— Пожалуйста, — прошептал он. — Помогите ей.

Глава 8

— Как можно было так со мной поступить?

Визгливый голос собеседницы на том конце провода испугал Касси, и она уронила телефон между своей подушкой и подушкой Алекса. Крики стали немного глуше, но не настолько, чтобы Касси перестала изумляться, что же такого она совершила.

У нее было ощущение, будто в глаза насыпали песка. Она потерла веки, но стало только хуже. Хотя Алекс и извинился за свое поведение в «Ле Дом», когда они вернулись домой, он с ней не разговаривал. Он повел себя недвусмысленно: молча разделся и заперся в ванной. Когда он наконец улегся в постель, Касси уже погасила свет и свернулась клубочком, борясь со слезами. Но где-то посреди ночи Алекс протянул к ней руки, подсознательно делая то, что сознательно делать отказывался. Он крепко прижал ее к себе — объятия, граничащие с неровным краем боли.

— Микаэла… — Рука Алекса потянулась через плечо Касси, пытаясь найти телефон. — Микаэла, заткнись!

Касси повернулась лицом к мужу, который уже практически проснулся. Он прижал трубку к уху, а его рот превратился в узкую линию, которую пересекала тонкая красная царапина, доходящая до ямочки на подбородке. Под правым глазом Алекса красовался синяк в форме крошечного пингвинчика, а по всему телу рассыпался ряд черно-фиолетовых гематом. Как ни удивительно, но он улыбался.

— Честно тебе скажу, — произнес он в трубку, — об этом я думал меньше всего. — Он повернулся на бок, закрыл глаза и покачал головой. — Конечно, — пробормотал он. — Разве я не всегда поступаю так, как ты хочешь?

С хулиганской улыбкой он швырнул трубку в подушки и протянул руку к Касси. Его ладонь накрыла ее грудь. Касси не сводила взгляда с телефона. Она слышала, как голос женщины дребезжит на высоких нотах, напоминая ксилофон или болтовню длиннохвостого попугая.

Алекс с такой легкостью отмахнулся от вчерашнего вечера, как будто закрыл прочитанную книгу. Драка в ресторане, последующие обвинения, отказ от общения в тишине их собственной спальни — все это он либо забыл, либо счел мелочью, на которую не стоит обращать внимания. «Вот это талант!» — восхитилась Касси. Только представьте: мир без сострадания. Мир без чувства вины. Мир, где тебя никто не осудит за последствия твоих действий.

Она полночи провела, пытаясь понять, что именно разозлило Алекса, поэтому ей очень хотелось начать жить с нуля. Она потянулась к Алексу, провела рукой по его телу, по бедру.

Неожиданно он отстранился, схватился за телефон и жестом попросил Касси найти ручку. Она пошарила на прикроватной тумбочке и нашла огрызок карандаша и рецепт на 22 доллара 49 центов. Алекс перевернул рецепт и начал на нем что-то царапать.

— М-м… Да. Я буду. Да, ты тоже.

Он швырнул карандаш через комнату и вздохнул, клочок бумаги упал на край кровати. Касси села и взяла бумажку в руки.

— Окружная больница Лос-Анджелеса? — прочла она. — Двадцать пятая палата, седьмой этаж.

Алекс закрыл глаза и провел рукой по лицу.

— Похоже, Лиз Смит начнет свою колонку с упоминания о моей… моих вчерашних разногласиях с Ником Лярю. — Он сел, а потом голым прошел к окну и свесился в него так, что первые розовые солнечные лучи двумя параллельными линиями пересекли его спину. — Микаэла не в себе, потому что нельзя допускать негативные отзывы в прессе за месяц перед «Оскаром». Она пытается уравновесить общественное мнение, представив меня в выгодном свете. Одному богу известно, как ей удалось проделать это в шесть утра, но она организовала фотосессию со мной и больными лейкемией детьми из педиатрического отделения больницы.

Алекс обошел кровать и сел рядом с Касси. Она коснулась синяка у него на лице.

— Больно?

Он покачал головой.

— Не настолько, чтобы оставить тебя одну обедать. — Он опустил глаза, рисуя круги на простыне, которая прикрывала ее бедра. — Касси, я должен еще раз извиниться. Я не хотел, ты же знаешь, что я не хотел… — Он сжал кулак. — Черт, иногда я просто взрываюсь.

Касси обхватила его лицо руками и нежно поцеловала в губы, стараясь не сделать больно.

— Я знаю, — ответила она, чувствуя, как что-то тягучее раздувается внутри и становится комом в горле. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это не любовь, а просто облегчение.

В дверь постучали. Алекс натянул трусы и открыл. За дверью стояла невысокая дородная женщина, показавшаяся Касси знакомой, хотя, вероятно, всему виной были ее черты лица, потому что она напоминала обычную бабушку: жиденькие каштановые волосы собраны в пучок, глаза цвета старого дерева и грустная, как дождь, улыбка.

— Я слышала, как зазвонил телефон, мистер Риверс, поэтому решила, что, вероятно, вы будете вставать.

Она проворно прошла к прикроватной тумбочке Алекса и поставила поднос, который принесла. «Лос-Анджелес таймс», кофе, яблочные кексы и божественно пахнущие рулеты, посыпанные сахарной пудрой.

Миссис Альварес… Имя эхом пронеслось в памяти Касси еще до того, как она прошептала его вслух.

— Миссис Альварес…

Она села так резко, что простыня опустилась ей до талии. Миссис Альварес, которая вела хозяйство, когда они жили в этих апартаментах. У которой в комнате изображений Иисуса больше, чем членов ее собственной семьи. Которая научила Касси печь открытый фруктовый пирог и однажды, когда Алекс был на съемках, обнимала Касси в темноте на этой самой кровати, пока кошмары не рассеялись.

— Миссис Альварес, — задыхаясь, прошептала она, безмерно гордясь собой.

Алекс засмеялся и присел рядом с Касси, вновь закутывая ее в простыню.

— Поздравляю, — сказал Алекс миссис Альварес. — Одним тертым пирогом вам удалось сделать то, что мне не удается вот уже два дня.

Миссис Альварес зарделась, румянец пятнами разлился по ее щекам и шее.

— No es verda[8], — принялась оправдываться она. — Миссис Риверс, хотите, я помогу вам собрать вещи?

Касси повернулась к Алексу. Откуда миссис Альварес знала, что нужно прийти сегодня? Сама она совершенно забыла о Шотландии.

— Дело твое, — сказал он, — но мне кажется, что нужна одежда потеплее, чем на тебе сейчас. Часа в три я пришлю за тобой Джона, и мы поедем в наш дом. Рейс завтра в девять часов вечера, мы летим ночью.

Миссис Альварес сосредоточенно нахмурилась, расстилая салфетку на коленях Касси, настолько белую, что ее невозможно было различить на белоснежной простыне. Домоправительница налила две чашки кофе, добавила в одну сливок и протянула ее Алексу.

— Что ж, — сказала она, — крикните, если надумаете. — Потом улыбнулась Касси и, пятясь, вышла из комнаты.

Алекс скормил Касси половинку кекса и крепко поцеловал ее в губы.

— Значит, блудная память возвращается, — заметил он.

— Урывками, — призналась Касси. — Кто знает? Может быть, когда мы приедем в дом, я даже смогу найти свою спальню.

Алекс пробежал глазами первую страницу пятничного выпуска и протянул газету жене.

— Я пробегусь по пляжу, — сказал он. — Можешь поваляться в кровати до моего возвращения.

Она сделала вид, что читает национальные новости, пока Алекс делал растяжку, но, как только за ним закрылась дверь, перешла на колонку Лиз Смит. «Та-бу-бу», — гласил подзаголовок. «Алекс Риверс и Ник Лярю, которые сыграли в последнем нашумевшем фильме приятелей не разлей вода, вчера вечером в очередной раз доказали посетителям «Ле Дом», что на экране мы видим всего лишь игру. Согласно достоверным источникам, эти двое сошлись в рукопашной из-за жены Риверса — Кассандры. Когда придет время получать «Оскара», о чем будут все думать? О блистательной игре Риверса в «Истории моей жизни» или о его знаменитом хуке справа?»

Вздрогнув, Касси перевернула страницу. Она закрыла глаза, но из головы не шла ярость, которой вчера так и исходил Алекс.

Ничто из сказанного Ником Лярю не могло спровоцировать драку. Она понимала это так же хорошо, как надеялась, что знает Алекса. Любой другой вступил бы в перебранку или принялся угрожать, но Алекс перешел все границы. Что-то бурлило у него внутри, и малейшей искорки хватило, чтобы вспыхнул пожар. И Касси здесь ни при чем — он сам признался в то утро, что счастлив с ней. Наверное, все дело в грядущей премии Киноакадемии. Или в том, что пришлось прервать съемки «Макбета».

Она опустила взгляд на газету и заметила, что открыла ее на киноафише пятницы. Просмотрела афиши «Табу» — точные копии тех, которые она видела вечером, когда ее нашел Уилл. И узнала, что в местном клубе Уэствуда проходит однодневный фестиваль фильмов Алекса Риверса как дань номинанту на премию «Оскар».

Улыбающаяся Касси провела пальцем по перечню фильмов. Будут показаны три фильма с участием Алекса. Сеанс начинается в девять утра. Покажут «Антония и Клеопатру», фильм по трагедии Шекспира, который поставил Алекса на один уровень с голливудскими звездами и один из первых фильмов, в которых он снялся после свадьбы. «Отчаянный» — вестерн, в котором он сыграл свою первую роль. А также «Историю моей жизни» — семейную драму, за которую Алекса номинировали на три «Оскара».

Касси взглянула на часы. У нее есть два часа, чтобы добраться до Уэствуда. Она вскочила с кровати, быстро приняла душ, натянула джинсы и трикотажную рубашку, в которой был вчера Алекс. Джона она нашла в кухне, в компании миссис Альварес, и попросила отвезти ее. В дверях они столкнулись с Алексом.

— Ты куда? — выдохнул он, вытирая пот с шеи.

— Увидимся в три.

Касси послала мужу свою самую широкую улыбку и проскользнула мимо, чтобы не дать ему возможности засыпать ее вопросами.

Она села на заднее сиденье «рейндж ровера», витая в облаках, как подросток. Закрыла глаза и зарылась лицом в слишком длинные рукава рубашки Алекса, вдыхая аромат сандалового дерева, его запах.



Местный клуб Уэствуда представлял собой место отдыха пожилых горожан, которые и составляли львиную долю аудитории на утреннем сеансе фестиваля фильмов Алекса Риверса. Не узнанная никем Касси осторожно остановилась у кучки старушек в вестибюле.

— Похож на Гэри Купера, — сказала одна. — На экране он творит чудеса.

Касси улыбнулась, осознав, что ей известно то, чего не знает никто другой в зале. Ей хотелось встать в центре черно-белого линолеума, расправить руки, как крылья, и закричать: «Я жена Алекса Риверса! Я живу с ним. Я завтракаю с ним. Для меня он из плоти и крови».

Когда стали пропускать зрителей в амфитеатр, Касси немного отстала и сосчитала количество фанатов Алекса здесь, в Уэствуде. Она представляла, как потом вместе с ним посмеется, когда будет рассказывать о даме с гулькой на голове, которая носилась со снимком 8×10 с автографом Алекса и прицепила его на сиденье рядом с собой, и о старичке, который кричал у кассы: «Какой Алекс?»

Она села в заднем ряду, где могла видеть и слышать, что говорят остальные. Первым показывали «Отчаянного» — вестерн, которому в Голливуде предрекали полный провал. Касси еще не была знакома с Алексом, когда он сыграл в этом фильме, и, честно говоря, у него там была не главная роль. На афише крупно значилось имя ведущей актрисы, Авы Милан. Она сыграла женщину, которую еще ребенком взяли в плен индейцы-вероотступники и которая выросла в племени кочевников, где нашла себе мужа и стала вести добропорядочную жизнь. Алекс играл ее брата, который видел, как застрелили всю его семью, и поклялся, когда вырастет, отомстить. Кульминация закрученного сюжета фильма наступает, когда герой Алекса обнаруживает в лагере индейцев собственную сестру и, ослепленный жаждой мести, в бессмысленной перестрелке убивает бóльшую часть деревни и мужа героини Авы. После душераздирающего монолога, в котором она признается брату, что он только что лишил ее счастья, которое не пришло бы к ней, если бы она осталась белой женщиной, сестра на его глазах перерезает себе горло.

Критики неистовствовали. Вестерны тогда были не в моде, но тема судеб коренных американцев оставалась актуальной. «Отчаянный» оказался первым фильмом, в котором они были показаны как личности, а не как безликие враги переселенцев. Двадцатичетырехлетний Алекс Риверс выделился из когорты молодых актеров и стал «звездой». А его герой, Авраам Берроуз, — первым в череде сложных, неоднозначных ролей.

Касси поразило, насколько всего за несколько дней изменилось ее отношение к Алексу. Когда он приехал в полицейский участок, он предстал перед ней таким, как на экране, — трехметровым и недоступным. Но теперь она поняла, что ошибалась. Касси улыбнулась. Ей было бы трудно убедить хоть одного человека в этом кинозале, что на самом деле Алекс Риверс обычный человек.



Уилл ожидал, когда привезут мебель. Раньше он использовал один матрас в качестве столовой, гостиной и многоцелевой зоны отдыха. Он все купил в первом попавшемся месте — небольшом магазинчике с приемлемыми ценами, где ему предоставили рассрочку с ежемесячными платежами.

Грузовик с мебелью прибыл без опоздания, в десять часов. Два дюжих парня сгрузили все возле двери и спросили:

— Куда ставить?

Когда проходили в гостиную, Уилл ногой отфутболил мешающие ящики в сторону. Он подсоединил новый телевизор и видеомагнитофон и подождал, пока грузчики внесут развлекательный центр. Он купил его исключительно из-за названия — «развлекательный центр». Создается впечатление, что вы устраиваете дома вечеринки, даже если сидите там один.

Видеомагнитофон он купил импульсивно. Просто подумал: как жить в столице кино без видеомагнитофона? Часы настроить Уилл не сумел, и будь он проклят, если хоть пальцем прикоснется к инструкции, чтобы узнать, как выставить время, поэтому часы сутки напролет показывали 12:00. Сегодня, в пятницу, у него был выходной, и, когда парни-грузчики закончат вносить мебель, он собирался сделать следующее: съесть тарелку хлопьев за новым кухонным столом, плюхнуться животом на новую кровать, разлечься на диване и попереключать каналы пультом дистанционного управления, а потом посмотреть фильм.

Уже после двенадцати он направился в круглосуточный магазин, чтобы взять в прокате кассету. Он не искал чего-то определенного. Владелец магазина, кореец, ответил, что первых двух фильмов, которые он попросил, нет в наличии, а потом протянул потертую красную коробку.

— Вот, возьмите это, — предложил он. — Вам понравится.

«Отчаянный». Уилл не смог сдержать смех. Фильм начала восьмидесятых, в нем играл Алекс Риверс.

— Черт! — выругался он, доставая пять баксов из кармана. — Беру.

Риверс был тогда еще молодым, как он вычислил по дате на коробке, и, вероятно, не слишком опытным актером, а после вчерашнего Уиллу хотелось над ним посмеяться.

Он купил целый пакет настоящего попкорна и отправился домой. Устроился на новом диване, включил пультом фильм и промотал предупреждающие надписи и анонсы. Когда Алекс Риверс впервые появился на экране и испустил крик, как воин сиу, Уилл хмыкнул и швырнул целую горсть попкорна в телевизор.

Он не помнил, о чем фильм, но помнил все разногласия, которые его окружали. Поступило много писем из племен, мнения разделились: были как жалобы на неточности, так и похвалы за изображение семейной жизни коренных американцев и участие в съемках актеров-индейцев. Уилл досмотрел уже до того момента, когда актриса, игравшая сестру Алекса Риверса, выходит замуж за крепкого индейца из племени мандан. Актриса была невысокая блондинка, и ее лицо очень напоминало ему лицо девушки его подростковых грез, когда он метался под одеялом в доме деда.

— Да пошло все! — воскликнул он и резко нажал красную кнопку на пульте, испытав огромное облегчение, когда увидел, как изображение Алекса Риверса извивается и темнеет. Он извлек кассету из видеомагнитофона и сел, рассыпав попкорн на диванные подушки. — Ни черта они не знают! — пробормотал он. — Снимают эти дрянные фильмы, понятия ни о чем не имея.

Уилл выключил телевизор и смотрел в него, пока перед глазами не прекратил танцевать «снег» на экране. Потом взглянул на лежащую на полу коробку из-под кассеты и подошел к двум ящикам, которые сдвинул в сторону, чтобы смогли пройти грузчики. Открыл верхний и порылся в газетах, которыми Касси попыталась переложить артефакты, которые он так небрежно бросал туда.

Достал лекарственный узелок, принадлежавший когда-то прапрадеду, которому, как и его деду, снился лось, из шкуры которого и был сшит мешочек. Уилл провел пальцем по бахроме, по мешочку. Те, кому снился лось, были чрезвычайно уважаемыми людьми у сиу. Люди обращались к ним, когда искали свою любовь.

Уилл знал одного парня-полицейского из резервации, который женился на белой, переехал в Пайн-Ридж и стал тренером детской сборной малой лиги, где занимался его сын. Как и все полицейские, он носил значок, но не расставался и с лекарственным узелком. В 1993 году — хотите верьте, хотите нет! — он ежедневно носил этот узелок, привязывая его к кобуре. Уверял, что он приносит ему удачу. Однажды его дочь попросила узелок, чтобы показать в школе, и именно в этот день какой-то наркоман ранил его в руку.

В резервации многие, даже его сверстники, до сих пор носят узелки. И никто не обращает на это внимания. Уилл вынужден был признать, что бывают вещи и поудивительнее.

Он прошел в кухню, нашел молоток и крючок. Минуту он сидел с лекарственным узелком, потирая его о щеку и чувствуя нежную замшу истории. Это был не его узелок, поэтому ни добра, ни худа он ему принести не мог.

Уилл попытался припомнить, где его в тот день повесила Касси. Зажав мешочек в зубах, он встал на диван и прижал ладони к гладкой белой стене, надеясь почувствовать тепло, которое оставили ее талантливые руки.



Как и все в местном клубе Уэствуда, в конце «Истории моей жизни» Касси рыдала. Было совершенно ясно, почему Алекс был номинирован на «Оскара» за лучшую режиссуру, хотя номинация «Лучший актер» вызвала горячие споры: почему признание получил Алекс, а не Джек Грин, маститый актер, сыгравший его отца? Джека номинировали на «Лучшего актера второго плана», но все могло случиться иначе. Букмекеры Лос-Анджелеса предвещали, что Алекс — фаворит в своих двух категориях, а Джек в своей — может ждать премию до бесконечности, и картина получит «Оскара» за «Лучший фильм».

Многие старики после фильма покинули кинозал — они изначально пришли посмотреть фильм, о котором было столько разговоров. Но Касси из кинотеатра невозможно было вытянуть. Она осознавала, что пришла на фестиваль, в основном чтобы посмотреть «Антония и Клеопатру» — эпическую драму, в которой Алекс снялся сразу после их свадьбы.

На экране под печальный звук ситара появились титры. Касси распустила волосы, собранные в хвост, и они волной упали на спинку кресла. Она закрыла глаза как раз в тот момент, когда Алекс произнес первую реплику, и заставила себя вспомнить.



Тогда она впервые поняла, что Алекс не тот человек, за которого она выходила замуж. Он вернулся из конторы Герба Сильвера, сжимая в руках сценарий. Она работала в своей лаборатории, устроенной прямо в доме, изучая маршрут предстоящей поездки в Танзанию, когда Алекс ввалился туда и уселся перед ней.

— Вот роль, — сказал он, — для которой я создан.

Позже Касси задумалась о его словах. Было бы логичнее сказать: «Вот роль, написанная специально для меня», а не наоборот. Но в ту минуту, когда Алекс впервые познакомился со сценарием, его, как и Антония, охватила мания величия.

Он легко запоминал роль, слова слетали с его губ с первого прочтения. Касси было известно, что Алекс обладает фотографической памятью, но она ни разу не видела, чтобы он открывал сценарий.

— Я Антоний, — просто пояснил он, и у нее не было основания ему не верить.

Он не значился в списке претендентов на эту роль. Его кандидатуру даже не рассматривали, пока он не попросил Герба предложить его на роль Антония. Касси знала, что он очень нервничал. В то утро, когда были назначены пробы у ассистента режиссера, отвечающего за подбор актеров, она попросила повариху уйти и сама приготовила Алексу омлет. Добавила в него перец, ветчину, лук, сыр чеддер и «Колби» с паприкой.

— Твой любимый, — улыбнулась она, ставя перед ним тарелку. — На удачу.

В другой день он поднял бы глаза, обхватил ее за талию и усадил себе на колени, чтобы поцеловать. Или предложил бы разделить с ним завтрак и покормил ее из своей тарелки. Но в то утро его глаза потемнели, как будто он проглотил что-то ужасное, а теперь это «что-то» сжигает его изнутри. Он смахнул тарелку со стола, даже не взглянув, как она разбилась о бледный с мраморными прожилками пол.

— Принеси виноград, — прошептал он с акцентом. — Сливы и засахаренные фрукты. Амброзию. — Алекс отвернулся от застывшей Касси и поверх стола вперил взгляд во что-то, чего она не видела. — Неси угощение богу! — велел он.

Касси убежала от стола. Из спальни она позвонила в университет и сказалась больной, искренне веря, что ее вот-вот вырвет. Она слышала, как за Алексом заехал Джон. Когда за ними захлопнулась дверь, она свернулась клубочком на постели и попыталась сделаться такой маленькой, какой только возможно.

Алекс вернулся домой уже после ужина. Касси не выходила из спальни, сидела у окна и наблюдала, как горизонт заглатывает солнце. Она, непреклонная, продолжала сидеть спиной к двери, ожидая извинений, когда муж вошел в комнату.

Он молчал. Опустился у нее за спиной на колени, провел пальцами по щеке, шее, нежно погладил. Потом прошелся губами по дорожке, уже намеченной руками, а когда приподнял подбородок Касси и поцеловал, она не устояла.

Он любил ее неистово, как никогда раньше. Он был груб с ней — она даже начала кричать, а потом так нежен, что ей пришлось прижать его ладони к своему телу, моля о продолжении. Это был не акт страсти, а акт обладания, и каждый раз, когда Касси пыталась отодвинуться от возбужденного Алекса, он все крепче и крепче прижимал ее к себе. Он сдерживался, пока не почувствовал, что она заключила его в объятия, а потом толкнул на кровать и прошептал на ушко:

— Ты знала, как сильна ты надо мной[9].

Когда Алекс заснул и его дыхание стало размеренным, Касси выскользнула из постели и подняла рукопись, которую он уронил у окна. Пошла в ванную, села на крышку унитаза и на несколько часов погрузилась в пьесу, которую последний раз читала еще в старших классах. Она плакала, когда Антоний, влюбленный в Клеопатру, ради восстановления мира женился на Октавии. Вслух шепотом прочла сцену, когда Антоний, в конечном счете осознавший, что Клеопатра его не предавала, умолял стражу пронзить его собственным мечом. Она закрыла глаза и представила Антония, умирающего на руках у Клеопатры, и Клеопатру, укушенную змеей. В третьем акте она нашла то, что искала: фразу, которую прошептал Алекс, когда разжались объятия и наступила тишина. Но любил ее не Алекс. Ее касался, обладал ею, входил в нее Антоний.



Сидящая слева от Касси женщина закашлялась, и Касси открыла глаза. И тут же поняла, что пропустила почти весь фильм. Алекса больше не было на экране. Актриса, стоящая напротив него, очень красивая женщина, другими талантами не блиставшая, воспевала хвалу Антонию. Касси шептала слова вместе с ней: «Ногами переступал он океан. Рукой он накрывал вселенную, как шлемом. Казался голос музыкою сфер». Для Алекса эта роль была ролью его жизни, ролью, которая открыла Голливуду глаза на то, что он актер, способный сделать что угодно, даже продать золото самому Мидасу. А чему удивляться? «Человек, который правил миром. Честолюбию которого нет равных». Между Алексом и Антонием было так много общего, что трудно понять, а играет ли он вообще.

Ей хотелось увидеть его. Не того, на экране, облаченного в образ главного героя, наполненного его мыслями и поступками, а настоящего. Она хотела поговорить с человеком, который признался, что украдет ее, если она не выйдет за него замуж. С мужчиной, чью ямочку унаследуют ее дети. С человеком, который купил ей древний череп и пластилин. Ей хотелось стоять посреди болот Шотландии, в его объятиях, и чтобы их пульсы медленно бились в унисон.

Не дождавшись окончания фильма, она запахнула поплотнее рубашку Алекса и направилась по проходу амфитеатра. Она встретит его после посещения больницы, они вместе поедут в Бель-Эйр, и она расскажет ему о сорока двух пожилых горожанах, которые сегодня утром пришли посмотреть его фильмы. Он поцелует ее в теплую, нагретую солнцем макушку, а она обопрется об него, позволив всему заднему сиденью наполниться чудом, которым является их пара.

Слова Клеопатры струились за ней, как свадебная фата, когда она вышла во влажный день. «Скажи, был или мыслим кто-нибудь на свете, как человек, который снился мне?»

Глава 9

Микаэла Сноу, рекламный агент Алекса, специалист по связям с общественностью, встретила его на стоянке у больницы.

— Алекс, Алекс, Алекс… — попеняла она, обнимая его за шею. И ее слова, казалось, двигались в собственном ритме. — Если бы я тебя не любила, давно бы убила.

Алекс поцеловал ее в щеку и обнял крепко, как только смог: она весила намного больше его, и ему не хватало рук, чтобы обхватить ее вокруг талии.

— Ты любишь меня только потому, что зарабатываешь на мне много денег, — сказал он.

— Задал ты мне задачку, — призналась она, щелкнула пальцами, и из кузова ее грузовичка выбрался невысокий худощавый мужчина. В одной руке у него были зажаты три расчески, а в другой пудреница. — Это Флобер Халлоран, — представила его Микаэла, — визажист.

— Флобер, — повторил мужчина голосом, напомнившим Алексу ласкающуюся кошку. — Как писатель. — Он засунул деревянные ручки расчесок в рот, как швея булавки, и принялся замазывать синяк у Алекса под глазом. — Скверно, скверно…

Микаэла то и дело поглядывала на часы.

— Ладно, Фло, годится, — наконец сказала она и потянула Алекса за собой в больницу. — Я пригласила три главные сети, журналы «Пипл», «Вэнити Феа», и из «Таймс» обещали подъехать. История такая: подобные благотворительные поступки ты совершаешь каждый год, и только утечка информации в прессу — спасибо большое! — привела к подобному освещению в средствах массовой информации. Придумай что-нибудь о давно забытом двоюродном брате, который умер от лейкемии.

Алекс улыбнулся агенту.

— Или внебрачный сын?

Микаэла втолкнула его в стеклянные двери больницы.

— Убила бы тебя! — прошипела она, протянула Алексу пачку рекламных фотографий из «Табу», кучу синих и золотых воздушных шариков и завела его в лифт. Протянула руку и нажала на кнопку седьмого этажа. — И помни, разыграй полнейшее изумление, когда увидишь камеры, но быстро возьми себя в руки и скорми им слезливую байку, достойную еще одной номинации на «Оскар». — Микаэла подмигнула ему и помахала рукой, блеснув лаком крошечных красных ноготков. — Чао! — одними губами прошептала она.

«Сыграть?» — подумал он, и его улыбка поблекла, когда закрылись двери лифта. Он уже играет. Потребовалось все его актерское мастерство, чтобы встретиться с Микаэлой на стоянке и сделать вид, что это всего лишь рядовой рекламный ход. Много лет Алекс старательно избегал больниц, на многие годы похоронив воспоминания о детском отделении больницы в Новом Орлеане. Он зашагал по коридору, и на него начал надвигаться знакомый запах нашатыря и голые белые стены. Мышцы на руке напряглись, словно он ожидал, что вот-вот почувствует укол иглы или дренажа капельницы.

Алекс родился с пороком сердца — обстоятельство, из-за которого он оказался на обочине жизни. Врач из глухомани, который услышал хрипы в его сердце, направил ребенка в городскую больницу, где специалисты смогли бы оценить тяжесть заболевания, но мать Алекса забыла о назначенной консультации (и забывала о них неоднократно), а ведь врач советовал беречь сына, чтобы потом не пришлось сожалеть. «Не бегай, — было велено Алексу. — Не напрягайся». Он помнил, что наблюдал, как остальные дети носятся по сырой детской площадке. Помнил, как закрывал глаза и представлял свое сердце — с красной, как детская валентинка, дыркой.

Алексу исполнилось пять, а ему по-прежнему не разрешали играть во дворе. Целыми днями он смотрел «мыльные оперы» с мамой, которая, казалось, не замечала его — или ей было просто на все наплевать. Однажды дама с белокурыми, как у феи, волосами прижалась щекой к груди мужчины и пробормотала: «Я люблю тебя всем сердцем». После этого Алекс, когда представлял свое сердце, видел уже не только дыру. Он видел также размер убытков: вся любовь, которую он испытывал к людям и получал от них, вытекала через это решето.

«Ничего удивительного», — решил Алекс, виня только себя в родительском безразличии, как маленькие дети приходят к искаженным выводам о произошедшем. Тогда впервые Алекс решил быть другим человеком. Чтобы не искать недостатков в себе, он стал притворяться, что он хулиганистый пират, альпинист, президент. Делал вид, что живет в нормальной семье, где родители за ужином интересуются, как у него прошел день, а не злобно шипят на акадийском диалекте французского. В восьмилетнем возрасте, когда его объявили здоровым, он воплотил свои фантазии в жизнь, предпочитая быть кем-то ярким и сильным, а не тем испуганным мальчишкой, которым был на самом деле.

Он убедил себя, что невосприимчив к боли, что у него есть все задатки супергероя. Он вспомнил, как держал ладонь над горящей свечой, ощущая, как кожа покрывается рубцами, вбирает в себя огонь, убеждая себя, что человеку, способному выдержать подобные испытания, нипочем безразличие матери и насмешки отца. Он мастерски научился верить в то, во что заставлял себя верить. Откровенно говоря, за тридцать лет Алекс так научился прятаться за масками, что ему пришлось бы хорошо поднапрячься, чтобы вспомнить, что же останется, если все маски будут сброшены.

Благодаря своему прославленному хладнокровию, он отмахнулся от воспоминаний и решительно принял сложившуюся ситуацию. Да, это была больница, но она не имела к нему никакого отношения; не играла никакой роли в его жизни. Он просто сделает свою работу, притворится, что ему здесь нравится, а потом уберется отсюда ко всем чертям.

Алекс совершенно не удивился тому, что пришлось пробираться к детям сквозь толпу врачей и медсестер. Он вежливо улыбался, украдкой поглядывал поверх их голов и прикидывал, как бы побыстрее пройти в палату, чтобы создалось впечатление, что он бывал здесь уже не раз. Его тянули за куртку, говорили, как любят тот или другой его фильм. Все называли его Алексом, как будто факт, что они два часа сидели в темном кинотеатре и таращились на его изображение на экране, давал им повод считать, будто они знакомы всю жизнь.

— Благодарю вас, — бормотал он. — Да, спасибо.

Алексу удалось дойти до детской палаты, где лежали раковые больные, когда за углом его окружили камеры. Он одарил их довольно долгим взглядом, чтобы было заметно легкое неодобрение, а возможно, и удивление, но быстро оправился и, учтиво улыбнувшись, сказал, что его ждут дети.

К тому, как выглядели дети, Микаэла его не подготовила. Одного проклятого взгляда было достаточно, чтобы он снова превратился в пятилетнего мальчика, дрожащего в тонюсенькой пижаме в ожидании, пока доктора напророчат ему будущее. Неужели он тоже так выглядел?

Дети сидели на полу в каких-то открытых болтающихся халатах. Слишком большие для их лиц глаза. Все они выглядели одинаково: худые, измученные, лысые, и в памяти всплыли снимки из концентрационных лагерей. Пока дети не заговорили, он даже не мог отличить мальчиков от девочек.

— Мистер Риверс, — прошепелявила одна девочка.

По виду ей было не больше четырех, но Алекс плохо разбирался в таких вещах. Он присел, чтобы она смогла взобраться к нему на колени. От нее пахло мочой, лекарствами и утраченной надеждой.

— Держите. — Она сунула обслюнявленный крекер в карман его твидового пиджака. — Я приберегла один для вас.

Он решил, что они слишком маленькие, чтобы смотреть его фильмы, но оказалось, что почти все дети видели «Скорость» — ленту о летчике-испытателе. Мальчики хотели знать, действительно ли ему довелось летать на «Ф-14», а один даже спросил, на самом ли деле актриса, сыгравшая его подружку, настолько же приятна, насколько аппетитно выглядит.

Он раздал воздушные шары самым маленьким пациентам и фотографии с автографами всем желающим. Когда тринадцатилетняя девочка по имени Салли подошла за своим автографом, он нагнулся к ней и заговорщически прошептал:

— Знаешь, чтобы лучше запомнить место, где побывал, нужно поцеловать красивую девушку. — Алекс говорил достаточно громко, чтобы те, кто держали диктофоны, расслышали его слова. — Как думаешь, ты сможешь мне в этом помочь?

Она покраснела, подставила щеку, но в то мгновение, когда Алекс собрался ее поцеловать, повернулась, и его губы запечатлели поцелуй прямо на ее губах.

— Ух ты! — выдохнула она, прижимая палец к губам. — Я должна позвонить маме.

Алекса как молнией поразило: он подарил девочке не только ее первый поцелуй, но, возможно, и последний! Он почувствовал, что начинает покрываться липким потом, палата поплыла перед глазами, и ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Физически он почувствовал себя лучше, физически ему повезло. Но все эти дети воплощали в себе его детские страхи — вещи, которые бесят и лишают тебя невинности, пока ты еще слишком мал, чтобы сопротивляться. Он не знал, что хуже: ребенок, чей дух не смог пережить сломленное тело, или, как в случае с ним, внешне здоровый человек, который скрывает душу, умершую много лет назад.



— Господи, Джон! — вздохнул Алекс, усаживаясь на заднее сиденье «рейндж ровера». — Если только она не сбежала на свидание к другому парню, что за тайны?

Джон посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Не знаю, мистер Риверс, — протянул он. — Я обещал хозяйке, вот и все.

Алекс подался вперед и ухмыльнулся.

— Десять долларов прибавки к недельному жалованью, если ты отвезешь меня туда, где ее высадил. Двадцать баксов, если расскажешь все честно.

Джон пожевал верхнюю губу.

— Вы же не скажете, что я проговорился?

Алекс скрестил пальцы на груди.

— Чтоб я сдох! — поклялся он.

— Она пошла в кино.

— И это страшная тайна?

Джон улыбнулся хозяину.

— Она пошла смотреть ваши фильмы. На какой-то фестиваль в Уэствуде.

Алекс залился смехом. Она могла бы посмотреть любой фильм, в котором он снимался — от пробных кадров несмонтированных версий до вышедших на широкий экран, — в тиши собственного дома. Но, с другой стороны, возможно, поэтому она и не хотела, чтобы он узнал. Вероятно, интереснее видеть, как другие реагируют на игру Алекса.

— У тебя есть сегодняшняя газета, Джон?

Алекс взял «Таймс», которую протянул водитель через перегородку из оргстекла, просмотрел страничку развлечений и наконец добрался до афиш кинотеатров. «Отчаянный», «Антоний и Клеопатра» и, конечно же, «История моей жизни». Он улыбнулся. Если Касси хотела посмотреть, как он играет, не нужно было идти столь сложным путем.

Он попросил Джона выключить радио и закрыл глаза, отключаясь от окружающего мира и настраиваясь на ощущения. Перед началом съемок он всегда искал тихий уголок, где мог бы перевоплотиться в героя, и так входил в образ, что даже дыхание меняло свой ритм.

Жизнь начиналась с дыхания. Антоний пил воздух, как будто вбирал в один-единственный вдох весь мир. Когда он открыл глаза, то увидел мир в зеленых и золотых красках, который распростерся у его ног. Он бормотал с отчетливым британским акцентом названия съездов с магистрали. Джона он даже не удостоил взглядом — разве гоже ему снисходить до прислуги? Алекс опустил окно и подставил лицо ветру, который отбрасывал назад его волосы и обжигал глаза. Он коснулся гладких кожаных сидений и подумал об изгибах своей царицы.

Они подъехали к дому, но Алекс даже не пошевелился, чтобы выйти из машины. Джон пожал плечами и побежал по дорожке за миссис Риверс. Он уже привык к подобному поведению хозяина. Иногда он сажал в машину мистера Риверса, а высаживал совершенно другого человека.

Касси, садясь в машину, смеялась.

— Подвинься, — попросила она, — расселся.

Алекс сидел в центре и пристально смотрел на жену, но не сделал даже попытки подвинуться. Решив, что это какая-то игра, она плюхнулась рядом, чуть ли не ему на колени.

И почувствовала у себя на шее его руку — нежную и требовательную одновременно, как будто даже ласка служила напоминанием о том, что он с легкостью может ее себе подчинить. Она прищурилась и повернулась к мужу.

— Что, ради всего святого, они сделали с тобой в больнице?

Его пальцы сдавили сильнее, почти причиняя боль, и она, не сдержавшись, негромко вскрикнула. Алекс смотрел прямо на нее, но у Касси было такое ощущение, что он видит кого-то другого. Запаниковав, она вцепилась ему в запястье.

— Прекрати, — прошептала она и не успела еще раз спросить, в чем дело, как он навалился на нее всем телом, прижал к сиденью и запечатал ее рот поцелуем, который совершенно не походил на поцелуй ее мужа.

«Он играет!»

Она вонзила ногти Алексу в руку и прикусила его губу, а потом собралась с силами и оттолкнула его.

— Прекрати! — приказала она. — Прекрати немедленно!

На мгновение он замер, и его серые глаза стали цвета арктического льда. Из них медленно вытекала жизнь, пока перед Касси не осталась только пустая оболочка. А потом что-то, подобно вспышке, пронеслось по его телу, наливая румянцем щеки и зажигая искорки в глазах. Перед ней опять сидел Алекс и пожимал плечами.

— Не нужно было меня кусать, — сказал он. — Я просто решил, что ты захочешь увидеть представление, так сказать, из первых рук.

Касси, все еще настороже, сжалась в уголке сиденья.

— Это он тебе рассказал, где я была? — Она перевела осуждающий взгляд на Джона.

Алекс потянулся за ее рукой и переплел свои пальцы с ее.

— Я все о тебе знаю, — улыбнулся он.

Она уже начала верить, что так оно и есть. Он вновь превратился в Алекса, к которому она привыкла за последние несколько дней — веселого, нежного и уютного, как старое кресло. Касси дивилась: неужели это просто очередной образ — образ, в котором он пребывает большую часть времени?

Она покачала головой, отгоняя безрадостные мысли. О чем она думает? Она же видела Алекса без маски — когда он рассказывал о своих родителях, когда пытался научить ее приемам карате на пляже, на мелководье, когда тянулся к ней во сне и шептал ее имя. Невозможно все время играть; смешно думать, что то, что она видела, было маской. Она пожала его руку.

— Прости, — извинилась она. — Обычно я не кусаюсь.

Он обернулся, похлопал рукой рядом с собой, и Касси с готовностью придвинулась ближе.

— Но почему, ради всего святого, ты выбрал Антония?

Алекс улыбнулся.

— Раньше, когда мы только поженились, ты любила Антония, — ответил он.

Касси открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Алекс прав. Он делал все для нее, а в настоящий момент она практически ничего не помнила, и оставался один путь — верить ему на слово.

Четверть часа они ехали молча, потом Касси почувствовала, как Алекс поцеловал ее в макушку.

— Наверное, ты просто нервничаешь перед встречей с прислугой, — предположил он.

Касси смотрела в окно. Она знала, что они едут мимо деревьев, дорог, цветущих кустов, но машина двигалась настолько быстро, что мир превратился в цветные пятна, и она ничего не могла рассмотреть.

— Да, — согласилась она. — Наверное.



Дом в Бель-Эйр стоял на холме, в конце двухкилометровой подъездной дороги — белый особняк с коваными металлическими решетками и шиферной крышей. Над крыльцом, на втором этаже, располагалась веранда, в открытых застекленных створчатых дверях которой развевались кружевные занавески до самого пола. Решетка с левой стороны дома была увита розами, гелиотроп занял правую стену. Вдалеке Касси видела симметричные сады и два домика — небольшие белые копии основного дома. Все здесь напоминало луизианскую плантацию.

— Боже мой! — прошептала она, выходя из машины и слушая, как под кроссовками скрипит гравий. — Я не могла здесь жить.

Алекс взял ее под локоть и повел к крыльцу. Джон открыл внушительную дубовую входную дверь, на которой была вырезана голова льва.

Прихожая оказалась огромной комнатой с высоченными потолками, с двойной винтовой лестницей и розовым мраморным полом. Касси опустила взгляд на пятно света из разноцветного стрельчатого окна над дверью. На ее левой кроссовке и икре, словно пятно, отражались инициалы Алекса.

— Касси! — окликнул он, и Касси подняла голову. — Джон всех предупредил о твоих… небольших проблемах, и все вышли сегодня на службу, чтобы помочь тебе до нашего отъезда в Шотландию.

Касси пробежалась глазами по ряду вышколенных фигур, стоящих у лестницы слева, как ряд солдатиков. Тут, конечно, был Джон, который исполнял роль не только водителя и телохранителя, но и в некотором роде мажордома. Рядом стоял мужчина в кухонном фартуке на крепкой фигуре, потом девушка в простой черно-белой униформе горничной. Еще один мужчина стоял чуть в стороне, как будто не желал, чтобы его ассоциировали с домашней прислугой. Он сделал шаг вперед и протянул руку.

— Джек Арбастер, — улыбнулся он, — секретарь вашего мужа.

Касси удивилась: зачем, скажите на милость, Алексу нужен секретарь, если у него уже есть агент, рекламный агент и личный помощник? Она решила, что, наверное, в обязанности Джека входит переписка с фанатами или оплата счетов.

— Нам нужно кое-что обсудить до вашего отлета, — сказал Джек Алексу и, извиняясь, подмигнул Касси.

Алекс приобнял его за плечи.

— Давай через час, — попросил он. — Встретимся в библиотеке.

Джек удалился под пристальным взглядом Касси, которая пыталась разглядеть, что там за углом. Алекс дернул ее за руку и потащил мимо горничной, повара и Джона.

— Идем, я покажу тебе все, что смогу. Или, на худой конец, составлю план, пока ты не научишься ориентироваться.

Он повел ее в отделанную панелями из вишни библиотеку, где хранились первые издания сотен произведений американских и британских классиков, и показал целую полку, забитую научными журналами, в которых печатались статьи, написанные самой Касси. Он проводил ее в столовую, где за столом можно было разместить человек тридцать, а потом в кинозал с экраном и десятью мягкими креслами. В кухне она заглянула в холодильник из нержавеющей стали, пересчитала медные сковородки, развешенные над мраморной столешницей, и получила от повара в качестве угощения яблочный пирог.

В доме было шесть ванных комнат и десять спален, каждая оклеена бледными шелковыми обоями и декорирована французскими кружевными занавесками. Были еще три гостиные и комната отдыха с автоматом для игры в пинбол, дорожкой для боулинга, бильярдным столом и большим телевизором. Она не успела осмотреть целое крыло дома, как Алекс повел ее наверх в хозяйскую спальню. Он распахнул двойные двери, ведущие в многокомнатные хозяйские апартаменты, уютно обставленные веселыми полосатыми диванами и застеленные толстыми персидскими коврами. На стене рядом с телевизором и видеомагнитофоном висела и стереосистема. На нескольких столиках в вазах стояли цветы, прекрасные букеты, которые привносили в комнату лавандовые и голубые акценты, — насколько Касси знала, такие цветы в Калифорнии не растут.

— Наверное, здесь мы проводим много времени, — сказала она, входя вслед за Алексом в соседнюю комнату, где взгляду открывалась огромная кровать из клена «птичий глаз».

Алекс улыбнулся жене.

— Что ж, так и будем продолжать, — ответил он.

Касси подошла к кровати и провела пальцем по завитушкам в рисунке древесины.

— Она больше, чем просто большая, разве нет?

Алекс животом плюхнулся на матрас.

— Мне делали ее на заказ. У меня своя теория насчет кроватей. Они — как аквариумы для золотых рыбок. Знаешь, если держать золотую рыбку в банке, она вырастет не крупнее, чем твой большой палец. А если, как мы узнали, выпустить их в пруд, то они вырастают в десять раз больше. Поэтому я решил: чем больше будет моя кровать, тем больше я вырасту.

Касси засмеялась.

— Думаю, у тебя период взросления уже позади.

Алекс схватил ее за руку и притянул к себе.

— Ты заметила?

Она подалась к нему и посмотрела на легкую бородку, которая уже начала пробиваться на гладкой линии его подбородка.

— А где моя лаборатория?

— Сзади, на улице. Небольшое белое здание — второе по счету. В первом живет Джон.

Касси нахмурилась.

— Он живет не в доме, как миссис Альварес?

Алекс сел на кровати.

— Мы любим на ночь оставаться одни, — просто ответил он.

Касси подошла к огромному камину напротив кровати и коснулась графина из-под бренди на полке. «Аврора», — подумала она и почувствовала руки Алекса на своих плечах.

— Это для красоты, — прошептал он, как будто прочел ее мысли.

Касси обернулась.

— Ступай зарабатывай на жизнь, — улыбнулась она. — Если через час я не вернусь, высылай национальную гвардию.

Когда Алекс ушел, Касси встала у открытой застекленной створчатой двери, осматривая окрестности Лос-Анджелеса и синие пики гор. Садовник, с которым ее еще не познакомили, что-то делал на клумбе с хрупкими лилиями, а у дома Джон полировал заднее крыло «рейндж ровера». Она увидела свою лабораторию, как раз слева от клумбы цветов, высаженных в форме ириса. По ту сторону сада виднелась выложенная белым известняком тропинка, спускавшаяся по крутому холму к чему-то недоступному взору Касси.

Она спустилась по второй лестнице — не той, по которой поднималась наверх, — только для того, чтобы понять, есть ли разница. Вышла из дома, покачалась в кресле-качалке, в гамаке, а потом, как ребенок, побежала вниз по тропинке. Когда она оказалась достаточно далеко, так что ее наверняка нельзя было разглядеть из дома, распростерла руки к солнцу и закружилась, смеясь и подпрыгивая, как кузнечик.

Тропинка вела к живописному пруду с искусственным водопадом, о котором забыл упомянуть Алекс, и к настоящему лабиринту из густой самшитовой изгороди. Она забрела внутрь, не зная, сможет ли дойти до центра и вернуться обратно. Острые углы лабиринта возникали на каждом шагу, когда она бежала по узким проходам, царапая руки о недавно обрезанные ветки. Испытывая головокружение, она опустилась на прохладную траву. Лежала на спине, ошеломленная домом и владениями Алекса.

Если бы по внутренней стороне ее руки не поползла букашка, Касси так бы и не заметила камень. Она повернулась, и ее глаза оказались на одном уровне с обрезанными ветвями самшита. Тщательно скрытый, внутри изгороди лежал небольшой розовый плоский камешек.

Он был не совсем овальным, он был грубо отколот и поэтому кривобок. Касси полезла под кусты ежевики, чувствуя, как ветки, словно браслеты, обвивают ее запястья. Это был розовый кварц, и она привезла его с восточного побережья. На плоской поверхности были вырезаны три буквы «ККМ» и год «1976».

Она не помнила, почему спрятала его в кустах лабиринта Алекса. Она даже не могла вспомнить, рассказывала ли Алексу об этом камешке. Но она поняла — это первое вещественное доказательство, в которое она поверила по-настоящему; первая вещь, которую она увидела после потери памяти и которая убедила ее, что раньше она принадлежала этому месту.

Касси перевернулась на спину и положила камень на грудь. Она смотрела на солнце, пока этот прекрасный мир, который предлагал ей Алекс, не потемнел и она не прошептала имя Коннора.



Первого ноября 1976 года в начале восьмого утра отец Коннора зашел в кухню, где его жена и сын ели манную кашу, и убил обоих из дробовика. В тот промежуток времени, когда Касси услышала выстрелы и позвонила в полицию, а сама побежала по тропинке через лес к дому Коннора, мистер Муртау успел выстрелить в себя.

От выстрела отца Коннора отбросило в гостиную, но миссис Муртау лежала в кухне на полу. Затылка у нее не было. Коннор упал на мать, в его груди зияла огромная дыра.

Касси спокойно, поскольку пребывала в шоковом состоянии, опустилась рядом с Коннором и положила его голову себе на колени. Коснулась пальцами еще теплых губ. Она хотела его поцеловать, как вчера на кладбище, но не смогла себя заставить.

Полиция и врачи скорой помощи оттащили Касси от тела Коннора. Она сидела в углу кухни с грубым шерстяным одеялом на плечах, в который раз отвечая на одни и те же вопросы. Нет, самого преступления она не видела. Нет, мистера Муртау в то утро она не видела. Нет, нет, нет.

Все знали, насколько близки были Коннор и Касси. До похорон ее в школу не пускали, но слухи до нее все равно дошли. «Говорят, он нажал на спусковой крючок пальцем ноги. Не смог найти работу, заглядывал в бутылку. Просто так убил невинного мальчика в самом начале жизни». По крайней мере, в собственной семье она смогла бы заметить приближающееся несчастье. Семья Коннора гнила под пряничным фасадом, и этого никому не было видно.

В день похорон пошел снег. Относительно тела Коннора не было распоряжения, поэтому с его телом поступили так же, как с телами его родителей, — его кремировали. Прах развеяли над озером Мусхед. Касси смотрела, как открывали урну с прахом миссис Муртау, потом открыли урну ее мужа. Когда начали развеивать прах Коннора, Касси заплакала. Никто не пытался ее остановить, только отец прижал руку в перчатке к ее рту, чтобы крик звучал не так громко. Было несправедливо, что Коннор и его отец остаток вечности будут смешаны друг с другом. Она хотела, чтобы все переиначили. Хотела, чтобы Коннора отдали ей.

Она чувствовала, как снег замерзает на ее широко распахнутых ресницах, когда то, что осталось от Коннора, отдали на волю ветра. Серое, невесомое, изменчивое, как дым, облако, застило небо и быстро исчезло. Казалось, Коннор был всего лишь плодом воображения Касси. Как будто его вообще не существовало.

Она ускользнула от остальных собравшихся, которые выражали свои соболезнования, и, как была в нарядном платье и теплых сапогах, побежала вокруг озера. Оно было огромным. Касси знала, что далеко ей не убежать, но когда она, тяжело дыша, упала на колени в снег, то уже километра на полтора удалилась от траурной процессии. Она чувствовала, как намокает тонкая материя юбки от тающего снега, настолько холодного, что можно было замерзнуть. Она цеплялась пальцами за мерзлую землю, пока не стали кровоточить и обламываться ногти.

Касси поняла, что, хотя она много лет пыталась облегчить боль своей матери, ей никогда не удастся облегчить боль Коннора. Поэтому она поступит иначе: она будет страдать за него. Она принесла домой кусок розового кварца, села в гараже рядом с отцовскими инструментами и молотком и шилом сделала для Коннора надгробную плиту, которой у него не было. Она трудилась до судорог в руках. Потом обхватила колени руками и принялась раскачиваться взад-вперед, не понимая, почему, раз у них обоих вырвали сердце, она еще не умерла.



Вечером в пятницу, когда Уилл Быстрый Конь сидел на новом зеленом диване, смотрел викторину и ел полусырой ужин, вырубили электричество.

— Черт! — выругался он, наблюдая, как угасают часы на видеомагнитофоне. Он поставил тарелку на диван и попытался вспомнить, где находятся предохранители.

Все еще не так плохо, как могло бы быть: было время ужина, поэтому на улице оказалось достаточно светло и он смог спуститься в подвал. Удивительно, но никаких хулиганов там не оказалось. Он вышел на крыльцо своего дома. В окнах соседних домов, в доме напротив, он видел, в кухне горит свет, по экрану беззвучно бегает собака. Значит, свет перегорел только у него.

Он позвонил электрикам, но ему удалось только оставить свой адрес и сообщить о возникшей проблеме на голосовую почту. Одному Богу известно, когда до электриков дойдет эта информация. Поэтому он полез в кухонный шкаф за свечками — уродливыми красными свечками в форме яйца, которые в прошлом году подарила ему на день рождения бывшая подружка. Четыре свечи он отнес в гостиную и зажег спичками, которые оказались в кармане.

Когда солнце стало клониться к закату, на Уилла легла тень. В тишине тревожно зашевелилась бахрома на лекарственном узелке, висящем у него над головой. Уилл прислушался к биению собственного пульса. Не оставалось ничего другого, как только ждать.



Горничная Элизабет внесла в спальню чемодан, который был больше, чем она сама.

— Дамскую сумочку тоже будете брать?

Касси не знала.

— Наверное, — ответила она, и служанка тут же повернулась к двери. — Подожди, — смущенно окликнула ее Касси. — Не могу найти платяной шкаф.

Элизабет улыбнулась и прошла через спальню в небольшой коридорчик, ведущий в отделанную зеленым мрамором ванную. Там она прислонилась плечом к стене, и Касси с изумлением увидела, что обои сдвинулись с места и за ними оказался потайной шкаф.

— Ваш, — указала Элизабет, потом проделала то же с другой стороны. — Мистера Риверса.

Она вышла из спальни, оставив удивленную Касси таращиться на ряды свитеров, блузок и мехов, которые принадлежали ей. Шкаф был больше квартиры домоправительницы в их апартаментах. Касси еще никогда не видела такого количества одежды в одном месте.

Она начала доставать из ящиков вещи, которые, как считала, должна взять с собой: удобные водолазки и хлопчатобумажные кардиганы, белье и бюстгальтеры, небольшую стеганую сумку для косметики. Она хотела взять коробку с мокасинами, которая стояла в самом низу, но подумала, что не сможет достать ее, пока не снимет верхние, и чуть выдвинула коробку, пытаясь достать мокасины из-под крышки. Но опора не выдержала, и содержимое шкафа посыпалось вниз.

Сидя на груде белья, высоких каблуков и спортивных курток, Касси чуть не проглядела крошечное отделение. Она надавила, и защелка открылась. Это был очередной тайник, открывающийся по тому же принципу, что и сам шкаф. Тайник был небольшим — размером с хлебницу. Касси задумалась: неужели она хранила там свои драгоценности?

Внутри лежало несколько романов в мягком переплете, из тех, что притягивают взгляд к обложке изображением полуобнаженной женщины со склонившимся над ней пиратом, из тех книг, за чтением которых невозможно застать антрополога. Касси громко засмеялась. Неужели это страшная тайна? А что же хранит в своем шкафу Алекс? Эротические журналы?

Она достала несколько книг и перечитала названия. «Спаси меня еще раз», «Огонь и цветок», «Обжигающее пламя любви». Возможно, ее заставил их спрятать Алекс. Негоже, чтобы публика узнала, что жена ведущего американского актера в свободное время читает подобные романы.

За стопкой книг была спрятана коробочка. Касси тут же узнала ее. Розовая обертка разорвана, внутри один из двух запаянных в фольгу тестов. «Первый ответ». Использовать в первый день задержки менструации.

Она выглянула из шкафа в великолепную зеленую спальню. Она ясно видела себя, наклонившуюся над раковиной, ожидающую положенные три минуты. Она вспомнила, как маленькие розовые круги карабкались вверх от тампона, который прилагался в комплекте. «Розовый — беременна. Белый — не беременна». Она плакала над раковиной, схватившись руками за золотые крепежи, удивляясь тому, насколько холодным может быть настоящее золото.

Касси опустилась на груду упавшей одежды — одежды, которую купил для нее Алекс, одежды, которая соответствовала внешним атрибутам подобной жизни. Она прижала ладони к глазам, пытаясь отогнать видения кладбища у церкви Святого Себастьяна и того, что привело ее туда.



Это произошло в тот вечер, когда Алекс должен был лететь в Шотландию, на съемки на натуре, и пребывал в одном из своих ужасных настроений. Она научилась узнавать его по глазам: чем темнее они становились, тем дальше от мужа ей следовало держаться. С последнего раза прошло уже несколько месяцев. Она должна была предвидеть.

За ужином Алекс, не переставая, барабанил ножом по краю стола. Это был глухой надоедливый звук о скатерть, и сердце Касси билось в унисон.

— Как сегодня все прошло? — спросила она.

Алекс стукнул вилкой о край тарелки.

— Превышаем бюджет, режиссер идиот, а идет только первая неделя съемок. — Он взъерошил волосы. — Спасибо, что спросила.

Касси села на стул и сосредоточилась на том, чтобы держать рот на замке и вести себя как можно тише. Сегодня она узнала о ребенке, и ей хотелось сообщить об этом Алексу до его отъезда, но, наверное, пока не время. Нужно дождаться подходящего момента. Она должна заставить его понять, что это не пустая трата времени, это изменит их жизнь. Это даст им второй шанс.