– О нет, – выговорила Ребека. Она прильнула к нему так, словно потеряла на миг равновесие. Она коснулась лбом его лба, и оба закрыли глаза.

В следующие несколько дней недостающие фрагменты истории двух сестер то и дело всплывали на поверхность. Например, ненужный Соледад «парень» оказался palabrero, то есть лидером местной шайки, подчинявшейся международной банде. Он был достаточно жестоким и влиятельным, чтобы делать с Соледад все, что душе угодно, и не бояться ответственности, однако недостаточно жестоким и влиятельным, чтобы пользоваться ей единолично. Жизнь Соледад быстро превратилась в череду мучений. Некоторые из них она свободно обсуждала с сестрой, но готова была на любое сумасбродство, лишь бы только утаить все от папи. Потому что понимала: узнай отец о том, что происходит, он попытался бы защитить Соледад, что равнялось самоубийству.

Ребека знала, что Иван – так звали нежелательного поклонника – иногда позволял Соледад ходить школу, а иногда нет. Но многого она не знала: что он всегда разрешал Соледад возвращаться на ночь домой, потому что в его извращенном сознании это помогало ей хранить добродетель. Что ее порядочность, ее моральное сопротивление и даже совершенно очевидная ненависть к нему – все это только больше заводило Ивана. Что Соледад, догадавшись об этом, иногда пыталась делать вид, что ей приятна его компания, – в надежде, что надоест ему. И что теперь, вспоминая, как когда-то разыгрывала перед Иваном удовольствие, Соледад сгорала от стыда. Все равно это оказалось бесполезно: никакое притворство не смогло бы затмить ее красоту.

Как-то раз парень показал ей фотографию отеля, в котором работал ее отец. Иван назвал его по имени, а потом вручил ей мобильный телефон и велел отвечать каждый раз, когда она будет слышать сигнал, чем бы в тот момент ни занималась. И объяснил, как писать эсэмэс.

– Как же круто жить, да, Соле? – с ухмылкой сказал он.

Девочку передернуло: он сократил ее имя, словно был ей родным человеком.

В течение всех этих мучительных недель Соледад – которая знала, что может защитить сестру, только держась от нее подальше, – почти не виделась с Ребекой. Когда звонил Иван, девушка послушно бросала свои дела и спешила к нему. Она оставляла корзину с продуктами посреди магазина, покидала очередь на автобус, выходила из школьного кабинета – и шагала к Ивану, словно зомби.

Дважды на глазах Соледад Иван стрелял человеку в затылок. Один раз пинал девятилетнего мальчика ногами в живот, пока тот не закашлял кровью: так они посвящали детей – chequeos – в банду. В тот день она спросила Ивана, что случится, если она не ответит на его звонок, и тот ударил ее по лицу наотмашь. На подбородке у девочки остался синяк, а на губе – трещина, происхождение которых потом было непросто объяснить отцу. Она попыталась успокоить Ивана:

– Я имела в виду, если я буду в душе. Или рядом будет папи, и я не смогу говорить.

На этих словах парень занес руку и сделал вид, будто снова собирается ее ударить. Увидев, как Соледад вздрогнула и сжалась в комок, он рассмеялся и сказал:

– Просто отвечай на звонки, puta[65].

А потом один из дружков предложил Ивану денег, чтобы провести с девочкой часок наедине, и тот согласился.

Не то чтобы Соледад всерьез хотела умереть. В конце концов, она всегда была счастливым ребенком и до сих пор помнила, каково это – испытывать счастье. Пусть она сомневалась, что когда-нибудь сумеет вновь пережить это чувство, но воспоминание о нем давало ей некоторую надежду. И все же в те долгие недели ей не раз приходило в голову: можно ведь просто провести лезвием бритвы по переплетению вен на запястье. Или взять самодельный пистолет – который Иван всегда клал на тумбочку, прежде чем делать с Соледад то, что он делал, – наставить на него и спустить курок. Застрелить его и посмотреть, как его мозги разбрызгаются по потолку, а потом приставить дуло к своему виску, прежде чем прибегут дружки Ивана и отомстят за содеянное. Покончить со всем этим раз и навсегда, освободиться от бесконечной пытки. Но потом Соледад думала о папи и о том, какие страдания принесет ему это освобождение. И мами с бабушкой дома в облачном лесу, когда папи поедет к ним в горы, чтобы сообщить ужасную новость. Но тяжелее всего ей давалась мысль о Ребеке. Та была напугана, но пока что цела. Они еще не успели до нее добраться, и осознание этого чуда придавало девочке сил. Ее сестренка еще могла спастись.

Однажды, лежа на кровати в одних трусах, Иван курил сигарету. Затянувшись, он выпустил дым в спину Соледад, которая сидела, чуть съежившись, у него в ногах.

– Говорят, у тебя есть сестра. – Пальцем ноги он ткнул девочку между лопаток.

Как же ей повезло, что в тот момент Иван не видел ее лица – ему бы не составило труда распознать на нем бесконечный ужас, охвативший девочку при этих словах.

– Почему ты о ней не рассказывала?

Соледад прикрывалась простыней, чуть зажав ткань локтями. Растянув губы в некое подобие улыбки, она повернулась к Ивану и сказала:

– Мы с ней почти не общаемся. У нас нет ничего общего.

За дверью слышались голоса – подельники Ивана о чем-то спорили. Где-то на улице с визгом носились друг за другом дети. Солнечные лучи падали в открытое окно почти под прямым углом.

– Ничего общего, говоришь?

Он подался вперед и сдернул с девочки простыню. Ткнул ее в грудь и стал смотреть, как та дрожит.

– А я совсем другое слышал. – Бросив еще целую сигарету в пепельницу на прикроватной тумбе, он уселся на колени. – Черт бы тебя побрал, крошка. Давай еще разок.

Соледад терпела его с привычным отвращением, к которому теперь добавилось какое-то новое чувство, куда более острое и жуткое. Когда Иван кончил и велел ей наутро привести сестру, девочка пошла домой, закинула в рюкзак вещи, забрала из кофейной банки на холодильнике все небольшие сбережения, что отец откладывал со своей зарплаты, и села за стол дожидаться Ребеку. Тем временем она написала записку:

Дорогой Папи!
Я так тебя люблю, Папи, прости меня за все, что мне придется сейчас сообщить и что наверняка разобьет тебе сердце. Прости, что пришлось забрать все твои сбережения, но я ведь знаю, что ты так тяжело работаешь и откладываешь деньги для нас, и знаю, что ты бы и сам мне их отдал и велел бы бежать без оглядки, если бы узнал, какие ужасные вещи со мной происходили. Я ни о чем тебе не рассказывала, потому что думала, что смогу защитить Ребеку и тебя, если буду помалкивать и делать то, что они говорят. Но, Папи, в этом городе живут чудовища, и мне так страшно, и я должна как можно скорее увезти Ребеку, иначе они обидят и ее тоже. Сегодня мы уезжаем. Уже уехали. Папи, пожалуйста, береги себя и будь осторожен. Мы увозим тебя с собой в наших сердцах, и мы обязательно позвоним, как только доберемся до севера. А когда найдем работу, я отправлю за тобой кого-нибудь, чтобы ты тоже приехал и привез с собой маму и бабушку, и тогда мы снова заживем все вместе, как и должно быть.
Благослови тебя Господь, дорогой папочка, и до встречи!
С любовью и тоской,
твоя преданная дочь Соледад.

О многих деталях этой истории Ребека не знала. Но ей было известно, что в тот день, когда старшая сестра ждала ее за столом на кухне, она успела отправить эсэмэс Сесару – двоюродному брату, который жил в Мэриленде. Сесар не стал задавать вопросов, потому что и сам знал все ответы и просто хотел помочь. Он спросил, смогут ли сестры подождать еще хотя бы пару дней – чтобы он нашел койота, который довезет их из Гондураса прямо до севера. Но Соледад ответила, что ждать никак нельзя. Что уезжают они прямо сейчас. Ребека знала, что, с тех пор как они отправились в дорогу, Сесар успел нанять проверенного койота и договорился, чтобы их встретили на границе. Ребека не знала, что брат заплатил по четыре тысячи долларов за каждую. Но даже знай она эти цифры, такая огромная сумма ничего бы ей не сказала. Четыре тысячи или четыре миллиона – все это для Ребеки было в равной степени за пределами реальности.

По мере того как Ребека рассказывала те кусочки истории, которые были ей известны, Лука начал понимать, что объединяет всех мигрантов, в чем причина их солидарности. Конечно, родились они в разных странах и условиях; кто-то вырос в городе, кто-то в деревне, кто-то был состоятельным, кто-то бедным, кто-то получил хорошее образование, кто-то не умел даже читать; сальвадорцы, гондурасцы, гватемальцы, мексиканцы, индейцы – каждый вез с собой на север свою историю страданий. Некоторые, как Ребека, рассказывали о себе с большой осторожностью, очень выборочно, только надежным собеседникам; они зачитывали свою историю, словно молитву. Другие напоминали разорвавшийся снаряд и лихорадочно говорили о своих муках всякому встречному, раскидывая боль во все стороны, будто шрапнель, в надежде, что так им станет легче. Лука гадал, каково это – вот так взорваться. Но пока что он лежал тихо, и все ужасы хранились в нем под надежной защитой чеки.

17

И у сестер, и у Лидии в душе постоянно боролись два импульса: жуткое предчувствие погони, необходимость бежать без оглядки и почти физическое сопротивление, нежелание слепо двигаться вперед, к неведомым демонам за углом. В «Каса дель Мигранте» в Селае все трое смогли перевести дух, а Лидии, после бессонной ночи под открытым небом, приют и вовсе показался даром свыше.

Когда они приехали, был еще только полдень. Лука и Ребека принялись играть в баскетбол – по каким-то собственным правилам, так что никто к ним не мог присоединиться; Лидия и Соледад устроились на лавочке по соседству и молча наблюдали. Потом они помогали на кухне, слушая новости по телевизору, потом Лидия немного вздремнула. Проснувшись, она увидела, что ее сын играет с Ребекой в домино. Как же все-таки быстро они преодолели возрастной барьер: восьмилетний Лука немного подтянулся, а четырнадцатилетняя Ребека чуть снизошла к нему – и вот они мирно встретились посередине. Казалось, они всю жизнь были знакомы, будто эти девочки всегда находились где-то рядом и лишь ждали подходящего момента, чтобы войти в их жизнь. Тем вечером Лука спросил, можно ли ему прилечь рядом с Ребекой на ее койке.

– Нет, это неприлично, – ответила Лидия, обозначив черту дозволенного.

Мальчик и сам понимал, что шансов у него мало, но, поскольку правила прежней жизни больше не действовали, решил попытать судьбу. Получив отказ, он безропотно залез к себе на второй ярус. Лидия затащила рюкзак на постель, спрятала его под простынями и дважды обвязала лямку вокруг лодыжки. Все четверо спали крепко. Хвала и честь всякой двери, что закрывается на замок.

Соледад по-прежнему ничего не рассказывала – ни о том, откуда они с сестрой приехали, ни о том, что им пришлось пережить. О судьбе своей семьи Лидия тоже не упоминала. Однако же их объединило какое-то негласное понимание, какое-то волшебство, отчасти материнское и полностью женское. Поэтому в том, что случилось наутро, не было ничего удивительного. Девочка, которая, казалось, была намного старше своей сестры и которая обычно не обсуждала свои личные проблемы с окружающими, – призналась Лидии, что беременна. Подхватив тон, заданный Соледад, женщина ответила очень спокойно и прямолинейно.

– Твой ребенок будет гражданином США, – прошептала она, поднося к губам чашку кофе.

Соледад покачала головой и поднялась из-за стола, чтобы убрать за собой тарелку.

– Это не мой ребенок.

Когда она задрала руки и потянулась, обнажив полоску кожи между мешковатой футболкой и поясом джинсов, стало заметно, что живот у нее еще совсем плоский.

Последовавшие затем день и ночь оказали столь мощное целебное воздействие, что впоследствии, в воспоминаниях об этом времени, будут казаться всем четверым невероятно длинными. Как и все мексиканские священники, местный падре носил самую обычную уличную одежду: желтую футболку поло и мягкие голубые джинсы со смоляным пятном на штанине. Единственным религиозным символом в его наряде был простой деревянный крест на кожаном шнурке, свисавший с шеи. Он был поджарым седовласым мужчиной в очках. В тот день убежище покидали более двадцати мигрантов, и перед отъездом падре собрал их во дворе. Лидия назвала бы эту речь бодрым напутствием, которое не достигло своей цели: мужчина вроде хотел подбодрить собравшихся, но ничего воодушевляющего в его словах не было. Он стоял перед ними на перевернутом ящике из-под молока и в основном предостерегал от опасности.

– Если вы еще можете вернуться – возвращайтесь. Если у вас есть возможность пойти домой и устроиться в родных краях, если вы можете вернуться, не подвергая себя опасности, умоляю вас: поворачивайте назад. Если вы знаете другое надежное место, вдали от поездов, вдали от севера, – отправляйтесь туда.

Лука обнимал Ребеку за талию, прижимаясь к ней головой. Рука девочки покоилась у него на плечах. Лидия следила за выражением их лиц, но к жестким словам падре дети отнеслись совершенно спокойно. Некоторые мигранты беспокойно переминались с ноги на ногу.

– Если вы гонитесь за лучшей жизнью, ищите ее в другом месте, – продолжал падре. – Этот путь подходит только для тех, у кого нет выбора, нет других возможностей, для тех, кто оставляет позади лишь насилие и нищету. За воротами вас будут ждать все новые и новые опасности. Весь мир будет действовать против вас и еще не раз попытается расстроить ваши планы. Кто-то из вас упадет с поезда. Многие пострадают или покалечатся. Многие умрут. Многих, очень многих из вас похитят, будут пытать или продавать. Некоторым повезет: они сумеют выжить и добраться до США и в награду смогут умереть под палящим солнцем пустыни, брошенные вероломным койотом или подстреленные наркодельцом, которому не понравится их внешний вид. Абсолютно каждого из вас ограбят. Каждого. Даже если вы сумеете доехать до севера, по прибытии в ваших карманах будет пусто – это я вам обещаю. Посмотрите вокруг. Да-да, посмотрите друг на друга. Только один человек из трех достигнет своей цели живым. Так кто же это будет? Может, вы?

Падре показал на немолодого мужчину в чистой футболке и с аккуратно подстриженной бородой. Тот ответил:

– Си, сеньор!

– А может, вы? – Падре показал на женщину, примерно ровесницу Лидии, которая сидела с маленьким ребенком на коленях.

– Си, сеньор! – крикнула она.

– А как насчет тебя? – Падре обращался к Луке.

На Лидию обрушилась волна отчаяния, но сын вскинул вверх свой маленький кулачок и прокричал:

– ¡Sí, seré yo![66]

В итоге речь все-таки приободрила и укрепила дух мигрантов; именно из-за этого многие из них потом нетерпеливо считали минуты до прибытия поезда, которого все не было и не было. К третьему часу некоторые не выдержали и пошли пешком. На четвертый и пятый час следом за ними двинулись и остальные. Лука, Лидия и сестры пошли к западной окраине города, чтобы отыскать подходящий мост, но единственный из тех, что им попался, был слишком высоким. Прыжок оттуда равнялся самоубийству. Поэтому они стали искать поворотный участок колеи, где поезд должен был притормозить. Во второй половине дня наконец-то показался Зверь, и на нем было невероятно много народа. Еще издалека Лидия увидела темные силуэты мигрантов, облепившие вагоны. Поезд ехал намного быстрее, чем вчерашний в Сан-Мигель-де-Альенде.

Лидия собралась сказать, что надо переждать, что у них ничего не получится. Ей хотелось выразить сомнение словами, но не хватило времени, и теперь она уже не могла перекричать поезд. В ее костях могучим эхом отдавался шум. Все побежали, и Лидия крепко сжала в кулаке руку сына. С крыш вагонов им кричали мужчины, пытаясь подбодрить и дать совет. Первой прыгнула Ребека; за ней отправилась Соледад, которая затем свесила руку, чтобы подтянуть Луку. Тот схватился за нее, и настал момент абсолютного ужаса: мальчик оказался между ревущим Зверем с одной стороны и бегущей по земле Лидией – с другой. Он был словно кусочек ириски, мягкий и беззащитный. Наконец Лидия выпустила его, и Лука повис в руках Соледад; с крыши свесились мужчины и затащили мальчика наверх. Он в порядке, он в порядке. Лидия бежала за поездом, зная, что почувствует облегчение, лишь когда воссоединится с сыном; Зверь набирал скорость, и Лидия уже начала отставать, но все бежала и бежала и никак не могла ухватиться за лестницу, но вдруг внезапный прилив паники подстегнул ее и заставил перебирать ногами быстрее, и она ухватилась за железную перекладину – в ужасе, в полном ужасе от того, что ее ноги не поспеют, что они свесятся вниз и она угодит под колеса, но нет, похоже, этот день еще не настал, потому что наконец ее ступни нащупали нижнюю перекладину, а руки были всего на одну перекладину выше, и поезд ехал все быстрее и быстрее, просто с невероятной скоростью, но все тело, все ее конечности теперь вцепились в тело Зверя, и она висела на лестнице, словно жук; позволив себе один коротенький всхлип, Лидия разогнулась и, отталкиваясь от нижней перекладины, начала подниматься. Оказавшись наверху, она дотянулась до Луки и наскоро перевязала их обоих ремнями, после чего уткнулась лицом ему в волосы и тихонько расплакалась, чувствуя, как постепенно у нее в груди успокаивается сердце.

Лидии хотелось, чтобы Лука и сестры были только с ней, чтобы их маленькая группа сидела отдельно от остальных. Но все мужчины были такими дружелюбными и услужливыми. Пожалуй, даже чересчур услужливыми. На Звере редко встретишь женщину, да и дети попадались нечасто, и Лидии казалось, что каждый мужчина обращает на нее излишнее внимание. Она понимала, что они с сестрами символизируют нечто в глазах этих мужчин. Они напоминали о доме. Олицетворяли идею спасения. Или добычу. А в глазах подручных картелей – денежное вознаграждение. Но даже если все это были ее фантазии, куда бы они ни пришли, сестры тут же вызывали переполох – одним только своим появлением. Лидия отвлеклась на эти размышления и поэтому, несмотря на свою бдительность, не сразу заметила парня, который сидел на другом конце крыши и тихонько за ними наблюдал.

Первым его заметил Лука. И сразу вспомнил. В ту же секунду мальчик испытал совсем неподходящее моменту чувство удовлетворения, прилив эндорфинов, чего никогда раньше не замечал, хотя такая химическая реакция происходила в его мозгу множество раз; так мозг награждал себя за то, что почти моментально выполнял запрос хозяина: да, Лука уже видел это лицо. Так что, хотя парень сидел далеко, скрестив ноги, Лука вспомнил и татуировку: окровавленный серп, выглядывающий из-под носка. Три красные капельки крови на черном острие. Лука поежился в горячих лучах солнца. Парень не сводил глаз с Мами. Достал из кармана мобильник, разблокировал экран, немного прокрутил вниз и снова взглянул на Мами. Выключив телефон, сунул обратно в карман. От страха Лука не мог пошевелиться. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы разогреть оледеневший голос.

– Мами.

Он старался вести себя спокойно, но под путами ремня дрожал от волнения. Мать наклонилась, но не очень близко. Тогда мальчик поманил ее рукой, и та наконец сообразила. Иди сюда. Ближе. Скорее. Лидия пододвинулась почти вплотную.

– Мами, я узнаю одного человека.

Всего несколько слов – и по позвоночнику Лидии пробежал холодок.

– Так, – произнесла она, пытаясь замедлить работу мозга. – Хорошо. Кого?

Ее руки и ноги словно стали жидкими, но пальцы одной руки крепко держались за решетку. Другая рука машинально потянулась к цепочке на груди и продела указательный палец в обручальное кольцо Себастьяна.

– Только не смотри! – предупредил Лука. – Он наблюдает за тобой. За нами.

В порыве героизма подсознание Лидии воскресило старую мантру, пробив жестокую неподвижность настоящего момента. «Не думай, не думай, не думай», – говорил ей мозг.

– Так. Кто он?

На этот раз Лука прильнул так близко, что губами полоснул мочку маминого уха.

– Тот парень из первого убежища в Уэуэтоке.

Лидия глубоко вздохнула. Так. Значит, речь шла о каком-то случайном встречном. Под приливом облегчения плечи ее опустились, словно суфле.

– Ой, Лука.

Ей хотелось отчитать сына за то, что тот напугал ее до смерти, но как он мог, посреди сумбурной разрухи их новой жизни, самостоятельно определить, какие слова влекут за собой панический ужас? Ей захотелось рассмеяться, а потом поцеловать Луку и попросить не дергаться по пустякам. Обвив его рукой, Лидия сказала:

– Все в порядке. Ничего страшного.

– Неужели ты не помнишь? Тот гадкий парень, которого выкинули из приюта, потому что он приставал к девочке? Он сделал с ней что-то нехорошее.

Она вспомнила. Проклятье. Девушки за завтраком говорили, что он sicario.

Только что Лидия позволила себе немного порадоваться их успехам. Она даже посмела предаться страху перед новыми, пока неведомыми опасностями. И вот, в ста метрах от нее, sicario, бог знает из какого картеля, сидит и таращит глаза. Она окинула взглядом других мигрантов. Любой из них мог оказаться врагом. Любой из них мог работать на «Лос-Хардинерос». Спрятав голову между коленей, Лидия опустила лицо так низко, что почти коснулась носом решетчатой крыши вагона, – точнее, все эти действия выполнило ее тело, не дожидаясь команды от головы. Так устроен инстинкт самосохранения: спрятаться, слиться с пейзажем, исчезнуть. Лука наклонился вслед за матерью.

– Это еще не все, – сказал Лука, потому что знал, хоть и не понимал откуда и почему, знал, что с этой татуировкой связано что-то очень нехорошее.

– Да?

Что бы ни собирался сказать сын, Лидия была готова. Она любую новость встретит с благодарностью.

– Татуировка. У него татуировка.

На голени под джинсами Лидия носила мачете. Рукоять немного натирала ей кожу.

– Какая татуировка? – прошептала она.

– Такой большой загнутый нож, Мами. С тремя каплями крови.

У Лидии заледенели пальцы и пересохло во рту. Откуда-то изнутри дрожь расходилась по всему телу. Но, глядя на нее, Лука видел только спокойствие, даже безучастность.

Подробностей она бы предпочла избежать, но надо было убедиться.

– Ты имеешь в виду серп? Что-то вроде этого? – Лидия начертила полумесяц на его раскрытой ладони.

Лука кивнул.

– Спасибо, что рассказал, mijo. Ты все правильно сделал. Молодец.

Она легонько коснулась его уха. Но прежде, чем Лидия успела составить план действий, впитать всю полученную информацию или хотя бы взглянуть на парня с татуировкой «Лос-Хардинерос», все внезапно закричали и поднялась ужасная суматоха. Мать и сын машинально повернулись на источник шума. Мигранты затаили дыхание, и в ту же секунду, испустив протяжный свист, поезд нырнул в тоннель, и стало темно.

– Мами! – крикнул Лука.

– Я здесь. – Она схватила его за руку. – Я здесь, mijo.

– Что случилось?

– Я не знаю, сынок.

– Мами, мне страшно!

– Знаю, mijo. Все в порядке.

Нащупав в темноте голову сына, Лидия вспушила мягкие волосы на его затылке. Тоннель оказался коротким, и вскоре поезд снова вырвался в светлый день. Сестры, которые только что лежали друг на дружке и дремали, теперь подскочили и заморгали. Сонная азбука Морзе.

– Что случилось? – спросила Соледад.

С вагона перед ними по-прежнему доносились крики, и из всеобщего гама стали выделяться два голоса, звуча все громче. Какой-то мужчина протяжно завывал: «¡Hermano, hermano, hermano!»[67] Он встал, и соседи тут же схватили его за брюки и утянули вниз; через мгновение повторилось все то же самое. Казалось, мужчина твердо решил спрыгнуть. Тем временем история о случившемся переходила из уст в уста и вскоре достигла мужчин, сидевших рядом с сестрами. Один из них повернулся и объявил:

– Его брат упал с поезда.

Соледад ахнула и перекрестилась.

– Dios mío, как? – спросила она.

Мужчина показал пальцем на тоннель, который они только что проехали:

– Не заметил тоннель. Стоял на коленях, слишком высоко, и вдруг: бум! Ударился головой и отлетел прочь.

На лице Соледад читалось сострадание, смешанное с ужасом. Она заглянула мужчине через плечо, потому что увидела, как завывавший брат вскочил на ноги в третий раз. Слова вылетели из нее сами, рука вскинулась вперед:

– Остановите! Держите его!

Слишком поздно. Мужчина спрыгнул. В мутно-желтой утренней дымке мелькнул силуэт с растопыренными конечностями. При ударе о землю от него откололась скорбящая тень.

– Слишком высоко, слишком высоко! – Голос Соледад по-прежнему ей не подчинялся. – О боже, боже мой!

Вагон поравнялся с тем местом, куда выпрыгнул мужчина. Скатившись по крутой насыпи, тот продолжал движение. Лука пересчитал конечности: одна, две, три, четыре. Пересчитал еще раз – чтобы уж наверняка. Руки-ноги были целы, но почему-то не работали. В сорняковых зарослях тело наконец остановилось и осталось лежать без движения. Поезд умчался без мужчины. И без его брата.

Соледад погрузилась в полубессознательное состояние: казалось, эта сцена сорвала тонкую коросту, скрывавшую ее собственное страдание. Девочка обмякла, и Ребека уложила ее голову себе на колени. Откинув со лба сестры длинные черные волосы, она тихонько запела на языке, которого Лидия раньше не слышала. Некоторое время Соледад лежала не моргая, но вскоре черты ее лица смягчились, полоски черных бровей расслабились, веки сомкнулись. Она поплыла где-то между реальностью и сном.

Даже не видя sicario, Лидия всем нутром ощущала на себе его взгляд. Он наблюдал, вытянув ноги и упершись ладонями в крышу. Теперь она его узнала – только потому, что напомнил Лука. На нем были огромные красные шорты и безразмерная белая футболка. Поверх – гигантская красно-черная майка с логотипом какой-то профессиональной баскетбольной команды; в ушах – бриллиантовые сережки-гвоздики. Конечно, украшения, скорее всего, были подделкой, но образ получался убедительный: настоящая звезда хип-хопа; именно такое впечатление он стремился произвести, когда выбривал в правой брови две тонкие полоски.

Лидии даже не пришлось поворачивать голову. Словно охотница, она улавливала движения добычи боковым зрением: приподнял плоский козырек бейсболки – почесался, перегнулся через край – сплюнул, открутил бутылочную крышку – глотнул воды. Интересно, ощущал ли он ее тревожность? Может, заученное равнодушие, которое Лидия усердно разыгрывала, совершенно бесполезно с точки зрения биологии? Может, она источает феромоны страха, которые и так поддаются распознаванию? Между ней и sicario установилась какая-то животная связь.

Поэтому, когда поезд выехал на длинный открытый участок, тело Лидии остро отозвалось на движения парня: тот поднялся на ноги и направился к ним. У нее заколотилось сердце, расширились зрачки, кожа покрылась мурашками и каждая мышца либо сократилась, либо задрожала в судороге, так что она стиснула Луку еще крепче. Ее ладони взмокли и похолодели. Она выпустила сына и схватилась за мачете, пристегнутое к лодыжке под джинсами.

Все смотрели, как молодой человек с опаской пробирается по крыше, лавируя между людьми. Мигранты всегда чутко реагировали на перемещения, высматривая признаки опьянения или сумасбродства. Или отблеск спрятанного лезвия. К этому парню все отнеслись с особой осторожностью: всем было совершенно очевидно, кто он такой. Все отклонялись в сторону, чтобы пропустить его.

– Амиго, ты что, вагон-ресторан ищешь? – обратился к нему пожилой мужчина в соломенной шляпе.

Те, кто сидел поблизости, нервно засмеялись. Почему он один? И куда это он собрался?

– Просто разминаю ноги, – отозвался молодой человек.

Мигранты пристально смотрели на его татуировку, сохраняя лишь видимость дружелюбия. Большинству был ясен смысл трех капель крови: по одной за каждое убийство.

Глядя, как парень приближается, Лидия достала из ножен мачете и вытащила его из-под штанины. Она нажала на кнопку, и лезвие, к счастью, раскрылось. Лука молча наблюдал, как мать прячет нож в рукаве. Какой-то инстинкт советовал ей выбросить мачете и поискать на земле подходящий куст, который смягчит падение, относительно безопасное место, чтобы сбросить сына с поезда. Желая убедиться, что ее тело не поддастся этому глупому порыву, Лидия дотронулась до Луки. Она коснулась его скрещенных ног и еще раз порадовалась надежности холщовых ремней. Тут над ними нависла тень. Лидия не поднимала глаз.

– Эй, слышь, мне кажется, я тебя знаю.

Парень уселся на маленьком пятачке между ней и сестрами. Пока он туда втискивался, напряжение в теле Лидии достигло предела. Она чувствовала, что Ребека пытается поймать ее взгляд, но специально на нее не смотрела – не хотела втягивать девочку в эту историю. Младшая сестра поерзала, освобождая место для незнакомца, а Лидия тем временем поняла, что, пока ее голова была занята мыслями о побеге, она забыла составить какой-либо план. Поэтому она ответила первое, что пришло на ум:

– Я так не думаю. Но мой сын сказал, что уже видел вас где-то неподалеку от Мехико.

Лидия не стала говорить «в Уэуэтоке», опасаясь, что упоминание о скандальном выселении может разозлить парня. Она держала свое тело, словно взведенный пистолет.

– Правда?

Он склонился к Луке и улыбнулся, отчего Лидия совсем растерялась. Она не понимала, к чему эта светская беседа. Если он и правда sicario, то зачем он тут сидит и треплется? И где под всеми этими слоями одежды он прячет оружие?

– Как дела, чувак? – Он обращался к Луке. – Клевая кепка.

Он потянулся, чтобы дотронуться до козырька красной бейсболки Папи, но мальчик увернулся.

– Короче. Меня зовут Лоренсо, – сказал он, протягивая Лидии руку. Меньше всего на свете ей хотелось пожимать эту руку, но все же она легонько коснулась протянутой ладони, а потом опять схватилась за мачете в рукаве.

– А тебя? – спросил молодой человек.

«Ему же всего-то лет восемнадцать-двадцать», – подумала Лидия. Почему он ведет себя так, словно она обязана ему представляться?

– Арасели. – Выдуманное имя выскользнуло на выдохе, словно серфер на отливе.

Лоренсо покачал головой:

– Не-а, я так не думаю.

Лидия прикусила щеки. Если она когда-то сомневалась в своей способности заколоть человека, то теперь все сомнения развеялись.

– Прошу прощения?

– Тебя зовут не Арасели.

В ответ она только и смогла, что негромко фыркнуть. Лука прильнул к ней поближе. Лоренсо полез в карман, и напряжение в ее теле перешло в дрожь. Она засадит нож ему в шею. Впрочем, нет. Она находилась в неудачной позиции; слишком мало места, негде развернуться. Получится ли у нее убить этого парня? Или только ранить и тем навлечь на себя ответное насилие? Лучше, конечно, просто спрыгнуть. Обернуть Луку своим телом, как подушкой, с надеждой, что хотя бы он сможет выжить. Падение с бегущего поезда. Но что будет с Лукой потом, когда ее не станет? Лидия сможет только пожертвовать собой – а потом Лука навсегда останется один. Ее трясло от душевных метаний. Пошарив в рукаве, она покрепче сжала холодную рукоять мачете. Но Лоренсо выудил из кармана всего лишь мобильный телефон. Не пистолет, не нож. Он разблокировал экран и принялся листать фотографии.

По телу Лидии прокатилась дрожь.

– Это ведь ты, да? – Парень повернул экран так, чтобы ей было видно.

Там оказалось селфи, которое Хавьер сделал вместе с ней в книжном магазине. Они сидели по разные стороны прилавка, склоняясь друг к другу, соприкасаясь висками. Взгляд Лидии был устремлен четко в камеру, а Хавьер слегка повернул голову вбок – он смотрел на нее. Она прекрасно помнила тот день: ее друг объяснил, что Марта обучила его искусству селфи, а потом они долго смеялись.

– Лидия Кихано Перес, да? – спросил молодой человек.

Она втянула губы и слегка повернула шею, но даже ей эта реакция показалась совершенно неубедительной. Лоренсо поднес телефон к ее лицу, чтобы сравнить.

– Да-да. Красавчики, – сказал он и добавил с неожиданной искренностью: – Сочувствую тебе, насчет твоей семьи.

На крыше поезда тишина – это мерный рев двигателя, который тянет за собой тонны разгоряченной гремящей стали. Колеса визжали на рельсах, металл со скрипом терся о металл, сцепления между вагонами стучали и скрипели. Миновало несколько секунд такой тишины, прежде чем к Лидии вернулся голос.

– Что тебе нужно?

Лоренсо выключил телефон и спрятал его обратно в карман.

– Что мне нужно? Ну и вопрос! – Он присвистнул. – Видимо, то же самое, что и другим. Хороший дом, немного цацек и красивую девчонку.

Он посмотрел на Ребеку и улыбнулся, но та, хоть и сидела рядом, не обращала на него внимания. Она не ответила на его взгляд, и Лидия усомнилась, что в таком шуме девочке вообще что-то было слышно. Соледад по-прежнему лежала у нее на коленях с закрытыми глазами. Лоренсо разглядывал свои ногти. Лидия наблюдала за ним.

– Что тебе нужно от меня? – еще раз спросила она.

Парень нашел крошечный белый заусенец, откусил его зубами и выплюнул на землю.

– Ничего. – Он пожал плечами. – Просто пообщаться.

– Откуда у тебя эта фотография? – Лидия сморщила нос и указала подбородком на телефон в его кармане.

– Мамуля, ты уж извини, конечно, но у всех в Герреро есть эта фотография.

Лидия резко втянула в себя воздух. Не то чтобы это было для нее новостью, но подтверждало ее опасения.

– Зачем она им? – Ей хотелось полностью прояснить ситуацию.

Лоренсо взглянул на нее искоса и ухмыльнулся:

– Шутишь, что ли?

– Нет. Мне нужно знать точно, с чем мы имеем дело.

Парень выдержал паузу, а потом снова пожал плечами и ответил:

– Тебя велели найти и доставить к боссу.

Ну и ну. Может, фразу «живым или мертвым» говорят только голливудские гангстеры, но Лидия ожидала услышать именно это. Она пыталась разместить новую информацию на своем мысленном жестком диске, но та не поддавалась обработке.

– То есть никто не велел меня убивать? Убивать нас?

Лоренсо вздохнул. Он совсем по-другому представлял себе этот разговор. Задавать вопросы должен был он, а не она.

– Слышь, я и так рассказал тебе слишком много. Не хочу, чтобы меня тоже грохнули.

Лидия поежилась, чувствуя, как потеет в ее ладони рукоятка мачете.

– Так ты поэтому здесь? Чтобы доставить нас к боссу?

Что ж, может, Хавьер хочет убить их сам, хочет своими глазами увидеть, как она страдает. С этим парнем они с Лукой никуда не пойдут. Если понадобится, она его убьет. Пусть даже это случится на глазах у сына.

– Не-а, я все это оставил в Герреро. – Лоренсо махнул рукой в южную сторону.

– Понятно, – ответила Лидия, по-прежнему крепко сжимая в руке мачете.

– De verdad[68], все с чистого листа. – Он ухмыльнулся. – С теми делами покончено.

Лидия понимала, что проверить достоверность этого заявления она не в состоянии. Она молчала.

– Но как ты выбралась из Акапулько? – спросил вдруг парень. – Все тебя искали. Это какое-то колдовство, да? Ты жрица-сантера? Или бруха?

К собственному удивлению, Лидия испустила слабенький хриплый смешок.

– Колдунья? Наверное, страх и правда наделяет человека колдовскими силами.

Она никогда не узнает, насколько им в действительности повезло: в тот самый момент, когда они с Лукой заходили в фойе соседнего отеля, в их номер в гостинице «Дукеса Империал» ввалились двое подельников Хавьера.

– И куда вы едете? – спросил Лоренсо.

– Не знаю, – соврала Лидия. – Пока что не решили.

Парень подтянул колени к подбородку, и его мешковатые шорты легли снизу складками. Обхватив себя руками, он сказал:

– Я еду в Лос-Анджелес. Мой двоюродный брат работает в Голливуде.

– Отличный выбор.

Когда на них вновь опустилась гремящая тишина, Лидия задумалась: почему? Ведь сумел же он настолько хорошо устроиться в «Лос-Хардинерос», что купил такие дорогие кроссовки и вполне приличный телефон. Если он не возражал, когда пришлось отрабатывать первую каплю крови, а потом вторую и третью, то почему же он уехал из Герреро? Лидия знала: ответов может быть бессчетное количество. Может, ему не нравилось убивать. Или он почувствовал, что все это насилие постепенно меняет его личность. Может, по ночам ему снились кошмары, и всякий раз, когда он закрывал глаза, в его воображении вставали образы убитых им людей. Может, за его израненной душой охотились призраки из прошлого. Но все могло быть с точностью наоборот. Может, этот парень был настолько аморален, что не мог соблюдать даже извращенный этический кодекс «Лос-Хардинерос». Может, он просто изнасиловал не ту женщину. Или украл деньги у своего хефе. Может, он убивал с охотой – настолько, что другие члены картеля видели в нем потенциальную угрозу. Может, он тоже был в бегах. Но дело могло обстоять и совершенно по-другому: может, он никогда не рвал с «Лос-Хардинерос» и на самом деле просто хотел отвезти Лидию с сыном обратно в Акапулько.

В присутствии Лоренсо у нее выворачивало нутро. С его появлением Лидия снова почувствовала надвигающуюся опасность. Эта опасность была повсюду. Она отравляла воздух безрассудством, смятением и леденящим ужасом. Казалось, между ней и Хавьером больше не было никакой дистанции, они сидели лицом к лицу, как в тот день, когда она устроила ему очную ставку в книжном магазине. Русские матрешки. Его прикосновение. Пальцы сжимают вены на ее запястье. Слышно, как за зеленой кафельной стеной мочится в унитаз sicario.

Лидия мечтала, чтобы Лоренсо куда-нибудь отсел. Девять дней, 426 миль – она не продвинулась вперед ни на шаг.

18

Луке нравились поселения, где все дома стояли строгой шеренгой, будто солдаты в униформе: снизу у них были прочные стены-мундиры с отделкой из белой штукатурки, а сверху – шлемы из красной мексиканской черепицы, лежавшей кусочек к кусочку, под одинаковым углом. Больше всего мальчика подкупала безликость, он думал, как бы хорошо они с Мами устроились в таком доме, и никто бы их не нашел. Не нравилось мальчику, когда поезд вдруг уходил на юг: он, конечно, скучал по дому, но только по жизни, которая была у него до того ужасного дня, но того Акапулько – Лука прекрасно это понимал – больше не существовало. Его преследовали фантомные боли. Но вот колея снова повернула на запад, и мальчику стало легче; где-то впереди возникли ухоженные задворки какого-то населенного пункта, и поезд сначала пристроился к реке Рио-Гранде-де-Сантьяго, потом ушел в длинный поворот и, наконец, снова устремился на север.

Город возникал перед ними постепенно, несколько раз давая ложные обещания. Лука вроде бы уже видел знакомые маркеры современного мегаполиса: продавцов уличной еды, которые отвлекались от жарки мяса, чтобы помахать мигрантам рукой, растянутые под солнцем веревки, хлопавшие на ветру разноцветным бельем, хулиганистых ребят, что собирались в кучки вдоль школьного забора. Но потом вдруг городская полоса резко обрывалась, уступая место бесконечным кукурузным полям. Так случилось уже два раза. Три. Четыре. Наконец – и теперь уже совершенно точно – по обе стороны дороги выросла Гвадалахара.

Второй по размеру город в Мексике. Столица штата Халиско с населением полтора миллиона человек.

По всей длине состава мигранты постепенно готовились сходить. Они будили своих друзей, собирали скомканные куртки-подушки, подтягивали друг другу лямки рюкзаков. Мами отстегнула себя от крыши, но ремень Луки трогать не стала. Лоренсо по-прежнему сидел на том же самом месте, в той же позе и молча наблюдал. Луке совсем не нравилось, как он смотрел на Ребеку и Соледад.

Когда поезд постепенно начал сбрасывать скорость и кое-кто из мужчин по соседству уже спрыгнул с лестницы на посыпанную щебнем землю, мальчик заговорил:

– Мами.

Свернув свой холщовый ремень в кольцо, Лидия молча взглянула на сына: «Что?»

– Мне не нужен ремень.

– Конечно, нужен.

– Но, Мами!

Лидия снова подняла взгляд и на этот раз придала своему «что?» твердости. Мальчик продолжал:

– Тебе не кажется, что если я уже могу прыгать на движущийся поезд, то привязывать меня ремнем, как младенца, – немножко глупо?

С этими словами он выставил подбородок, и в ту же секунду мать схватилась за него и притянула лицо сына к себе. При виде неизменной маминой реакции на капризное поведение у Луки вдруг потеплело на душе.

– Это совсем не глупо, – сказала она. – Мы ездим на этих поездах просто потому, что у нас нет другого выхода. Но это очень опасно, Лука. Неужели ты так ничему и не научился? После того как упал тот мужчина…

– Ладно, – раздраженно перебил ее мальчик. – Все.

Он попытался высвободить подбородок, но Лидия только сильнее сжала его пальцами. К счастью, она не могла контролировать его глаза. Сжать глазные яблоки у нее не получится. С этими мыслями Лука скользнул взглядом по левому уху матери.

– Не перебивай меня, – поучала Лидия. – И смотри на меня, когда я с тобой говорю.

Мальчик пристально разглядывал ее ушную раковину.

– Сын, посмотри на меня.

На мгновение их глаза все-таки встретились, но потом Лука снова отвел взгляд в сторону.

– Послушай, – продолжала Мами. – Я знаю, что это безумие. Ездить на поездах, спать на улице, есть непонятно что – все это дико и совершенно безрассудно. Раньше я тебе не говорила, но теперь хочу сказать: Лука, я очень тобой горжусь.

Он мельком заглянул ей в лицо.

– Правда. Просто в голове не укладывается, каким ты вырос сильным, каким смелым. Ты научился делать вещи, которые и вслух назвать страшно.

У мальчика появилась неожиданная мысль.

– Как думаешь, что сказал бы Папи? – спросил он.

Выпустив наконец подбородок сына, Лидия улыбнулась:

– Он бы сказал, что мы с тобой рехнулись.

У Луки выступили слезы, но он не хотел плакать и потому заставил глаза высохнуть. Мами перешла на шепот:

– Сынок, Папи так бы тобой гордился. Я и представить себе не могла, что ты способен на такие невероятные поступки. – Она накрыла рукой коленку сына. – Я этого не знала. Но ты по-прежнему мой маленький мальчик. Понимаешь?

Лука молча кивнул.

– Не дай бог с тобой что-то случится. Я этого не переживу. За последние дни ты очень повзрослел, это правда. Но твоему телу – всего восемь лет.

– Почти девять.

– Почти девять, да. Но пожалуйста. Пожалуйста, послушай меня. Никогда не расслабляйся. Никогда не думай, что на этом поезде ты в безопасности. Пока мы едем, мы всегда в опасности. Всегда. – Лидия взяла сына за руку и добавила: – Стремление быть крутым тебя убьет.

Лука снова кивнул.

Громовые раскаты под поездом постепенно смолкали, и вот девочки уже собрали волосы в хвост и стали готовиться к спуску. Навьюченные рюкзаками, они стояли чуть впереди и болтали с соседями – четырьмя мужчинами, которые делили с ними крышу от самой Селаи. Оказалось, что один из них уже проделывал это путешествие: первые две поездки закончились депортацией из Сан-Диего, и для него это был уже третий визит в Гвадалахару. Мужчина давал девочкам напутствие, а Лоренсо все это время подслушивал их разговор.

– Обязательно сходите, не доезжая до Эль-Верде, – объяснял мужчина. – Следующий участок пути – только на своих двоих.

– Почему? – Соледад подтянула на макушке черный хвост.

– Местные жители хорошо относятся к мигрантам, благослови их Господь. Приветят вас как надо. Но сначала нужно разобраться с полицией. В Эль-Верде они постоянно проверяют поезда, и если поймают… – Не договорив, мужчина скорбно покачал головой.

– То есть наша задача – не попасться, – подытожила за него старшая сестра.

– Так точно. И вот еще что: всегда передвигайтесь в компании. Идемте с нами, если хотите.

Когда его друзья по очереди зашагали к лестнице, мужчина тоже двинулся следом.

Ребека наскоро передала все услышанное Лидии и предложила воспользоваться приглашением. Но та засомневалась. Пассажирам Зверя доверять опасно. Конечно, среди полицейских на самых разных должностях прячутся и бандиты, и насильники, и наркодилеры, но то далеко не единственная категория людей, к которым стоит относиться с подозрением. Подозревать нужно всех и каждого: продавцов, лоточников с едой, гуманитарных работников, детей, священников и даже таких же точно мигрантов. Последних, пожалуй, в особенности. Лидия взглянула на кроссовки Лоренсо, очень чистые и дорогие. Именно так и работают всякие горе-актеры: прыгают на поезд под видом мигрантов, втираются в доверие к наивным путешественникам, а потом заманивают их в какое-нибудь укромное местечко, чтобы нанести удар в спину. Понятно, что в случае Ребеки и Соледад шансы нарваться на преступника значительно выше. Добрый поступок, обмен драгоценными крупицами правды, жалостливая история о поломанной судьбе – все это может оказаться искусной ловушкой. Прелюдией к ограблению, изнасилованию или похищению. Лидия не могла ничего решить, пока мозг не просчитает все возможные риски. Но времени на это не было. Поезд продолжал движение, и пассажиры один за другим спускались вниз. Народа на крыше заметно поубавилось.

Четверо мужчин производили впечатление людей порядочных. Разговаривали с тяжелым центральноамериканским акцентом. Получается, родом они из Центральной Америки, так? Нужно было принимать решение. Лоренсо стоял рядом и ждал, пока она решит. Но почему он еще здесь? Именно его присутствие в итоге и подтолкнуло ее к дальнейшему. Лидия отстегнула Луку и спрятала ремень в карман рюкзака.

– Пойдемте с ними, – объявила она.

Лоренсо поплелся следом.

Долгое время по одну сторону железной дороги тянулась бесконечная череда складских помещений, а по другую были только грязь, трава и высокое небо, и потому Луке казалось, что он идет вдоль какой-то охраняемой границы, что все хорошее спрятано там, за стеной. Они шагали вдоль колеи – несколько дюжин мигрантов, словно маленький торговый караван. Лоренсо хоть и шел сам по себе, но шагу не сбавлял и держался рядом. Лука волновался на его счет, но сосредоточиться толком не получалось – из-за запаха шоколада, который лишь подкреплял его теорию о лучшей жизни за стеной.

– Чуешь? – спросил он у Ребеки.

– Что пахнет шоколадом?

– Ага.

– Не-а. Не чую.

– Везет тебе! – Лука рассмеялся.

Они побрели дальше, так и не узнав, что позади осталась шоколадная фабрика «Херши». Лука подпер кулаком живот, чтобы хоть немного унять голод. В последний раз он ел утром в Селае, а теперь время близилось к вечеру.

– Проголодался? – спросила Мами.

Мальчик кивнул.

– И я тоже.

Вскоре складские помещения уступили место жилым домам из кирпича и бетона; мигранты очень обрадовались, увидев двух школьниц с косичками: одна была чуть побольше и с веснушками, другая – чуть поменьше и с болячкой на колене. Рядом за деревянным прилавком восседала мать; при ней – холодильник с напитками и небольшой гриль. Продавала она свежий лимонад и жареную кукурузу. Рядом стояла коляска со спящим младенцем. Старшие дочери то и дело бегали к большой корзине, набитой белыми бумажными кульками. Мигрантам их раздавали с благословением.

– Bienvenidos a Guadalajara[69], – повторяли девочки. – Храни вас Господь в ваших странствиях.

Та, что с болячкой на колене, вручила кульки Ребеке и Луке.

– Спасибо, – отозвался мальчик.

Махнув складками голубой юбки в клеточку, школьница засеменила прочь на загорелых коричневых ногах. Лука разорвал белую бумагу.

– Мами! Тут шоколад! – воскликнул он, глядя на три шоколадные конфеты «Херши».

По мере того как уплотнялся городской пейзаж, на дороге возникали люди с продуктовыми пакетами и коробками для ланча. Дети с пестрыми рюкзаками вышагивали за руку с родителями, перескакивая через шпалы. Многие заглядывали мигрантам в глаза и говорили с улыбкой: «Благослови вас Господь». Лука решил, что стоит, наверное, улыбаться в ответ, но всякий раз испытывал какое-то странное чувство. Он еще не привык к жалости со стороны незнакомцев.

В Эль-Верде под стенами огороженного сада им встретилась необычная лавочка. Оранжевая с розовыми и желтыми полосками, а сверху знак: «Migrantes pueden descansar aquí». Место для отдыха мигрантов. На лавочке сидел здоровый усатый мужик; заметив приближение мигрантов, он поднялся, прикрыл лысину ковбойской шляпой и достал откуда-то с земли мачете размером с бейсбольную биту, в ножнах. Закинув его на плечо, мужчина направился к железной дороге.

– Amigos, hoy es su día de suerte[70], – объявил он так, чтобы всем было слышно. – Я пойду с вами.

Мигранты в передней части каравана одобрительно загалдели; Ребека и Соледад обменялись тревожными взглядами. Мужчина пристроился к ним и заговорил:

– Страх – это хорошо. Но бояться вам надо не меня.

Младшая сестра просунула большие пальцы под лямки рюкзака и ничего не ответила.

– Вы ведь издалека приехали, да? Гондурас? Гватемала?

– Гондурас, – первой уступила Ребека.

– И как проходит ваше путешествие? Нормально?

Девочка пожала плечами. Несколько минут они плелись в тишине, шурша штанинами джинсов. Лука держал Мами за руку, но то и дело вырывался и тянул вперед, пытаясь слушать, о чем мужчина разговаривает с сестрами.

– Я хочу, чтобы у вас остались только хорошие воспоминания о Гвадалахаре. – Великан улыбнулся и поймал на себе взгляд Луки.

Он был таким огромным, что мог бы использовать мачете как зубочистку. Застеснявшись, мальчик спрятался за Мами.

– Меня зовут Данило, – продолжал мужчина. – Однажды ваше путешествие подойдет к концу, вы найдете работу и хороший дом, встретите красивого мальчика-гринго, выйдете замуж и заведете с ним детей. Пройдет время, и, когда вы – уже старушки – будете укладывать в постель внучат, я хочу, чтобы вы рассказали им, как много-много лет назад встретили в Гвадалахаре доброго человека по имени Данило, который шел с вами рядом и размахивал мачете, чтобы к вам не привязывались всякие болваны.

Ребека не выдержала и рассмеялась.

– Вот видите? Я не такой уж и плохой.

Но Соледад по-прежнему была настороже.

– И где же прячутся все эти болваны? – спросила она.

– Ох, милая. – Данило нахмурился. – Боюсь, вы с ними еще встретитесь. Очень скоро.

Соледад повела бровью, но ничего не ответила.

– В нашем городе попадаются всякие типы: хорошие, плохие, злые, – сказал Данило.

– И красивые! – добавил Лоренсо, показывая на сестер.

Лидию передернуло. Почему он до сих пор здесь? Идет по пятам и подслушивает. От его реплики женщине стало не по себе, и девочки тоже заметно насторожились – сработал защитный инстинкт. Данило продолжал, не обращая на Лоренсо никакого внимания:

– Ближайшее убежище отсюда далеко. А на дороге путешественников поджидают многие опасности.

– Какие, например? – спросила Лидия.

– Да самые обычные. Полиция, работники железной дороги, охрана. И в первую очередь бояться надо вам двоим. – Данило мельком взглянул на сестер. – На подходе к Лас-Хунтас с путей лучше убраться, идите в город и найдите убежище. Там висят указатели, но еще можно поспрашивать продавцов – они знают. Если предлагают проводить, отказывайтесь. Предлагают работу или ночлег, отказывайтесь. Кто-то пытается заговорить с вами первым? Не отвечайте. Спрашивать дорогу – только в магазинах. Я пройду с вами несколько миль, до Ла-Пьедреры.

– Почему? – спросила Соледад.

– Что почему?

– Почему вы с нами идете?

– А почему бы и нет? Я делаю это три раза в неделю, иногда чаще. Хожу с мигрантами. Такое у меня хобби. И зарядка опять же.

– Но если на дороге и вправду так опасно, то почему вы все равно ходите? Какая вам от этого польза?