Иль о театрах? Закулисных треньях?

— Да, Андреас, конечно же это ты! Ну, прости меня. Это ты, я знаю. Я говорила просто в шутку. Не сердись на меня…

Андреас отстранился и внимательно на нее посмотрел. Личико его сделалось совсем серьезным, детское возбуждение ушло.

Ну нет! С дирекцией не порчу отношенья.

Он вдруг решился, и легко выговорилось все, о чем он еще совсем недавно не знал, как заговорить с матерью.

О будущем моем? Но ведь известно:

Он быстро, но не сбиваясь и не возбужденно уже, рассказал ей слова соседки, и как он тогда побежал к отцу, потому что не мог, очень тяжело было… Мальчик говорил, рассказывал, но ни о чем не спрашивал, не просил мать. Она поняла, почувствовала, как много пережил он за этот день, и ей стало больно.

Плохое знать совсем неинтересно.

— Прости меня, Андреас, прости меня, сыночек, сынонька миленький!.. Я никогда ни за кого не выйду замуж, никогда не оставлю тебя! Я любила твоего отца, а теперь только тебя одного люблю. И резчик никогда больше не придет к нам!..

Я знаю все – какой в том прок:

Андреас задумался и молчал. Затем сказал тихо:

— Но он хороший человек…

Узнаете и вы, когда наступит срок!

— Но он больше не придет к нам, больше не станет тревожить тебя. И я, я не хочу, чтобы он приходил. Мне этого не хочется!..

Что, что? Кто всех счастливей среди вас?

Мальчик перевел дыхание. Мать оставила прялку, обняла его крепко, прижала к себе…

Теперь все прояснилось, и стало совсем легко и весело разговаривать. Мальчик описал матери прихожую и столовую — то, что он увидел в доме отца. Она вспомнила, что было при ней, и с любопытством, но спокойно, сравнивала. Мальчик почувствовал, что можно теперь говорить и о жене отца, об этой госпоже Амине, мать не обидится, не обеспокоится. Но он презрительно называл госпожу Амину «эта тетка». Однако подробно описал ее одежду и повадки. Мать слушала, спокойно улыбалась, и гордилась его наблюдательностью.

Ага! Счастливца я найду сейчас...

— И знаешь, что еще я там видел?

Его свободно можно б отличить,

— Не знаю, — мать ласково улыбнулась ему.

— Но если я скажу, ты мне все равно ведь не поверишь!

Да остальных пришлось бы огорчить!

— А ты скажи. Вдруг и поверю.

— Нет, не поверишь. Но я все равно скажу.

Кто дольше проживет? Ах, он? Прекрасно!

И он сказал. На лице матери выразилось непритворное изумление. Но она сдержалась и даже не воскликнула, что это не может быть правдой, что просто и не может быть такого. Она боялась показать свое недоверие, мальчик мог обидеться. Но ведь это не ложь и даже чувствуется, что он это не придумал, не вообразил. Он не играет, не фантазирует, он говорит правду. Но ведь не может быть!.. Нет, это, конечно, его богатое воображение…

Но говорить на сей сюжет опасно.

— Да, это очень странно, — сказала мать.

— Но ты мне веришь? — мальчик поглядел испытующе.

Сказать? Сказать? Сказать иль нет?

— Стараюсь поверить, хотя мне очень трудно. Уж очень это странно. И ты лучше не говори, не рассказывай об этом никому.

— Я и сам не хочу говорить. Подумают, что я просто выдумщик, или еще того хуже — обманщик. Никому не буду говорить, только тебе сказал.

Нет, не скажу – вот мой ответ!

Он сидел на постели. Мать уже снова принялась за свою работу. Они засмеялись и стали дальше мило и доверительно беседовать.

Но вот уже и ночь.

Боюсь, что оскорбить могу я вас,

Мать оставила прялку и встала со стула.

— Будем спать, Андреас?

Уж лучше мысли ваши я прочту сейчас,

И ему уже хотелось лечь, вытянуться в теплой постели, но как многие маленькие дети, он не любил сам этот момент, когда пора укладываться, и потому капризно протянул:

Всю силу волшебства признав тотчас.

— Не-е!.. Еще рано…

Угодно вам узнать? Скажу себе в укор:

Но мать понимала, что он противится лишь для виду.

Вам кажется, что я, с каких уж пор,

— Пора, маленький, пора ложиться…

Болтаю перед вами вздор.

Она велела ему пойти за ширму — справить малую нужду в ночной горшок. После умыла мальчика перед сном, умылась и сама. Вдвоем они быстро прибрали игрушки. Мать сняла с постели и аккуратно сложила на стуле покрывало, откинула шерстяное одеяло. Теперь она ушла за ширму, разделась там и надела ночную длинную сорочку из плотного светлого полотна. Мальчик стоял у печи, поближе к свече, и смотрел на мать. Она заплела свои русые светлые волосы на ночь в одну косу — до пояса. Затем она и мальчика переодела в длинную белую рубашечку, взяла его на руки и уложила на постель. Погасила свечку, сильно дунув на маленькое пламя, и сама легла рядом с сыном.

Мальчик привычно провел мохнатенькими кисточками, бахромкой одеяла, по губкам своим, потянув одеяло на лицо.

Тогда молчу, вы правы, без сомненья,

— Спи, Андреас. Покойной тебе ночи.

Теперь я сам хочу услышать ваше мненье.

— А сказка? — голосок его вдруг сделался бодрым, совсем не сонный стал.



— Ах, пора спать, Андреас…

— Нет, сказка! Ты обещала, что будешь мне перед Рождеством каждый вечер одну сказку рассказывать!..

Декламировал чтец превосходно, в зале загремели аплодисменты.

Она не могла нарушить данное сыну обещание, особенно сегодня, когда он пережил такой тяжелый, трудный день, так перемучилось его маленькое сердечко…

— Хорошо, я расскажу тебе сказку.

Среди публики находился и наш злосчастный медик. Он, казалось, уже забыл свои злоключения, пережитые прошлой ночью. Отправляясь в театр, он опять надел калоши, – их пока никто не востребовал, а на улице была слякоть, так что они могли сослужить ему хорошую службу. И сослужили!

Радостно предвкушая удовольствие от интересной сказки, мальчик поерзал головкой на зеленой длинной подушке.

Стихи произвели большое впечатление на нашего медика. Ему очень понравилась их идея, и он подумал, что хорошо бы раздобыть такие очки. Немного навострившись, можно было бы научиться читать в сердцах людей, а это гораздо интереснее, чем заглядывать в будущий год, – ведь он все равно наступит рано или поздно, а вот в душу к человеку иначе не заглянешь.

— Скорее! Скорее начинай рассказывать!..

Мать перекинула косу на грудь и, лежа навзничь, начала говорить присказку. Эту присказку она помнила еще с детства своего; и слова этой присказки прилагала невольно почти, прикладывала к маленькому сыну. Делалось ей тепло и нежно, но и тревожно немного…

«Взять бы, скажем, зрителей первого ряда, – думал медик, – и посмотреть, что делается у них в сердце, – должен же туда вести какой-то вход, вроде как в магазин. Чего бы я там ни насмотрелся, надо полагать! У этой вот дамы в сердце, наверное, помещается целый галантерейный магазин. А у этой уже опустел, только надо бы его как следует помыть да почистить. Есть среди них и солидные магазины. Ах, – вздохнул медик, – знаю я один такой магазин, но, увы, приказчик для него уже нашелся, и это единственный его недостаток. А из многих других, наверное, зазывали бы: „Заходите, пожалуйста, к нам, милости просим!“ Да, вот зайти бы туда в виде крошечной мысли, прогуляться бы по сердцам!»



— Засни, моя деточка милая!
В лес дремучий по камушкам Мальчика с пальчика,
Накрепко за руки взявшись и птичек пугая,
Уйдем мы отсюда, уйдем навсегда.
Приветливо нас повстречают красные маки.
Не станет царапать дикая роза в колючках…
Засни, моя деточка милая!
Убегут далеко-далеко твои быстрые глазки…
Резное оконце в красном пожаре…
Светлое личико ангела краше.
Веют и греют тихие сказки…
Полночь крадется…
Ветер… ты меня не покинешь?
Деточка… милая…[1]



Мать напевно и чуть дрожащим голосом выговаривала слова старой присказки. Певуче говорила и мягко. Маленький Андреас — сияющие глаза — поводил головой по зеленой подушке — предвкушение — о Мальчике с пальчике любил сказку, и о Грете и Гансе — немножко страшные… Прижимался к матери — и было защищенно и тепло…

Сказано – сделано! Только пожелай – вот все, что надо калошам счастья. Медик вдруг весь как-то съежился, стал совсем крохотным и начал свое необыкновенное путешествие по сердцам зрителей первого ряда.

* * *

— Жила маленькая девочка. Матери у нее не было. А отец ее был волшебник. Жили они в башне высокого дворца. В темном лесу на большой-большой поляне стоял дворец и никто никогда не появлялся там…

Первое сердце, в которое он попал, принадлежало одной даме, но бедняга медик сначала подумал, что очутился в ортопедическом институте, где врачи лечат больных, удаляя различные опухоли и выправляя уродства. В комнате, куда вошел наш медик, были развешаны многочисленные гипсовые слепки с этих уродливых частей тела. Вся разница только в том, что в настоящем институте слепки снимаются, как только больной туда поступает, а в этом сердце они изготовлялись тогда, когда из него выписывался здоровый человек.

— А почему?

Среди прочих в сердце этой дамы хранились слепки, снятые с физических и нравственных уродств всех ее подруг.

— Потому что давно-давно отец девочки поссорился с одной злой колдуньей и пригрозила, что страшно заколдует его дочь. Но это волшебник знал, что когда девочке исполнится пятнадцать лет, колдунья уже не сможет заколдовать ее, злое колдовство потеряет силу…

— А тоже — почему?

Так как слишком задерживаться не полагалось, то медик быстро перекочевал в другое женское сердце, – и на этот раз ему показалось, что он вступил в светлый обширный храм. Над алтарем парил белый голубь – олицетворение невинности. Медик хотел было преклонить колена, но ему нужно было спешить дальше, в следующее сердце, и только в ушах его еще долго звучала музыка органа. Он даже почувствовал, что стал лучше и чище, чем был раньше, и достоин теперь войти в следующее святилище, оказавшееся жалкой каморкой, где лежала больная мать. Но в открытые настежь окна лились теплые солнечные лучи, чудесные розы, расцветшие в ящике под окном, качали головками, кивая больной, две небесно-голубые птички пели песенку о детских радостях, а больная мать просила счастья для своей дочери.

— Девочка не знала этого, и я не знаю…

Потом наш медик на четвереньках переполз в мясную лавку; она была завалена мясом, – и куда бы он ни сунулся, всюду натыкался на туши. Это было сердце одного богатого, всеми уважаемого человека, – его имя, наверно, можно найти в справочнике по городу.

— И отец ей не говорил?

— Думаю, нет…

Оттуда медик перекочевал в сердце его супруги. Оно представляло собой старую, полуразвалившуюся голубятню. Портрет мужа был водружен над ней вместо флюгера; к ней же была прикреплена входная дверь, которая то открывалась, то закрывалась – в зависимости от того, куда поворачивался супруг.

— И потому и ты не знаешь?

— Да.

Потом медик попал в комнату с зеркальными стенами, такую же, как во дворце Розенборг, но зеркала здесь были увеличительные, они все увеличивали во много раз. Посреди комнаты восседало на троне маленькое \"я\" обладателя сердца и восхищалось своим собственным величием.

— Тогда рассказывай…

Оттдуда медик перебрался в другое сердце, и ему показалось, что он попал в узкий игольник, набитый острыми иголками. Он быстро решил, что это сердце какой-нибудь старой девы, но ошибся: оно принадлежало награжденному множеством орденов молодому военному, о котором говорили, что он «человек с сердцем и умом».

— Тогда слушай, что же было дальше…

В башне, где жила девочка, были две маленькие комнатки и один большой зал. Весной и летом ставни узких стрельчатых окошек бывали распахнуты и в комнатах всегда пахло молодыми древесными листьями, дикими шиповниковыми цветами, а после — ягодами лесными сладкими. А осенью и зимой ставни затворялись, зажигались свечи из воска лесных пчел, и за окнами проливались дожди и падал, падал снег большой лесной.

Наконец бедный медик выбрался из последнего сердца и, совершенно ошалев, еще долго никак не мог собраться с мыслями. Во всем он винил свою разыгравшуюся фантазию.

А в большой зал девочке не позволяли ходить. И никаких занятий не было у девочки, не учили ее ни прясть, ни ткать, ни шить. Отец жил в нижнем этаже дворца и редко навещал дочь. Вниз, на лесную поляну, девочку не пускали…

«Бог знает что такое! – вздохнул он. – Нет, я определенно схожу с ума. И какая дикая здесь жара! Кровь так и приливает к голове. – Тут он вспомнил о своих вчерашних злоключениях у больничной ограды. – Вот когда я заболел! – подумал он. – Нужно вовремя взяться за лечение. Говорят, что в таких случаях всего полезнее русская баня. Ах, если бы я уже лежал на полке».

Но кто же это не пускал ее, спросишь ты. А не пускала девочку и сторожила нянька и кормилица, волшебная коза. Эта коза носила человеческую, женскую одежду, платье и плащ, но из головного платка у нее выглядывали два острых кривых рога, и было у нее длинное козлиное лицо, и острая козлиная борода. А глаза у нее были большие…

И он действительно очутился в бане на самом верхнем полке, но лежал там совсем одетый, в сапогах и калошах, а с потолка на лицо ему капала горячая вода.

— Она была зверь и как будто человек?

– Ой! – закричал медик и побежал скорее принять душ.

— Да. Но она была добрая и волшебная.

— А бывают и злые звери, которые как будто люди?

Банщик тоже закричал: он испугался, увидев в бане одетого человека.

— Думаю, бывают.

Наш медик, не растерявшись, шепнул ему:

— А та…

— Что ты?