Бахчанян по этому случаю выразился:

«Когда дом не сдается, его уничтожают!»



Владимир Яковлев – один из самых талантливых московских художников. Бахчанян утверждает, что самый талантливый. Кстати, до определенного времени Бахчанян считал Яковлева абсолютно здоровым. Однажды Бахчанян сказал ему:

– Давайте я запишу номер вашего телефона:

– Записывайте. Один, два, три…

– Дальше.

– Четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять…

И Яковлев сосчитал до пятидесяти.

– Достаточно, – прервал его Бахчанян, – созвонимся.



Как-то раз я спросил Бахчаняна:

– Ты армянин?

– Армянин.

– На сто процентов?

– Даже на сто пятьдесят.

– Как это?

– Мачеха у нас была армянка…



Вайль и Генис ехали сабвеем. Проезжали опасный, чудовищный Гарлем. Оба были сильно выпившие. На полу стояла бутылка виски. Генис курил.

Вайль огляделся и говорит:

– Сашка, обрати внимание! Мы здесь страшнее всех!



Козловский – это непризнанный Генис.



Генис написал передачу для радио «Либерти». Там было много научных слов – «аллюзия», «цензура», «консеквентный»… Редактор Генису сказал:

– Такие передачи и глушить не обязательно. Все равно их понимают лишь доценты МГУ.



Кто-то сказал в редакции Генису:

– Нехорошо, если Шарымова поедет в типографию одна. Да еще вечером.

На что красивый плотный Генис мне ответил:

– Но мы-то с Петькой ездим и всегда одни.



Наш босс пришел в редакцию и говорит:

– Вы расходуете уйму фотобумаги. Она дорогая. Можно делать фото на обычном картоне?

Генис изумился:

– Как?

– Очень просто.

– Но ведь там специальные химические процессы! Эмульсионный слой и так далее…

Босс говорит:

– Ну хорошо, попробовать-то можно?



Как-то Сашу Гениса обсчитали в бухгалтерии русскоязычной нью-йоркской газеты. Долларов на пятнадцать. Генис пошел выяснять недоразумение. Обратился к главному редактору. Тот укоризненно произнес:

– Ну что для вас пятнадцать долларов?.. А для нашей корпорации это солидные деньги.

Генис от потрясения извинился.



Генис и злодейство – две вещи несовместимые!



Загадочный религиозный деятель Лемкус говорил:

– Вы, Сергей, постоянно шутите надо мной. Высмеиваете мою религиозную и общественную деятельность. А вот незнакомые люди полностью мне доверяют.



Загадочный религиозный деятель Лемкус был еще и писателем. Как-то он написал:

«Розовый утренний закат напоминал грудь молоденькой девушки».

Говорю ему:

– Гриша, опомнись. Какой же закат по утрам?!

– Разве это важно? – откликнулся Лемкус.



Лемкус написал:

«Вдоль дороги росли кусты барышника…»

И еще:

«Он нахлобучил изящное соломенное канапе…»



У того же Лемкуса в одной заметке было сказано:

«Как замечательно говорил Иисус Христос – возлюби ближнего своего!»

Похвалил талантливого автора.



Знакомый режиссер поставил спектакль в Нью-Йорке. Если не ошибаюсь, «Сирано де Бержерак». Очень гордился своим достижением.

Я спросил Изю Шапиро:

– Ты видел спектакль? Много было народу?

Изя ответил:

– Сначала было мало. Пришли мы с женой, стало вдвое больше.



Изя Шапиро часто ездил в командировки по Америке. Оказавшись в незнакомом городе, первым делом искал телефонную книгу. Узнавал, сколько людей по фамилии Шапиро живет в этом городе. Если таковых было много, город Изе нравился. Если мало, Изю охватывала тревога. В одном техасском городке, представляясь хозяину фирмы, Изя Шапиро сказал:

– Я – Израиль Шапиро!

– Что это значит? – удивился хозяин.



Братьев Шапиро пригласили на ужин ветхозаветные армянские соседи. Все было очень чинно. Разговоры по большей части шли о величии армянской нации. О драматической истории армянского народа. Наконец хозяйка спросила:

– Не желаете ли по чашечке кофе?

Соломон Шапиро, желая быть изысканным, уточнил:

– Кофе по-турецки?

У хозяев вытянулись физиономии.



Изя Шапиро сказал про мою жену, возившуюся на кухне:

«И все-таки она вертится!..»



Звонит приятель Изе Шапиро:

– Слушай! У меня родился сын. Придумай имя – скромное, короткое, распространенное и запоминающееся.

Изя посоветовал:

– Назови его – Рекс.



Нью-Йорк. Магазин западногерманского кухонного и бытового оборудования. Продавщица с заметным немецким акцентом говорит моему другу Изе Шапиро:

– Рекомендую вот эти «гэс овенс» (газовые печки). В Мюнхене производятся отличные газовые печи.

– Знаю, слышал, – с невеселой улыбкой отозвался Изя Шапиро.



Мать говорила про величественного и одновременно беззащитного леву Халифа:

«Даже не верится, что еврей».



Лев Халиф – помесь тореадора с быком.



Одна знакомая поехала на дачу к Вознесенским. Было это в середине зимы. Жена Вознесенского, Зоя, встретила ее очень радушно. Хозяин не появился.

– Где же Андрей?

– Сидин в чулане. В дубленке на голое тело.

– С чего это вдруг?

– Из чулана вид хороший на дорогу. А к нам должны приехать западные журналисты. Андрюша и решил: как появится машина – дубленку в сторону! Выбежит на задний двор и будет обсыпаться снегом. Журналисты увидят – русский медведь купается в снегу. Колоритно и впечатляюще! Андрюша их заметит, смутится. Затем, прикрывая срам, убежит. А статьи в западных газетах будут начинаться так:

«Гениального русского поэта мы застали купающимся в снегу…»

Может, они даже сфотографируют его. Представляешь – бежит Андрюша с голым задом, а кругом российские снега.



Какой-то американский литературный клуб пригласил Андрея Вознесенского. Тот читал стихи. Затем говорил о перестройке. Предваряя чуть ли не каждое стихотворение, указывал:

«Тут упоминается мой друг Аллен Гинсберг, который присутствует в этом зале!»

Или:

«Тут упоминается Артур Миллер, который здесь присутствует!»

Или:

«Тут упоминается Норман Мейлер, который сидит в задних рядах!»

Кончились стихи. Начался серьезный политический разговор. Вознесенский предложил – спрашивайте. Задавайте вопросы.

Все молчат. Вопросов не задают.

Тот снова предлагает – задавайте вопросы. Тишина. Наконец поднимается бледный американский юноша. Вознесенский с готовностью к нему поворачивается:

– Прошу вас. Задавайте любые, самые острые вопросы. Я вам отвечу честно, смело и подробно.

Юноша поправил очки и тихо спросил:

– Простите, где именно сидит Норман Мейлер?



Приехал из Германии Войнович. Поселился в гостинице на Бродвее. Понадобилось ему сделать копии. Зашли они с женой в специальную контору. Протянули копировщику несколько страниц. Тот спрашивает:

– Ван оф ич? (Каждую по одной?)

Войнович говорит жене:

– Ирка, ты слышала? Он спросил: «Войнович?» Он меня узнал! Ты представляешь? Вот она популярность!



Молодой Андрей Седых употребил в газетной корреспонденции такой оборот:

«…Из храма вынесли огромный ПОРТРЕТ богородицы…»



Андрей Седых при встрече интересовался:

– Скажите, как поживает ваша жена? Она всегда такая бледная. Мы все за нее так переживаем. Как она?

Я отвечал:

– С тех пор, как вы ее уволили, она живет нормально.



Заболел старый писатель Родион Березов. Перенес тяжелую операцию. В русскоязычной газете появилось сообщение на эту тему. Заметка называлась:

«Состояние Родиона Березова».



Там же появилась информация:

«Случай на углу Бродвея и Четырнадцатой. Шестилетняя девочка, ехавшая на велосипеде СВАЛИЛАСЬ под мчавшийся автобус…»

В заметке чувствуется некоторое удовлетворение.



В той же газете:

«На юге Франции разбился пассажирский самолет. К СЧАСТЬЮ, из трехсот человек, летевших этим рейсом, погибло двенадцать!»



Рекламное объявление там же:

«За небольшие деньги имеете самое лучшее: аборт, противозачаточные таблетки, установление внематочной беременности!»



Траурное извещение:

«ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ кончина Гарри Либмана».



Знаменитый артист Борис Сичкин жил в русской гостинице «Пайн» около Монтиселло. Как-то мы встретились на берегу озера. Я сказал:

– Мы с женой хотели бы к вам заехать.

– Отлично. Когда?

– Сегодня вечером. Только как мы вас найдем?

– Что значит – как вы меня найдете? В чем проблема?

– Да ведь отель, – говорю, – большой.

Сичкин еще больше поразился:

– Это как прийти в Мавзолей и спросить: «Где здесь находится Владимир Ильич Ленин?»



Сичкин попал в автомобильную катастрофу. Оказался в госпитале. Там его навестил сын Эмиль. И вот они стали прощаться. Эмиль наклонился, чтобы поцеловать отца. Боря ощутил легкий запах спиртного. Он сказал:

– Эмиль, ты выпил. Я расстраиваюсь, когда ты пьешь.

Сын начал оправдываться:

– Папа, я выпил один бокал шампанского.

Боря тихим голосом спросил:

– Что же ты праздновал, сынок?



Едем как-то в машине: Сичкин, Фима Берзон, жена Берзона – Алиса и я. Берзон – лопоухий, маленький и злобный. Алиса говорит Сичкину:

– Ответьте мне, Боря, как это женщины соглашаются работать в публичных домах? Обслуживают всех без разбора. Ведь это так негигиенично! И никакого удовольствия.

Сичкин перебил ее:

– Думаешь они так уж стараются? Всем отдаются с душой? Ну, первый клиент еще, может быть, туда-сюда. А остальные у них там идут, как Фима Берзон!



Лет тридцать назад Евтушенко приехал в Америку. Поселился в гостинице. Сидит раз в холле, ждет кого-то. Видит, к дверям направляется очень знакомый старик: борода, измятые штаны, армейская рубашка.

Несколько секунд Евтушенко был в шоку. Затем он понял, что это Хемингуей. Кинулся за ним. Но Хемингуей успел сесть в поджидавшее его такси.

– Какая досада, – сказал Евтушенко швейцару, – ведь это был Хемингуей! А я не сразу узнал его!

Швейцар ответил деликатно:

– Не расстраивайтесь. Мистер Хемингуей тоже не сразу узнал вас.



Рассказывают, что на каком-то собрании, перед отъездом за границу, Евтушенко возмущался:

– Меня будут спрашивать о деле Буковского. Снова мне отдуваться? Снова говно хлебать?!

Юнна Мориц посоветовала из зала:

– Раз в жизни объяви голодовку…



Юнна Мориц в Грузии. Заказывает стакан вина. Там плавают мухи.

Юнна жалуется торговцу-грузину. Грузин восклицает:

– Где мухи – там жизнь!



Алешковский рассказывал:

Эмигрант Фалькович вывез из России огромное количество сувениров. А вот обычной посуды не захватил. В результате семейство Фальковичей долго ело куриный бульон из палехских шкатулок.



Алешковский уверял:

– В Москве репетируется балет, где среди действующих лиц есть Крупская. Перед балериной, исполняющей эту роль, стоит нелегкая хореографическая задача. А именно, средствами пластики выразить базедову болезнь.



Томас Венцлова договаривался о своей университетской лекции. За одну я беру триста долларов. За вторую – двести пятьдесят. За третью – сто. Но эту, третью я вам не рекомендую.



В Нью-Йорке гостил поэт Соснора. Помнится, я, критикуя Америку, сказал ему:

– Здесь полно еды, одежды, развлечений и – никаких мыслей!

Соснора ответил:

– А в России, наоборот, сплошные мысли. Про еду, про одежду и про развлечения.



Оказался в больнице. Диагноз – цирроз печени. Правда, в начальной стадии. Хотя она же, вроде бы, и конечная. После этого мои собутыльники по радио «Либерти» запели:

«Цирроз-воевода дозором

Обходит владенья свои…»



Сцена в больнице. Меня везут на процедуру. На груди у меня лежит том Достоевского. Мне только что принесла его Нина Аловерт. Врач-американец спрашивает:

– Что это за книга?

– Достоевский.

– «Идиот»?

– Нет, «Подросток».

– Таков обычай? – интересуется врач.

– Да, – говорю, – таков обычай. Русские писатели умирают с томом Достоевского на груди.

Американец спрашивает:

– Ноу Байбл? (Не Библия?)

– Нет, – говорю, – именно том Достоевского.

Американец посмотрел на меня с интересом.



Когда выяснилось, что опухоль моя – не злокачественная, Лена сказала:

«Рак пятится назад…»



Вышел я из больницы. Вроде бы поправился. Но врачи запретили мне пить и курить. А настоятельно рекомендовали ограничивать себя в пище. Я пожаловался на все это одному знакомому. В конце и говорю:

– Что мне в жизни еще остается? Только книжки читать?!

Знакомый отвечает:

– Ну, это пока зрение хорошее…



Диссидентский романс:

«В оппозицию девушка провожала бойца…»



Волков начинал как скрипач. Даже возглавил струнный квартет. Как-то обратился в Союз писателей:

– Мы хотели бы выступить перед Ахматовой. Как это сделать?

Чиновники удивились:

– Почему же именно Ахматова? Есть более уважаемые писатели – Мирошниченко, Саянов, Кетлинская…

Волков решил действовать самостоятельно. Поехал с товарищами к Ахматовой на дачу. Исполнил новый квартет Шостаковича.

Ахматова выслушала и сказала:

– Я боялась только, что это когда-нибудь закончится…

Прошло несколько месяцев. Ахматова выехала на Запад. Получила в Англии докторат. Встречалась с местной интеллигенцией.

Англичане задавали ей разные вопросы – литература, живопись, музыка.

Ахматова сказала:

– Недавно я слушала потрясающий опус Шостаковича. Ко мне на дачу специально приезжал инструментальный ансамбль.

Англичане поразились:

– Неужели в России так уважают писателей?

Ахматова подумала и говорит:

– В общем, да…



Миши Юпп сказал издателю Поляку:

– У меня есть неизвестная фотография Ахматовой.

Поляк заволновался:

– Что за фотография?

– Я же сказал – фото Ахматовой.

– Какого года?

– Что – какого года?

– Какого года фотография?

– Ну, семьдесят четвертого. А может, семьдесят шестого. Я не помню.

– Задолго до этого она умерла.

– Ну и что? – спросил Юпп.

– Так что же запечатлено на этой фотографии?

– Там запечатлен я, – сказал Юпп, – там запечатлен я на могиле Ахматовой в Комарове.



Миша Юпп говорил своему приятелю:

– Ко мне довольно часто являются за пожертвованиями. Но выход есть. В этих случаях я перехожу на ломаный английский.

Приятель заметил:

– Так уж не старайся.



Гриша Поляк был в гостях. Довольно много ел. Какая-то женщина стала говорить ему:

– Как вам не стыдно! Вы толстый! Вам надо прекратить есть жирное, мучное и сладкое. В особенности сладкое.

Гриша ответил:

Ганс Христиан Андерсен

Домовой у лавочника

– Я, в принципе, сладкого не ем. Только с чаем.

Жил-был студент, самый обыкновенный студент. Он ютился на чердаке и не имел ни гроша в кармане. И жил-был лавочник, самый обыкновенный лавочник, он занимал первый этаж, и весь дом принадлежал ему. А в доме прижился домовой. Оно и понятно: ведь каждый сочельник ему давали глубокую миску каши, в которой плавал большой кусок масла. Только у лавочника и получишь такое угощение! Вот домовой и оставался в лавке, а это весьма поучительно.

Однажды вечером студент зашел с черного хода купить себе свечей и сыра. Послать за покупками ему было некого, он и спустился в лавку сам. Он получил то, что хотел, расплатился, лавочник кивнул ему на прощание, и хозяйка кивнула, а она редко когда кивала, больше любила поговорить! Студент тоже попрощался, но замешкался и не уходил: он начал читать лист бумаги, в который ему завернули сыр. Этот лист был вырван из старинной книги с прекрасными стихами, а портить такую книгу просто грех.



— Да у меня этих листов целая куча, — сказал лавочник. — Эту книжонку я получил от одной старухи за пригоршню кофейных зерен. Заплатите мне восемь скиллингов и забирайте все остальные.