Но как жук-щелкунчик одним щелчком головы может подбросить себя на несколько корпусов вверх и встать на лапы, точно так же в любую секунду мог это сделать и немолодой Василий Иванович.

После долгих размышлений царь решил навестить Шуйского в его доме. Причем вместе с Семеном Никитичем Годуновым. Это был и визит доверия и угроза в одно и то же время.

Примерно в полдень тысячный отряд пеших стрельцов в голубых кафтанах под управлением Темира Засецкого вышел из Кремля и стал широким коридором выстраиваться по Москве.

Стрельцы были через человека – один с мушкетом, один с луком и стрелами. Лук был более быстродействующим оружием.

Если коридор перекрывал где-то перекресток улицы, пешеходам и повозкам разрешалось пересекать его. Но до поры, пока не пролетал белый с золотом стрелец на белом коне с золотым рогом. С этого момента живой коридор пересекать запрещалось. Чистая Азия.

Следом за трубящим гонцом по живому коридору летела карета Семена Никитича Годунова в сопровождении сотни красных с золотом стрельцов на белых конях. Это была личная охрана царя. Очевидно, царь Борис находился в этой карете.

А примерно за час до этого сотня копейщиков французского капитана Маржерета вышла из Кремля и, ничего не объясняя хозяевам, окружила дворец Василия Ивановича Шуйского.

Василия Ивановича охватил ужас. Память живо нарисовала ему картины визитов Ивана Грозного в семьи неугодных бояр. Когда дробились кости хозяев, насиловались жены и дочери, а потом все кончалось покаянным молебном и словами: «Воля Господня свершилась!»

Василий Иванович был неоднократным свидетелем таких визитов.

– Сласти! Еду на стол! – скомандовал дворне Шуйский, когда увидел немецких копейщиков и выстраивающийся к его дому коридор из стрельцов.

Он пометался по дому и бросился к святым иконам. Он знал: надежды больше ни на кого нет. Шуйский истово начал молиться.

В этом положении и застали его Борис и Семен Никитич Годуновы, когда властно вошли в его дом как в свой собственный.

– Что замаливаешь, Василий Иванович? – пошутил Семен Никитич. – Али грех какой перед нами имеешь?

Годунову не нужна была угроза. Он не стал шаманить, как Иван Грозный: «А что дрожишь, хозяин, али не рад? Что не потчуешь гостей дорогих, что не показываешь нам свою хозяйку молодую?» Ему нужен был другой разговор.

– Приглашай к столу, Василий Иванович, – сказал он. – Дело есть.

Когда стол был окончательно накрыт челядью, буквально потерявшей голову от страха, и они остались втроем, Семен Никитич начал:

– Мы к тебе не по вражде приехали, а по дружбе, Василий Иванович.

Была долгая пауза. Шуйский давно уже знал: цари по дружбе не ездят, только по вражде. Ни один дружеский визит Грозного не кончался радостью, а только смертью, насилием, ложью и подлостью. Какой-то грязно-праведный царь был Иван Васильевич. А почему этот будет лучше?

– Говорите, – сказал Василий Иванович. – Что могу – сделаю. Что знаю – открою.

Шуйский уже вычислил, что речь пойдет о самозванце, о самоспасенном царевиче. Ни голод, ни мор, ни война, ни что другое не таило в себе такой опасности для царя, как этот убитый в Угличе мальчик – восьмилетний сын Ивана Грозного.

– Василий Иванович, ты был в Угличе в комиссии, – сказал Борис с утверждающей интонацией. – Ты видел убитого младенца во гробе.

– Вот как вас сейчас перед собой вижу! – воскликнул Шуйский и испугался: что это он говорит!

– Это был он или не он? – мрачно продолжил фразу Борис.

– Он, он! Видит Бог, он!

– А когда ты видел его допреж этого? – резко спросил Семен Никитич.

– В Москве. При государе нашем прежнем в два годика. Я его и на руках держал.

– А не могли его тогда в Угличе подменить?

– Ни за что! Что ж бы я, не увидел?

– Можешь поклясться детками своими? – ласково спросил Семен Никитич.

– Какие у меня детки? – воскликнул Шуйский, обернувшись к Борису. – Ты же сам, государь, мне жениться запретил, чтобы твоему корню угрозы не было. А вот здоровьем своим и головой своей перед святыми иконами поклянусь.

Он встал и направился к комнатному иконостасу.

– Не надо перед иконами, – мрачно остановил его Борис. – Перед всей Москвой поклянешься.

– Это как, государь? – удивился Шуйский. – Объясни, Борис Федорович.

– А так! – просто объяснил Годунов. – Выйдешь на Красное крыльцо в Кремле и при народе поклянешься.

– О чем?

– О том, что ты только что говорил. Что младенца угличского убиенного в гробу своими глазами видел.

Это была не самая большая польза, которую можно было получить от испуганного Шуйского, но на сегодняшний день что-либо лучшее придумать было трудно.

* * *

Через несколько дней конные стрельцы в голубом шитье сгоняли на Лобное место перед Кремлем большое количество народа. И из переулков еще гнали и гнали людей.

Она угрюмо кивнула, как будто эта мысль уже приходила ей в голову.

– А ну идите на площадь!

– Похоже, он знает, что у Ким и Кайла завязались какие-то отношения. Откуда он может это знать?

– Чего мы там не видели?

– Может, видел их вместе.

– Где?

– Иди, кому говорят. Раз велено, значит, иди.

– Может, в Сиракьюсе?

– Кем велено?

– А откуда он знает, что Кайл – твой сын?

– Если это он установил жучки у нее в квартире, он должен знать немало.

– Царем нашим Борисом велено!

Она сложила руки на груди.

– Тоже мне царь!

– Как ты думаешь, он мог ехать сюда вслед за ними?

– Возможно.

– Ну, поговори еще. Сейчас тебя к Семену Никитичу спровадим. По-другому запоешь.

– Тогда он мог проследить за ними и вчера, до квартиры Кайла?

– Висеть на хвосте в большом городе не так просто, как кажется, особенно если ты не привык ездить по Манхэттену. Столько светофоров, что легко отстать.

– Ну, а зачем идти? Что там будет?

– Но с мотивацией у него все в порядке.

– Князь Василий Иванович будет с народом говорить.

– Что ты имеешь в виду?

– Кажется, он тебя искренне ненавидит.

Разговор князя с согнанным людом был недолгий.

– Братья московские! Злые люди хотят нанести вред государю нашему Борису, избранному на престол святым собором и всем народом русским. Они говорят, что жив и грядет на Русь настоящий царевич Дмитрий. Не верьте этому, Богом и жизнью своей я клянусь, что настоящий царевич умер. Был убит в Угличе и там же погребен. Я видел убиенного Дмитрия своими глазами. Вы знаете меня, я всегда говорю правду. Не верьте бесовским наговорам. У нашего государя сил хватит! Этот самозванец скоро окажется на плахе! И спокойно станет на Руси.

* * *

Глава 34

Главный тяжелый разговор между Дмитрием и магнатами, протежирующими ему, состоялся уже не в Вишневце, а в Самборе у родственника князя Константина, очень весомого польского феодала Юрия Мнишека.

Союзники и враги

Город Самбор и замок при нем относились к владениям короля. Это было старинное огромное здание, находившееся среди непроходимых лесов на берегу Днестра. Оно было окружено рвами с водой с подъемными мостами, обнесено толстой каменной стеной с башнями и бастионами. Внутри его находились храм, сады и всевозможные склады и службы. Воз, до возможного верха груженный сеном или дровами, спокойно въезжал под своды подвалов. Это был один из передовых форпостов Европы, на которых захлебнулась татарская волна.

Они доедали свой ранний ужин: рис с лососем и горошком под соусом из сладкого перца. Поговорили о совещании, которое намечалось вечером у Мадлен в клинике: на нем должны были обсуждать недавний суицид пациента и методику отслеживания тревожных сигналов. Мадлен явно была раздражена и обеспокоена.

– Из-за этого ужасного сообщения и всего остального я забыла сказать, что у нас был страховой агент.

Мнишек был его управляющим и все доходы обязан был направлять в польскую казну. Чего, как это ни странно, Мнишек никогда не делал. Отсюда происходило большое количество скандалов между ним и краковским двором.

– Чтобы осмотреть амбар?

– И задать вопросы.

Но Мнишек был львовским старостой, сенатором сейма и сандомирским воеводой, то есть большой фигурой на шахматной доске Польши. И мог себе позволить не слишком активно реагировать на неприязнь короля.

– Как Крамден?

– Примерно те же вопросы. Перечень имущества, кто когда что делал, данные всех наших страховых полисов и так далее.

Он был первым, кто понял, что появление претендента на русский престол не только чрезвычайной важности политическое событие, но и огромное финансовое.

– Я так понимаю, ты дала ему копии документов, которые мы дали Крамдену?

– Ей.

Когда карета с принцем и другая карета с князьями Вишневецкими в сопровождении верховой охраны и пружинистых черных охранных собак прибыла в Самбор, прием им был оказан поистине царский. И в то же время интимный, так как во встрече и во многих беседах принимали участие дочери Юрия Мнишека Урсула и Марина.

– Прости?

– Это была женщина. Ей были нужны чеки на велосипед и байдарки. – В голосе Мадлен звучали грусть и злость. – Ты не знаешь, где они могут быть?

Он покачал головой.

Младшая сестра Урсула была женой князя Константина. А старшая Марина была свободной.

Мадлен помолчала.

– Я у нее спросила, как скоро мы сможем его снести.

Если бы надо было охарактеризовать внешность Марины одним словом, про нее надо было бы сказать: Марина была узкой. Не длинной, не худой, а именно узкой.

– То, что осталось от амбара?

Ее изящество и смелость в общении поражали. С одинаковой легкостью разговаривала она и с великими господами литовскими, и с совершенно незнакомыми грубоватыми сельскими слугами.

– Она сказала, компания нас уведомит.

Люди любовались ею и тянулись к ней, как мотыльки к свечке. Тянулись к ней и женщины, и особенно девочки.

– Никакого намека на сроки?

– Никакого. Прежде чем что-либо разрешить нам, им нужно письменное разрешение следственной группы, – она сжала кулаки. – Я не могу на него смотреть.

Царевич был просто сражен. В Пишалине ему было не до женщин: доктор Симеон и Афанасий Нагой вбивали в него большое количество знаний и умений, совершенно не оставляя свободного времени. А если и возникали на его пути красавицы, то это были красавицы сельские, с сарафаном, перевязанным над грудью, с дикой азиатской застенчивостью и полным неумением говорить.

Гурни поглядел на нее долгим взглядом.

– Ты страшно зла на меня?

Дмитрий был невысок ростом, широк в плечах и некрасив. Но манеры его были превосходны. Превосходны настолько, что его некрасивость превращалась в его козырь, в его привлекательность. А его уверенность в себе и в то же время такт завлекали всех.

– Я страшно зла на урода, который сжег наш амбар. Я страшно зла на подонка, который наговорил нам на автоответчик эту мерзость.

Князь Адам и князь Константин решили продолжить с ним разговор о его планах и дальнейшей судьбе уже в присутствии старшего по клану – Юрия Мнишека. Разумеется, опять с записью беседы.

Из-за злости Мадлен повисло молчание, и этого молчания они не нарушали, пока она не уехала в клинику. В промежутке Гурни то и дело приходило на ум, что тут можно сказать, а потом – почему этого говорить не надо.



Гурни постоял, глядя, как ее машина удаляется вниз по склону, потом отнес грязную посуду в раковину, спрыснул моющим средством и включил горячую воду.

«Запись опроса царевича Московского Дмитрия, сына царя Ивана Четвертого, сделанная в присутствии их высочеств князей Адама и Константина Вишневецких, князя Юрия Мнишека (старосты львовского и воеводы сандомирского) и отца Франца Помасского секретарем князя Константина Мартином Иваницким.

Тут в кармане у него зазвонил мобильный.

На экране высветилось: г. б. баллард.

– Царевич, мы безусловно и окончательно верим в Ваше спасение. Более того, мы готовы приложить все усилия, чтобы возвратить Вам московский престол. И все-таки позвольте задать Вам еще несколько вопросов.

– Мистер Гурни?

– Я слушаю вас, господа.

– Слушаю.

– Насколько реальны шансы возвращения Вам престола?

– Я хотела вам кое-что сообщить, это связано с нашим сегодняшним разговором.

– Это надо не у меня спрашивать.

– Да?

– А у кого?

– Вы говорили про следы шин…

(Царевич показывает на небо.)

– Так.

– Я хотела вам сказать, что мы и правда нашли следы, там, где вы говорили – в автомастерской.

– Но если нет Вашей уверенности, может, не стоит начинать дело?

– И при этом хозяин мастерской говорит, что это место на парковке не было занято?

– Господа, я все равно его начну. (Долгое молчание.)

– В целом да, хотя он и не совсем уверен в этом.

– Если мы окажем Вам содействие, на какую благодарность мы можем рассчитывать?

– А что с полоской земли на съезде?

– Недостаточно данных.

– На любую. На такую, на какую способен русский царь. А русский государь, наверное, самый богатый государь в Европе.

– То есть земли недостаточно, чтобы сделать окончательные выводы, но никаких доказательств того, что на подъездную дорожку въезжала или с нее съезжала машина, нет?

– Вы готовы уступить нам несколько городов?

– Верно.

Гурни стало любопытно, зачем она ему звонит. Следователи обычно не дают отчета о своей работе никому, кроме непосредственного начальства. Тем более кому-то извне.

– Мне было бы интереснее рассчитываться золотом. Но и несколько городов отдать в управление, я думаю, я бы смог.

– Но есть небольшая неувязка, – продолжала она. – Я хотела бы с вами посоветоваться. В результате опроса соседей нашлись два свидетеля, которые вчера ранним вечером видели в округе “хаммер”. Один свидетель настаивает, что это была настоящая военная машина, а не позднейшая гражданская модель. Оба свидетеля видели, как “хаммер” два или три раза проехал взад и вперед по одному участку дороги, в частности мимо дома Блум.

– Например, Псков?

– Вы думаете, кто-то провел разведку?

– Возможно, но, как я и сказала, здесь есть неувязка. Судя по следам протектора, машина, которая вчера стояла возле автомастерской, это не “хаммер”. – Она помолчала. – У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

– Например, Псков.

В голову пришли две версии…

– Готовы ли Вы поехать на встречу с нашим королем в Краков?

– У убийцы мог быть помощник. – Или… – Гурни запнулся, обдумывая вторую версию и проверяя ее на правдоподобность.

– Или что? – спросила Баллард.

– При условии, что вы посоветуете мне это сделать, господа, и кто-то из вас будет меня сопровождать.

– Допустим, что я прав насчет поста в Фейсбуке – что он написан убийцей, а не жертвой. В нем упоминается какая-то военная машина. Возможно, в том и состояла цель поста – перевести стрелки на “хаммер”. А “хаммер” катался взад-вперед по дороге, как раз чтоб его заметили, чтобы о нем сообщили, поверили, что это машина убийцы?

– Готовы ли Вы поменять религию?

– Зачем такие сложности, если он все равно припарковал машину в другом месте, где ее бы не заметили?

– Боюсь, что нет. Мой учитель предупреждал меня, что это будет смертельный поступок.

– Возможно, “хаммер” должен был навести нас на какую-то мысль.

И привести к Максу Клинтеру. Но с чего бы?

– Вам будет чрезвычайно трудно добиться благорасположения короля и Папы без этой меры. В принципе, наши религии почти ничем не отличаются. У нас в Польше идет их сближение.

Баллард замолчала так надолго, что Гурни уже хотел спросить, на связи ли она.

– Вас всерьез интересует это дело, да? – наконец спросила она.

– Это очень сложный вопрос. Попробуйте объяснить это казакам, на которых я сильно рассчитываю.

– Я постарался объяснить вам это утром.

– Кстати, там явилась к Вам их целая делегация. И еще два каких-то монаха. Эти пришли Вас разоблачать. Их король Сигизмунд на Ваше усмотрение прислал скованными.

– Хорошо. Перейду к делу. Завтра утром я встречаюсь с Мэттом Траутом, чтобы обсудить это дело и границы нашей ответственности. Не желаете ли к нам присоединиться?

На мгновение Гурни потерял дар речи. В этом приглашении не было смысла. Или был.

– Об этом потом. Есть еще один важный вопрос, который я хотел бы решить с вашего совета, господа. Меня заменили другим ребенком, когда мне было четыре года. И для всех я уже не царевич. Потому что царевичем для них стал тот, кто был в Угличе. Все симпатии людей на стороне убитого восьмилетнего углицкого мальчика. Страна ждет воскрешения именно его. Если сказать людям правду, боюсь, они меня просто не воспримут. Я, долго живший на стороне, для них уже не сын государя. Я для них как бы не настоящий царевич.

– Вы хорошо знаете агента Дейкера? – спросил он.

– Сегодня впервые встретила, – холодно отозвалась она. – Почему вы спрашиваете?

– Это трудный вопрос. Мы обсудим его потом. А сейчас скажите, можем ли мы оформить наши отношения и взаимные обязательства договором?

Ее реакция побудила его рискнуть.

– Потому что я считаю, что он и его босс – высокомерные, властолюбивые мудаки.

– Без этого нельзя делать ни одного шага. Я готов подписать любые разумные бумаги, дать любые приемлемые обязательства. А как я держу слово, вы скоро сумеете убедиться сами. И давайте на сегодня закончим беседу, господа. Не знаю, как вас, но меня долгие встречи с умными людьми утомляют много больше, чем изучение латыни.

– Как я поняла, о вас они столь же лестного мнения.

– Ничего удивительного. Дейкер ввел вас в курс исходного дела?

– Мы чрезвычайно Вам благодарны, государь, за разговор и то доверие, которое Вы нам оказываете».

– С этой целью он якобы приехал. На деле же просто вывалил на меня кучу разрозненных фактов.

Дата. Подписи

– Возможно, они хотят вас ошеломить, создать у вас впечатление, что это дело – невообразимый клубок противоречий, чтобы вы тихонько отползли и без разговоров отдали бы дело под их юрисдикцию.

* * *

– Дело в том, – сказала Баллард, – что во мне есть эта склочная жилка. Не люблю проходить мимо, когда можно подраться. И еще больше не люблю, когда меня недооценивают… как вы сказали? “Высокомерные, властолюбивые мудаки”? Сама не знаю, почему я вам это говорю. Я вас толком не знаю и не знаю, на чьей вы стороне. Я, наверно, помешалась.

Гурни заключил: она знает, что делает.

До царицы Марфы Нагой тоже доходили слухи о воскресшем царевиче. Страна пропитывалась сплетнями с удивительной быстротой, как сухой торт сиропом. И Марфа Федоровна напряженно гадала: кто это? Ее родной мальчик выклюнулся на свет или тот монашонок, которого к ней приводили под стены монастыря. Не выльется ли ей бедой это странное и грозное событие?

– Вы знаете, что Траут и Дейкер терпеть меня не могут, – сказал он. – Этого достаточно, чтобы вас убедить?

В монастырских стенах и кельях люди либо быстро тупеют от однообразного скучного бытия, либо быстро умнеют от постоянной работы ума. Информации мало, а понять происходящее хочется. Вот и напрягаются мозги с утра до вечера, с утра до вечера высчитывают, перебирают варианты.

Но что бы ни стояло за этими слухами, они были явно ей на пользу. Хотя бы потому, что стол ее в обители резко улучшился, вплоть до того, что к обеду стали подавать белое вино.

– Думаю, должно быть достаточно. Вы знаете, где наше региональное управление в Саспарилье?

И настоятельница мать Мария Гусева в глаза стала заглядывать:

– Знаю.

– Можете там быть завтра утром в девять сорок пять?

– Не желаете, инокиня Марфа, до Череповца прокатиться? Освещение нового храма в городе будет. Праздник большой.

– Могу.

– Хорошо. Я встречу вас на парковке. И последнее. Люди из нашей лаборатории внимательно изучили клавиатуру на компьютере жертвы. И кое-что обнаружили. Отпечатки ее пальцев…

Правда, надзор за ней усилился. И сочетание усиленной слежки с заглядыванием в глаза странно будоражило и радовало царицу.

Гурни перебил ее:

И где-то в сердце у нее холодело: «Скоро что-то изменится! Скоро все будет не так!»

– Дайте я угадаю. Отпечатки ее пальцев на клавишах, которые нужны были ей, чтобы набрать тот пост, были слегка смазаны, а на остальных клавишах нет. И ваши специалисты допускают, что эта смазанность может быть связана с тем, что кто-то нажимал на эти клавиши пальцами в латексных перчатках.

На мгновение повисло молчание.

* * *

– Не обязательно латексных. Но как?..

Встреча с казаками состоялась и была прекрасной. Увидев Дмитрия в яркой, шитой золотом одежде, в окружении вооруженной польской свиты, с таким простым русским лицом и простым обхождением, казаки были покорены.

– Это самый вероятный сценарий. Единственный другой способ, который был доступен для убийцы – заставить Рут написать этот пост под диктовку. Но она была в таком ужасе, что это могло вызвать трудности. Он и так подвергал себя риску, вымогая у нее пароль. Чем дольше она была жива, тем больше становился риск. Она могла сорваться и завопить. Ему это не нравилось. Этот человек хотел убить ее побыстрее. Меньше риск непредвиденных осложнений.

– Вижу, вы не боитесь делать выводы, да, мистер Гурни? Хотите поделиться чем-то еще?

Евангелик просил разговора с глазу на глаз. Дмитрий согласился. Они верхами поехали по слегка заснеженной дороге в сторону от замка. Свита царевича следовала недалеко позади. Казаки, сопровождавшие Евангелика, гурьбой ускакали в ближайшую корчму.

Гурни подумал про свой список с вопросами и комментариями, которые он переслал Хардвику и Холденфилд.

– Царевич, расскажи, как ты спасся. Наши казаки были там, в Угличе, в то время. Они сказали, что это было днем.

– У меня есть некоторые непопулярные мысли по поводу оригинального дела, которые могут показаться вам полезными.

– Такое впечатление, что для вас непопулярность – это добродетель.

– Это было днем, – спокойно ответил Дмитрий.

– Не добродетель. Просто не помеха.

– Правда? А мне показалось, что вы не прочь поспорить. Спокойной ночи. Завтра будет интересно.

– И как же Бог тебя уберег?



– Сейчас расскажу.

Ночь выдалась неспокойной, почти бессонной.

Попытка лечь пораньше была испорчена возвращением Мадлен из клиники. Она высказала извечную жалобу всех социальных работников: “Если бы всю ту энергию, с которой они прикрывают свою жопу и разводят вокруг бюрократию, направить на помощь людям, мир изменился бы за неделю!”

Дмитрий поведал Герасиму Евангелику историю, что среди людей, окружавших его брата Федора, был заговор против юного наследника. Его хотели убрать для радости правителя Бориса.

Затем, выпив по три чашки травяного чая, они все-таки пошли в спальню. Мадлен устроилась на своей стороне кровати с “Войной и миром”, убаюкивающим шедевром, который она твердо вознамерилась догрызть по частям.

В заговоре участвовал влах доктор Симеон. Доктор и наставник. Но он играл в две стороны. А может, Бог его просветлил. Задолго-задолго до убийства он стал готовить двойника, мальчика, похожего на царевича.

Гурни поставил будильник и лежал, думая о том, какие мотивы движут Баллард и как это скажется на завтрашней встрече в Саспарилье. Она, похоже, видела в нем союзника или, по крайней мере, хотела его использовать в грядущем конфликте с Траутом и компанией. Гурни был не против, чтобы его использовали, пока это не вредило его собственным целям. Он понимал, что их союзничество возникло спонтанно, не имеет под собой корней, и поэтому завтра надо быть чутким к малейшей перемене ветра. Ничего нового. В полиции Нью-Йорка ветер всегда менялся.

Евангелик слушал внимательно, ловя каждое слово, как становой пристав при допросе.

Через час, когда сознание Гурни уже начало расплываться в приятной неподвижной пустоте, Мадлен отложила книгу и спросила:

– Ты смог связаться с тем бухгалтером в депрессии, за которого ты волновался? Тем, с большим пистолетом?

– Когда подготовленный убийца прибыл в город, доктору дали знак, чтобы он вывел меня к дальней ограде дворца, а других ребят и нянек отвлек, – говорил Дмитрий.

– Пока нет.

Ее вопрос наполнил его голову мешаниной других вопросов и тревог, и надежда на хороший сон исчезла. Его мысли и прерывистые сны были полны пистолетов, ножей для колки льда, горящих зданий, черных зонтов и размозженных голов.

– И что получилось?

На рассвете он наконец погрузился в глубокий сон, который час спустя прервал резкий звон будильника.

– Получилось, что убили не меня, а того подставного мальчика. Доктор схватил меня и увез в дальнее имение Нагих.

К тому моменту, как он побрился, оделся и приготовил себе утренний кофе, Мадлен уже была на улице, рыхлила землю на одной из грядок.

Он вспомнил: недавно она говорила, что хочет посадить сахарный горох.

– И что же, никто не заметил подмены?

Каким беспечным казалось это утро. Какими беспечными казались многие утра, без тревог, без трудностей. Каждое утро, если только его отделял от вчерашнего дня минимальный период сна, создавало иллюзию нового начала, освобождения от прошлого. Похоже, люди – и впрямь дневные создания, не только в том смысле, что не ночные, но и однодневные: для них естественно проживать только один день за раз. Только один день подряд. Беспрерывное сознание может разорвать человека на куски. Ничего удивительного, что в ЦРУ пытали лишением сна. Всего лишь 96 часов беспрерывной жизни – видеть, слышать, чувствовать, думать – могут заставить человека возжелать смерти.

– Я думаю, заметили все. Ну, не все, так многие.

Солнце садится – мы засыпаем. Солнце встает – просыпаемся. Просыпаемся и – пусть ненадолго, пусть бездумно – радуемся этой иллюзии нового начала. А потом в дело неизменно вмешивается реальность.

– Почему же это скрывали?

В это утро, когда Гурни стоял у кухонного окна с чашкой кофе в руках и задумчиво смотрел на щетинистое пастбище, реальность предстала перед ним в виде темной фигуры на черном мотоцикле, неподвижно застывшей между прудом и обугленными развалинами амбара.

Гурни поставил кофе на стол, натянул куртку и ботинки и вышел на улицу. Человек на мотоцикле не двигался. В воздухе пахло скорее зимой, чем весной. Через четыре дня после пожара амбар все еще попахивал гарью.

– А кто будет говорить правду? Убийцы, которые убили не того? Им было не до правды, им бы ноги из города унести. Матушка моя, по воле которой перебили в городе всех людей годуновских? Вот уж не она. Или те, перебитые дьяки скажут? Или Шуйский, хитрая лиса?

Гурни начал медленно спускаться вниз по тропе. Человек завел мотоцикл – большой, облепленный грязью кроссовик – и неуклюже поехал вверх, не быстрее, чем Гурни шел пешком. В результате они встретились примерно посередине поля. И только когда мотоциклист поднял забрало шлема, Гурни узнал безумные глаза Макса Клинтера.

Евангелик подумал и согласился с Дмитрием. Но сказал так:

– Надо было предупредить, что приедете, – сказал Гурни в своей обычной невозмутимой манере. – У меня сегодня встреча. Вы могли меня не застать.

– А ты знаешь, царевич, если бы ты был и не настоящим, мы бы все равно за тобой пошли.

– Я не знал, что приеду, пока не выехал. – Клинтер говорил столь же раздраженно, сколь Гурни спокойно. – В списке тьма дел, не сразу поймешь, в каком порядке их делать. Порядок – всему голова. Вы понимаете, что игра движется к развязке?

Вторая встреча с двумя присланными королем монахами закончилась не так хорошо.

Его мотор все еще тарахтел.

– Я понимаю, что Добрый Пастырь вернулся, или же кто-то хочет, чтобы мы так думали.

Глупый и здоровый инок Варлаам так и горел желанием разоблачить и посадить в тюрьму Отрепьева. И вдруг такой удар.

– О, он вернулся. Я чую это костями – костями, сломанными ровно десять лет назад. Да, мерзейший ублюдок вернулся.

Он никак не мог прийти в себя от вида Дмитрия.

– Чем могу быть полезен, Макс?

– Я приехал сюда, чтобы задать тот же вопрос, – глаза его вспыхнули.

Он бросился в ноги и стал целовать их:

– Если бы вы, когда звонили, оставили свой номер, я бы вам перезвонил.

– Когда вы не взяли трубку, я понял, что это знак.

– Прости, государь-царевич. Прости. Ты совсем не тот. Прости меня, срамного.

– Знак чего?

– Вопросы лучше задавать лицом к лицу. Видеть глаза человека, а не просто слышать голос. Вот мой вопрос. Я про рамовское дерьмо. На чьей вы стороне?

Царевич брезгливо оттолкнул его ногой.

– Не понял.

У другого монаха, Якова Пыхачева, висел на груди большой деревянный крест какой-то подозрительно знакомой конструкции.

– Мир полон зла, мистер Гурни. Зла и его отражений. Убийств и массмедиа. Я должен знать, на чьей вы стороне.

– Вы спрашиваете, что я думаю о том, как в новостях освещают убийства? А что об этом думаете вы?

«А не был ли этот молодец в Пишалине? – подумал Дмитрий. – Там среди населения такие штучки распространены: кинжал в виде креста. А если был, то не человек ли он Семена Никитича Годунова?»

Клинтер резко хохотнул.

– Спектакль для придурков! Поставленный идиотами! Сплошное накручивание, гниль и ложь! Вот как они “освещают”, мистер Гурни. Торжество невежества! Фабрика катастроф! Торгуют гневом и негодованием! А “РАМ-Ньюс” хуже всех. Брызжут желчью и говном на благо свиньям!

В уголках его рта запенилась слюна.

– Вы и сами, похоже, полны гнева, – сказал Гурни с той отрешенностью, которую всегда испытывал, когда рядом с ним бурлили чужие эмоции.

– Полон гнева? О да! Полон до краев, поглощен им и движим. Но я им не торгую. Я не словоблуд с “РАМ-Ньюс” и не торгую гневом. Мой гнев не продается.

Мотоцикл Клинтера все еще тарахтел на холостом ходу, теперь прерывисто. Он газанул, и мотор взревел.

– Значит, вы не торговец, – сказал Гурни, когда стало потише. – Но кто же вы, Макс? Я никак не могу вас понять.

– Я – то, чем меня сделал мерзейший ублюдок. Я – гнев Господень.

– А где ваш “хаммер”?

– Забавно, что вы спросили.

– Нет ли вероятности, что позавчера вы были в окрестностях озера Кайюга?

Клинтер поглядел на него долгим, напряженным взглядом.

– Есть такая вероятность.

– Можно ли спросить зачем?

Еще один оценивающий взгляд.