Анатолий Азольский

Афанасий

^{Производственный роман}

1

Задымили трубы наконец-то построенного завода, рабочие стали обживать цеха, а руководящая прослойка расселась по кабинетам.

Директорской же «Волге» места в гараже не отвели, да и не пристало ей отдыхать и лечиться в захудалом семействе «Жигулей» и «Москвичей», вот и соорудили для нее утепленную палату, куда вход заказан всем, кроме двух посменно крутивших баранку шоферов. Однажды ночью в палате этой напором воды разорвало трубу, дежурный слесарь беду проспал, утром открыли привилегированный директорский гараж — и бушующий поток вынес на заводской двор двести с чем-то пустых бутылок, хрусталя. Строжайшему учету, естественно, подверглась вся так и просящаяся на сдачу стеклотара, каждая емкостью по 0,7 литра.

246 (двести сорок шесть) бутылок насчитала жадная до алкогольных утех заводская братия, мысленно умножив улов на 17 (семнадцать) копеек, но при ближайшем рассмотрении оказалось: бутылки-то — из-под бренди, приемные пункты брезгуют заниматься ими, стеклотара-то иноземная, сдаче и приему не подлежащая. Разочарованные работяги побросали бесполезную уродскую тару в контейнер для мусора и разошлись.

Но над заводской территорией в десять гектаров, над высоченными цехами и прижатыми к земле строениями повис терзающий воображение вопрос: а кто же все-таки пил втихую бренди и где пил: в гараже — или..? Ответ напрашивался сам собой — да директор же глушил, кто же еще, как не он сам!

Все будто прозрели, увидев то, на что ранее глаза не смотрели: графин на столе самого просторного кабинета всегда наполнен темно-бурой жидкостью, китайским грибом вроде бы, которым директор изгонял какие-то хвори, постоянно отхлебывая живительный напиток. А временами спотыкающаяся речь властного хозяина завода принималась (уразумели наконец-то!) за благородное негодование от проказ подчиненных. Взбухший же от красных прожилок нос — явление нередкое и привычное, и если б не 246 бутылок, разбросанных по территории, беспробудное пьянство сошло бы с рук и продолжалось бы долгие годы, вплоть до назначения алкаша заместителем, как предполагалось, министра.

Главк, однако, зашевелился, прислал врачей, поставленный диагноз уже никого не удивил, еще до него догадались: запойное пьянство директора — это и есть его нормальное состояние духа и тела.

Впрочем, заключение эскулапов («невроз») звучало необидно, не бросало тени на славное предприятие, лидирующее в отрасли. Больного поместили в клинику, на его место прочили главного инженера, но тот заупрямился, верно угадав грядущую кадровую революцию, то есть череду бестолковых перемещений, лишения должностей, отстранений от них и прочих перемен; главный немедленно смотался, найдя местечко потеплее. Потом сгинул и главный технолог, наотрез отказавшись даже приходить за расчетом, деньги и трудовую получала по доверенности жена его. Вслед за ним мелкой трусцой побежал главный механик, на ходу бросив: меня, мол, чегой-то не тянет сидеть в одной камере с бывшим главным инженером. Затем испарился инженер по технике безопасности: сегодня был в 12-м цехе, кого-то распекал, а назавтра и след его простыл; искали несколько дней, в канализационные люки не заглядывали, поскольку дозвонились все-таки до беглеца, он пребывал дома и нагло заявлял, что высокая температура не позволяет ему исполнять обязанности ни завтра, ни послезавтра, ни в следующем месяце. ППО, планово-производственный отдел, понес значительные потери, но боеспособности не утратил, приняв в свои ряды молодняк из института, несмело вошедший в кабинеты на пятом этаже. Заводские диспетчерши «хиляли» за бухгалтеров этого ППО, почти все они разбежались, почему-то напуганные, лишь бесстрашная Люська не желала оставлять насиженного места и на соболезнующие расспросы подруг отвечала со смешком: «Не уйду, пока весь завод не пропьют!» Прогноз, похоже, начал было сбываться: на запасных станционных путях далекой Одессы обнаружился вдруг вагон с продукцией не единожды восславленного московского предприятия; следствие, правда, уперлось в тупик после звонка из министерства.

Тверже всех, пожалуй, и неприступнее держался отдел главного энергетика, никого не отдавая судьбе под нож. Да и боязно подступаться: без разрешения главного энергетика ничто на заводе не могло происходить или случаться, поскольку любой механизм требовал подводки и питания, даже маломощные по виду станки поражали прожорливостью, а энергии, электричества и пара, в каком количестве их ни подавай, всегда оказывалось мало. Чуть ниже главного энергетика — начальник подстанции, в его ведении — центральный распределительный пост (ЦРП); дежурившие там электрики, включая и выключая что надо, вполне справлялись сами, без пригляда, и начальником подстанции никого поэтому не брали, благо никто не упразднял сменных энергетиков, а те как на подбор — грамотные и хваткие.

Главный энергетик не торопился поэтому покидать свой кабинет; не предполагался его уход ни сейчас, в эпоху больших перемен, ни в будущем, ибо владыка воды, пара и электричества славился таким отточенным коварством, подлость наимерзейшую излучая, что изгнание его с завода или добровольное оставление им высокого поста означало бы исчезновение Мирового Зла или растопление льдов на полюсах планеты, что, конечно, привело бы к тягчайшим последствиям. Все электрики завода испытали на себе издевательские придирки главного энергетика, на которого не пожалуешься, который любого изжует и выплюнет, — настолько умен и хитер был человек этот, так ловок, что все его мерзопакости никак не тянули на статьи Уголовного кодекса, норовя даже втиснуться в пункты всеобъемлющего кодекса строителя коммунизма. В кабинете его (на том же пятом этаже административного корпуса) — три громадных аквариума с рыбками, и, вызывая к себе мастеров или сменных энергетиков, начальник ласково журил подчиненных, подсыпая хвостатым и глазастым уродинам какие-то крошки, сюсюкая, причмокивая и поглядывая при этом высокогуманном занятии в бумажку с рецептурой корма. Как только отяжелевшие от сытости пресноводные укладывались на дно аквариумов, чтоб почить в счастливом сне, главный энергетик отмеривал наказание виновным, а грехи висели на каждом подчиненном, и соразмерно тяжести их пьяницы и злостные прогульщики кабинет покидали без премий за текущий месяц, а то и с выговором по заводу, что влекло за собой еще большие лишения. Или останавливал в цехе неугодного ему электрика, пытливо расспрашивал о материальном положении семьи и если урезал премию малоимущему или многодетному, то приговаривал: не падайте духом, дорогой товарищ, несчастья только укрепляют семью (для электриков с достатком находились не менее ободряющие призывы). Раз в две недели он устраивал по утрам спектакль, к себе в кабинет не поднимался и не ждал там сменного энергетика с докладом о происшествиях за вечер и ночь; он степенно приближался, миновав проходную, к дверям подстанции. «Посторонним вход воспрещен!» — такая надпись преграждала дорогу всем любопытным, но не главному же энергетику.

Входил, соблюдая им же введенный ритуал: громко захлопывал дверь за собой, начинал истово вытирать ноги о резиновый коврик, будто он на пороге храма, где величественно и гулко, куда входить следует с чистыми помыслами, умиротворенно, поникнув головой…

А ведь и впрямь: подстанция подавляла своими размерами. Потолок — чуть ниже облаков, слева от входа — щиты с рубильниками, далеко вдали — два «тысячника», два трансформатора, понижающих напряжение с десяти киловольт до шести (на высоковольтные станки), стандартное производственное (380 вольт) подавалось от них же; справа тремя рядами выстроились ячейки КРУ, комплектно-распределительные устройства, числом за сотню, все пронумерованы, цифры на дверцах выведены белой краской. Человеческий организм живет сердцем, которое равномерными толчками наполняет кровью артерии, — так и завод работает потому лишь, что ЦРП подавал электричество на станки: стоит распахнуть дверцу ячейки, взяться за рукоятку масляного выключателя, рывком вогнать ножи в губки кабеля, питающего высоковольтный двигатель, который далеко, за стенами, в цехе, — и немедленно шесть тысяч вольт окутают статор, а тот закрутит ротор, а на валу его — многотонная махина какого-либо агрегата; в этом рывке всегда сладостное чувство преодоления таинственного и хитроумного запрета, когда ищущие потягивания рукоятки находят все же зацеп — и резкое движение вверх пробуждает дремлющую энергию, масло вбирает в себя неминуемые искрения… Две стометровые дорожки между рядами ячеек покрыты рифленой резиной, в глазах рябит от предостерегающих плакатов, на видных местах — резиновые перчатки, способные выдержать шесть киловольт, еще большей стойкости резиновые сапоги и измерительные штанги для проверки высокого напряжения, — все чисто, ни соринки, ни пылинки. У дальней стены за низким ограждением шумят три генератора постоянного тока…

Сюда, на резиновые коврики, ступали ноги Ефима Николаевича Проскурина, главного энергетика, не оставляя на них следов греховной городской жизни; обувь очищена от скверны, главный энергетик входил под своды храма и безмолвной неподвижностью отдавал должное значимости центрального распределительного поста, где все всегда прибрано, где почти стерильно — и такими же чистыми обязаны быть помыслы электриков завода, а на нем, заводе, полным-полно мигрирующей по столице пьяни да разных уличенных невесть в чем граждан. Сменный энергетик (за спиной его — дежурный по ЦРП) почтительно приближался к начальнику, одетому для партера Большого театра. После теплого рукопожатия по резине дорожек шествовали они, мирно беседуя, — сменный энергетик и Проскурин, два строителя коммунизма, два гражданина великой державы, обеспокоенные происками американского империализма и прочими разными бяками мироустройства.

«Мне недавно попалось на глаза эссе Сартра… Как вам кажется, все эти надрывные вопли об экзистенциализме — не признак ли оскудения западной философии?» На что подчиненный, даже если он слыхом не слыхивал ни о каком-то Сартре, ответствовал: «Давить гадов этих надо!..»; зато сменный энергетик Владимир Белкин, человек многознающий и поэтому чаще всех подвергавшийся утренним беседам, ссылался обычно на Шпенглера или очередного отступника, от них, мол, и пошла вся эта буржуазная гниль. И так далее…

Главный энергетик дотошно осматривал все углы подстанции, задирал голову, что-то высматривая на потолке, не брезговал и подвалом, куда спускался, досадливо морщась. Еще раз обходил ячейки. Уже в дверях, однако, начальник спохватывался, будто что-то вспоминая. Тон его сохранял елейность, но речь уже шла о прозе жизни.

— Пожалуй, истина не будет искажена, если я напомню вам: у ячейки № 41 лежит обгорелая спичка. Это — вопиющее нарушение!

И Владимир Белкин немедленно соглашался. А маячивший за спиной его дежурный из простых электриков молчал, борясь с желанием дать Проскурину по морде. Изрекал наконец:

— Не было там спички!

Главный энергетик изумленно округлял глаза, отказываясь верить.

— Может быть, вы еще скажете, что на подстанции абсолютная чистота?

А спичка подброшена кем-то? — Ужас искажал благородной лепки лицо начальника. — Так откуда же они?

У сменных энергетиков находилось множество объяснений — от маниакально-депрессивного психоза, некогда овладевшего начальником после измены супруги, до тривиального свойства характера, имевшего разные названия — подлость, провокация, издевка, мерзость.

Перечисление их заняло бы, возможно, много времени, а сменным энергетикам нет резона задерживаться лишние полчаса на работе, домой пора, домой. Поэтому на вопрос главного энергетика они обычно не отвечали, ожидая продолжения, а тот величаво удалялся. Получасом спустя на подстанцию влетала девица, пахнущая помойкой, на которую плеснули кастрюлю с отходами парфюмерного производства, и совала электрику приказ о лишении того 50 % премии. Через две недели следовал еще один спектакль — и еще один приказ, некоторые сменные энергетики по полгода не получали премиальных, но не роптали: могло быть и хуже, денег хватало, деньги платились хорошие, свободного времени много, можно подрабатывать на стороне. Все, короче, за места держались, Белкин тоже, никто не жаловался, да и боязно: ну придет новый главный, не лучше этого, опостылевшего, а, пожалуй, и хуже, всякое ведь бывает. Можно потерпеть. Четыре года всего заводу-то, электрики едва ли не со слезой умиления вспоминали время, когда только до 16.00 вкалывал чумазый рабочий люд, в одну смену, и дежурные электромонтеры от нечего делать носились по заводской территории на электрокарах, как на скакунах, норовя вилами забодать друг друга. То ли дело теперь, когда родной завод пыхтит и гремит от зари до зари, лишь по воскресеньям наступает такая тишина, что привыкшие к грохоту работяги, на ремонтно-регламентные работы вышедшие, затыкали уши.

2

Директора все-таки выходили, директор уже отлеживался на даче, директору уже подыскивали место, где приложатся его недюжинные, без сомнения, таланты, а завод вливал в себя свежую кровь. Попивавший бренди директор будто затыкал собою жерло вулкана, а когда тот изошел лавой, то кое-какие подвижки стали происходить и на самых низах, более пьющие электромонтеры и электрослесари без охоты уступили свои места менее пьющим: не естественный отбор действовал, а административное принуждение, известное задолго до Дарвина.

Объявления у проходной громко зазывали электриков всех разрядов, желательно допущенных к работам с высоким напряжением. Людей оформляли, люди требовали надзора за собой, те же, к примеру, электрики на подстанции, которой так и не нашлось нового начальника взамен старого, никем не виденного, второпях назначенного некогда и сгинувшего в неизвестность еще тогда, когда директор приступал к первому ящику бренди.

В объявлениях у проходной («Заводу требуются рабочие, техники и инженеры следующих специальностей…») упомянули наконец и его, и однажды в отдел кадров пришел низенький рыжеватый претендент, на удивление хорошо, даже очень хорошо одетый. Три дня оформлялся, рот раскрывал только в отделе кадров, но еще до того, как на заводскую территорию ступил, электрики все уже знали о нем. Бывший начальник подстанции химико-фармацевтической фабрики, бывший командир взвода под Красноярском, в начале корейской войны получивший десять лет за попытку перейти на сторону американцев вместе со всей ротой, — короче, пытался изменить Родине. Прощение получил только в 57-м году, вернулся в Москву, без отрыва от производства на той же фабрике окончил институт, однако в мирную гражданскую жизнь, далекую от корейской войны, входил со скрипом, так и не женился (в тридцать шесть лет-то!) и, по наведенным справкам, пристрастия к зеленому змию еще не приобрел. Приняли его, конечно, с некоторой опаской, смущали замысловатые извивы биографии, но, без сомнения, учли и немалые организационные способности: шутка ли, в скромной должности командира взвода распропагандировать всю роту и сагитировать ее пёхом отмотать тысячу верст по тайге да столько же по Китаю, чтоб дойти до линии фронта между обеими Кореями и с поднятыми руками двинуться к американским окопам. А может, — гадали потом на пятом этаже интеллигенты, — сидел в отделе кадров заклятый антисталинист, злостный враг культа личности, решивший допуском репрессированного плюнуть на могилу Вождя всех народов и Лучшего друга электромонтеров. Сменные энергетики, более смышленые, держались другого мнения, примитивного, как молоток. Кончился, считали они, срок моратория, наложенного на вакантное место начальника подстанции, должность приберегалась для любимого чада одного министра, студента, который, однако, накануне диплома загремел на одиннадцать лет за изнасилование дочери начальника главка.

Бывшему командиру взвода положили оклад 160 рублей плюс 30 % за вредность плюс 40 % премии (ежемесячно). Полки сейфа кадровика пополнились синей папкой: Карасин Афанасий Сергеевич, русский, 1929 года рождения, беспартийный, образование высшее, холостой.

Главный энергетик пребывал в отпуске, иначе он на выстрел не подпустил бы к подстанции человека, отмотавшего червонец по 58-й.

Отсутствовал грозный начальник — и некому было удостовериться, как глубоко проник этот Карасин в таинства западной философии, однако же полагалось ему, начальнику подстанции, знать, где что находится.

Поэтому пустили новичка в вольное плавание по территории: сам ищи, сам, без главного энергетика, знакомься, сам находи место под заводским солнцем!

Подстанцию он нашел, постоял у двери («Посторонним вход воспрещен!»), позвонил, встречен был дежурным, фамилию которого — Немчинов — запомнил, потому что был тот первым, которого он на ЦРП увидел; ему он сунул под нос листочек от отдела кадров с направлением. Вошел, огляделся. Все так, как и на химико-фармацевтической фабрике, но в несколько раз больше, просторнее, шумливее. Несколько тише в кабинете за толстыми стенами — и уютно здесь, очень уютно. В углу — два ящика с кефиром, заменяющим молоко за вредность. Кажется, никого на подстанции нет, кроме Немчинова, что, возможно, радовало Карасина, ибо опыт репрессированного подсказывал: знаться или сближаться с другими людьми на пересылке небезопасно — всюду стукачи!

Не успел в кабинете оглядеться, как, впустив на секунду-другую грохот, вошел высокий парень лет под тридцать, ухватил бутылку кефира, выдавил пальцем пробку, задрал голову, стал вливать в горло ценный продукт. Влил. Прочитал бумажку из отдела кадров, глянул уважительно на настоящего хозяина кабинета: одет тот был преотлично, не по стиляжной моде, а так, что и в пивной, и в «Национале» человеку этому окажут внимание. Еще одну бутылку употребил верзила и, наконец, представился:

— Володя Белкин, сменный энергетик, вкалываю временно за главного энергетика. Мыслитель из подворотни.

И отдал молчавшему Карасину связку ключей. Тот очень внимательно обошел территорию, отныне вверенную ему. Взял в шкафу папки с документацией и схемами, стал изучать хозяйство. Ближе к вечеру (был день получки) на подстанции собрались три дюжины электромонтеров и электрослесарей. Рыжий начальник назвал свое имя-отчество, а затем произнес то, что принято именовать тронной речью; этот Афанасий Сергеевич Карасин умел заглядывать в далекое темное прошлое, кося взор на светлое будущее. Упор в речи делался на В. И. Ленина, который, оказывается, люто ненавидел всех дежурных электромонтеров всех стран и народов, и философской науке много придется попыхтеть, чтоб узнать первопричины этой лютости; то ли при штурме Зимнего что-то не то отключили электрики, то ли в Смольном облаяли Картавого при попытках того сделать короткое замыкание, имитируя им крах мировой буржуазии. Но факт остается фактом, пером Владимира Ильича была составлена секретная инструкция, обрекавшая во веки веков дежурных монтеров на легочные и сердечно-сосудистые заболевания, поскольку — всем присутствующим это более чем известно — цеховые монтеры, в теплых помещениях работающие, все снабжены телогрейками, а дежурные монтеры, по всему заводу, по двору и от цеха к цеху бегающие с контролькой на шее в жар и стужу, — так вот, все дежурные электромонтеры всей страны, начиная с декабря 1917 года по день сегодняшний, телогреек лишены, они им не положены!

Что правда, то правда, и поэтому дежурные по заводу монтеры подтвердили обвинение это одобряющим поддакиванием. О телогрейках знало и начальство, ничего не понимавшее в ленинизме, но на свой страх и риск выдавало дежурным так называемые б\\у, то есть бывшие в употреблении телогрейки, рваные и промасленные. О таинственной дурости руководства знал, как и все сменные энергетики, Белкин, никогда не пытаясь вникнуть в историко-философский смысл ненависти, питаемой вождем мирового пролетариата к самым образованным — для его времени — слоям рабочего класса.

А начальник подстанции Карасин Афанасий Сергеевич продолжал развенчивать бывшего вождя бывшего мирового пролетариата. Это он, Ульянов-Ленин, внедрил пьянство в СССР исключительно ради изничтожения всех причастных к электричеству людей, из чего вытекает: с наследием Картавого надо бороться, пьянство на подстанции отныне запрещено, и если кто идет на смену поддатым, то лучше уж заранее позвонить, предупредить, и тогда замена найдется, в крайнем случае он сам, Карасин Афанасий Сергеевич, отработает за бухарика («Не путать с Бухариным!» — кулаком пригрозил Карасин).

Народ выслушал и разошелся. Нового начальника, понял Белкин, в ханжи не зачислишь, на работу пришел не без поллитровки, она и заняла на столе подобающее ей место, и сменный энергетик томительно размышлял о судьбах мироздания, с интересом поглядывая на хозяина кабинета. С него, с этого Афанасия Карасина, начиналась заглавная страница в жизни подстанции, поскольку та вообще обходилась без начальника и поэтому не окуталась еще сплетнями о себе, мифами, сварами и человеческими слабостями, то есть не имела как бы истории. Сменный энергетик Володя Белкин, изгнанный из МГУ и втихую продолжавший заочно пропитываться знаниями в других вузах, полагал, что, как нельзя Россию понять без императора Петра Третьего, так и завод, историю которого он напишет когда-нибудь, останется в потемках, пока наконец-то не заполнится лакуна и не восстановится вымаранный кем-то период безвластия на подстанции. Порывы гнева, шальные милости и дурные привычки, алкоголизм хотя бы этого Карасина, отразятся на всех подчиненных и каким-то диким образом повлияют на работу магнитных пускателей, рубильников и самих КРУ. Остается поэтому гадать, что произойдет с самим заводом, в руководящую когорту которого вклинился случайный человек непредсказуемого поведения, изгнав сменных энергетиков из облюбованного ими этого кабинета.

Двести сорок шесть бутылок из-под бренди вызвали так называемую чистку, вымывание ценнейших кадров, запоздалым следствием чего и стал этот плотненький и ненавидящий Ульянова-Ленина начальник. Все человеческие пороки и добродетели распределены не по людям с их биографиями, а четко определены должностными функциями; вместо таблички на двери «Главный инженер» можно смело писать «Развратник», кабинет главного технолога украсится словом «Вымогатель», двери других кабинетов оповестят заводской коллектив о социально-экономических и житейских пристрастиях руководства; работяги и низовой коллектив ИТР не поддаются идентификации, к ним приложимы только всенародно признанные кликухи, ибо мизерный оклад и низкий тариф не позволяют человеку стать личностью, окрещенной хотя бы прозвищем «хмырь болотный». Вместе с бутылками из-под бренди с завода смылось поколение первых руководителей, но новые люди на комфортабельной жилплощади пятого этажа административного корпуса начинали повторять — с ничтожными отклонениями — трудовые и личные биографии прежних обитателей, тех, при ком завод вступал в строй всесоюзных гигантов, и немногие заводские умы, хорошо знавшие теорию машин, в очередной раз постигали: раз уж механизм — какой бы он сляпанности ни был — заработал исправно, то запчасти к нему должны соответствовать изломанным или прохудившимся деталям. Скоропостижный сгон директора-алкоголика посадил в провонявшее бренди кресло непьющего тихоню из главка, с явной неспособностью пить; этот тюфяк поначалу не умел общаться с вальяжными истребителями соцсобственности, благовестами, бьющими себя в грудь и дающими клятву выполнять планы во что бы то ни стало. Но вскоре этого радетеля государственной дисциплины обработала бессменная секретарша, хозяйка гарема, приучила его и к иноземным напиткам, и к девицам, которые вдруг появились, и к даме из спецотдела, кругозор которой шире министерского. Вагон, что стоял на запасном пути в Одессе, взмылся ввысь и куда-то переместился — не без подъемной силы нового начальника ППО, патриарха годовых и квартальных отчетов, только что вернувшегося из Воркуты. И планы вновь стали выполняться без ощутимого ущерба для завода, главка, министерства и СССР вообще; китайский чайный гриб в графине исчерпал свое назначение, поэтому кабинет директора укрупнили дополнительной комнатой отдыха. Ну а в кабинет главного инженера вселили высоколобого умника без помыслов угождать кому-либо или делать карьеру, шагая по трупам, — все по принятому именно на этом заводе стандарту, поскольку новый главный инженер тут же спутался с бухгалтершей, одной из тех пылких красоток, что услаждали часы досуга прежнему хозяину кабинета.

Главным механиком сделался работяга, бездипломный специалист, кувалда которому привычнее авторучки. Новый инженер по технике безопасности немедленно скурвился и за бутылку спирта подмахнул акт о вводе в эксплуатацию незаземленных агрегатов.

Белкину было о чем думать и что сопоставлять.

Пока же — добили бутылку, кабинет закрыли, добрались до метро, употребили еще одну, Карасин о Картавом — ни слова, Белкин, полуподпольно кончавший третий институт, в свои теории посвящать начальника подстанции не стал, а их у него скопилось предостаточно.

С той недели, когда по заводскому двору поплыли 246 бутылок, за собой увлекая директора и всю директорскую рать, он задался, среди прочих, еще и вопросом: была ли смена руководства следствием исторического процесса, всегда полуслепого и безликого, или проявлением индивидуальной человеческой воли. Иными словами, труба в гараже лопнула из-за естественного старения металла или потому, что напортачил полупьяный сварщик, паспортные данные которого можно установить. Вопрос ответа не получил, тогда Белкин углубился в нумерологию, начав с того, что 2+4=6. Дальнейшее проникновение в науку, которую власть считала буржуазной, привело к огорчительным выводам, но в голове Белкина уже занозой засела проблема роли отдельной и греховной личности в истории погрязшего во лжи завода.

Но все вернется на круги своя — так предрешил мыслитель Белкин, на твердых ногах возвращаясь домой после внеочередной пьянки. То есть конец совместится с началом, даже если главного энергетика вдруг хватит кондрашка и где-то на пути к заводу он схватится холеной ручкой за сердечко и рухнет на асфальт или сложится пополам в метро или автобусе. Что было бы сущей нелепостью, дикой фантазией: главного энергетика с высокой должности не спихнуть, никакого транспортного происшествия с ним не случится. Никто не властен над судьбой, а судьба благоволит к несгибаемому и непотопляемому, к утесу среди моря житейских дрязг и мутных волн людской неблагодарности.

Про 246 бутылок Карасин не знал и знать не желал. Со следующего дня он приступил к осмотру той зоны, в которую заключила его судьба и которую надо было покидать при первой опасности. Вся подстанция изучена, все цеха осмотрены, из-за рыжины волос глаза Карасина казались особо чистыми и голубыми, и глаза эти сверляще проходили сквозь стены цехов, глаза чутко пробегали по синькам чертежей, запоминали схемы канализационных тоннелей и колодцев, кабельных трасс. Завод обнесли забором, кирпичной кладкой в два с половиной метра высотой, и короткие сильные ноги Карасина проверили длину периметра, останавливаясь у намечавшихся уже проломов, поскольку возводилась великая заводская стена в спешке; рядом с ней разбросались металлоконструкции не такой уж тяжести, чтоб их нельзя было подтащить к стене; тогда один стремительный взлет на кладку — и перепрыгивай, а там овраг, ручей, который остановит собак, побежавших по следу.

Впрочем, и без заводской сирены можно покидать зону обычным, не вызывающим подозрений способом, через проходную. Весна уже намекала на скорое пришествие тепла и солнца, на заводском дворе, на улицах грязь и слякоть, и все-таки однажды утром в субботу Афанасий Карасин отмахнул штору, глянул на улицу сквозь мутное стекло и подумал, что жить-то — надо, она ведь, жизнь то есть, продолжается…

А для житья-бытья мать отвела ему угловую комнату, окна выходили на пересечение арбатских переулков, дом невдалеке от театра-студии киноактера, что полезно матери, портнихе с золотыми пальцами и бойким говорком. Отец много лет назад умер внезапно, надо бы после школы поступать в институт, мать прокормила бы, на стипендию не разживешься, но отцовский гонор взыграл в Афанасии, не на дареные, а на свои хлеба решил существовать, подался в Ленинград, в Кировское училище, сюда, на Арбат, приезжал в отпуска, мать обшила его, приодела, да не впрок пошла штатская одежда, повез костюмы с собою в Красноярск, там по пьянке и влетел в одну компанию, исход плачевный, но — смотря как поглядеть. Вернулся — и пришлось свыкаться с мужчинами, которых умасливала мать. Ей все можно простить, она все силы выложила, сына из ямы вытаскивая, и когда трижды привозили его в Москву на очные ставки — так и здесь прорывалась к нему. Чем откупалась от власти — думать не хотелось, а уж эти ее клиентки, что набрасывались на него, на квартире этой продолжая и продлевая застрявшие в памяти экранно-сценические игры с мужчинами, вместе с Афанасием разыгрывая скетчи: она, бестолковая и неопытная, щечки алеют в смущении — и он, мужчина брутального типа, до баб падкий и удачливый. Или наоборот: она, бывшая звезда, при вечернем освещении еще вполне пригожая и на многое способная, — и он, не знающий, куда при волнении руки девать.

А то и ближе к прозе жизни, без притворства: клиентки двигали бедрами, закатывали глаза, заламывали руки, так выпячивали свои недевичьи прелести, что не понять уже, где сцена, где рампа, а где жизнь.

Все деньги, что зарабатывал там, на фармацевтической фабрике, уходили на выпивку, и все чаще почему-то думалось о смерти. Часами, придя с завода, сидел дома перед телефоном, гадая, кому же позвонить? Некому. Все постепенно отлетало и опадало, женщины, с которыми связан был там, на фабрике, повыходили замуж, привив ему правило: на работе — ни с кем и никогда… И на новой работе был неприкасаемым, чуть ли не чужим; иногда в кабинет заходил дежурный, позвонить по городскому — тогда Карасин вставал, удалялся, не хотел слышать про не свою жизнь: чем меньше знаешь, тем еще меньше попытаются выжать из тебя на допросах. На завод приходил всегда трезвым, как стеклышко, руки матери постарались, одет изысканно.

Сменные энергетики носились по заводу, отсиживались у цеховых электриков, зато Белкин все вызовы принимал в кабинете Карасина. Они подружились. В редкие часы встреч веселились, читая приказы руководства, и хохотали над перлами стенгазеты, которая за две недели до Первомая требовала от начальства выдачи новых спецовок, без них, получалось, на демонстрации выйти не в чем.

3

Главный энергетик вернулся из отпуска, пожелал, естественно, увидеть начальника подстанции, вызвал к себе, тепло пожал руку новому подчиненному, заявил о чрезвычайной радости, его охватившей, когда узнал он в отделе кадров о славном прошлом дорогого Афанасия Сергеевича… Он попозировал затем перед своими рыбами, разрешил лично Карасину покормить нежных созданий с чудными латинскими наименованиями, и выразил уверенность, что они, Проскурин и Карасин, сработаются, что все заявки цехов будут неукоснительно выполняться и по вине электриков на заводе не случится ни одной аварии, ни единого происшествия.

Спустя несколько дней он нанес визит, утром заглянул на подстанцию — и через десять минут вылетел вон, невесомой пушинкой взметнулся на пятый этаж, заперся в кабинете, где написал заявление об уходе по собственному желанию и покинул завод сразу после финального гудка, имея в кармане трудовую книжку и какие-то деньги, доставшиеся ему при расчете. Сменный энергетик Белкин напрасно рвался в его кабинет, чтоб доложить о заступлении на смену. Еще более напрасными оказались позднее поиски причин, по которым величавый утес, каким считали главного энергетика все друзья и недруги его, безмолвно скрылся под водой. При последнем спектакле, то есть при его утреннем визите на подстанцию, никто не присутствовал, стены имеют, конечно, уши, но и те ничего не услышали бы из-за шума генераторов постоянного тока; дежурный по ЦРП видел со своего места только входящего главного энергетика, а о чем он говорил с Карасиным в проходе между рядами ячеек КРУ, — неизвестно, как и то, какую тему избрал мыслитель с пятого этажа для сокровенной беседы с подчиненным. Погадали электрики, посудачили и успокоились, потому что скоропостижно сбежавший мерзавец заложил в энергохозяйство порядки, которые нельзя было отменять и которым надо было следовать почти автоматически, аварий иначе не избежать, себе дороже станет, если похерить все для общей пользы сделанное позорно сбежавшим гадом. По утвержденным месячным планам субботы всем электрикам отводились на отдых, зато уж по воскресеньям, когда можно завод обесточивать, весь отдел дружно наваливался на регламентные работы, формуляр на каждый высоковольтный двигатель пополнялся пометками о произведенных ремонтах. С бегством главного энергетика и в ожидании скорого прихода на его место нового человека, коллектив сплотился, с еще большей настойчивостью начал отыскивать судьбоносные причины исчезновения гнусняка, уже начав связывать изгнание его с прошлым человека, обвинившего Ленина в ненависти к электромонтерам, отчего все беды на Руси и произошли. Что-то прояснилось в памяти дежурного ЦРП, вспомнились ему кое-какие уловленные в шуме фразы, но полную картину столкновения дал опрос бывших лагерников середины и конца 50-х годов. После смерти Сталина их, поделенных на «воров» и «сук», стали теснить «мужики», сторонники общегражданских, советских норм поведения; они-то, «мужики», и пошли войной на бешено сопротивлявшихся паханов уголовного мира. Карасин, без сомнения, не раз сиживал в общих камерах и не раз наблюдал, как встречает паханов раболепствующая шваль рангом много ниже. А она, шваль эта, в знак подчинения новому хозяину камеры обычно бросала ему под ноги чистое белое полотенце, а тот долго, со вкусом и со смаком вытирал о него ноги, тем самым принимая на себя бремя правления. Если это так, то нетрудно представить, что случилось на подстанции в последний день марта 1965 года, за кого принял Карасин пришедшего главного энергетика с его привычкой вытирать ноги о рифленый коврик, хоть процедура эта чем-то и напоминала понтийпилатовское умывание рук. Не обошлось, догадались, без хватания за грудки, карманы джентльменствующего начальника были безжалостно вывернуты, а там обнаружились и спички обгорелые, и притоптанные сигаретные окурки, и ветошь, то есть все то, что припрятывалось для последующего подброса, а уж что сказано блатным языком, какие последующие меры воздействия обещаны — о сем можно строить весьма вероятные гипотезы.

«Реформатор. Великий реформатор земли русской» — глава под таким названием вошла в историю завода, и Белкин, историю писавший, стал не только преклоняться перед Карасиным, но и оберегать его от возможных покушений — выстрела в театре, бомбы под каретой, невинной бабенки с браунингом в меховой муфте.

Был главный энергетик — и не стало его. Кабинет опечатан и закрыт главным инженером, связка бесхозных ключей бренчит в кармане Карасина, и однажды он, уже обшаривший все углы и закоулки подстанции, заглянул в подвал, проверил имущество с истинно интендантской дотошностью и в нерешительности остановился перед сургучной печатью на двери, ведущей в неизвестность. Усмирил любопытство и дождался 16.00, когда на смену пришел Белкин, а у того свои виды были на подвал и засургученное помещение, Белкин впал — после изгнания главного энергетика — в горестное недоумение: неужто нечисть можно вымести таким оскорбительно примитивным способом, куда подевалась мертвая хватка бывшего начальника и только ли ради удовлетворения собственной подлости жил и трудился на заводе знаток западной философии и основ науки, пока еще мало распространенной, но уже получившей на Западе название «политология»? С какой, короче, сугубо практической целью главный энергетик по утрам на подстанции воспроизводил беседы, напоминающие споры праздных греков в саду, именуемом Академией? Вопрос отнюдь не лишний, ответ на него хранится в подвале подстанции, в помещении, опечатанном и наглухо закрытом; полупудовый амбарный замок, два внутренних и сургучные печати только распаляли воображение. Белкин и Карасин, закрыв подстанцию изнутри, осторожно спустились в подвал, закрыв за собой люк, посветили фонариком, погремели замками, потянули дверь, нащупали выключатель и долго огорошенно молчали, взирая на несметные богатства. Белкин дал пояснения, припомнив месяцы накануне пуска завода. Сюда, сказал он, сволокли все оказавшееся лишним после монтажа подстанции, а в горячке строительства и досрочной сдачи навезли на завод добра сверх всяких норм. В подвальном складе, запертом личными ключами главного энергетика и опечатанном, хранились алюминиевые шины всех размеров, кабели многих видов и типов, понижающий трансформатор, вольтметры и амперметры, автоматы, крепеж, осветительная арматура всех разновидностей — еще на одну подстанцию хватило бы, маломощную, правда, но как раз такие-то и в цене, населению подарили шесть соток, дачным кооперативам и товариществам побольше во много раз, и ежедневно со страниц «Московской правды» звучат призывы: дай! дай! дай! То есть продай оборудование для понижающей подстанции! Оно-то и покоилось в подвале со всеми документами на вывоз, с подписями нового директора, нового главного инженера и всех новеньких, кто под звяканье двухсот сорока шести бутылок и шелест знамен кадровой революции ворвался в кабинеты на 5-м этаже административного корпуса.

Всю неделю Белкин бегал по кабинам уличных телефонов-автоматов, деловые встречи щедро финансировались будущими покупателями, остановились на варианте, одинаково удобном для обеих сторон: Мытищинский район, от Москвы тридцать семь километров, дорога удобная, оплата наличными, все шито-крыто, вывоз материальных ценностей с завода брал на себя Белкин, доказавший Карасину, что с юридической точки зрения сделка абсолютно законна, поскольку сокровища подвала уже давно списаны. Афанасий проявил чекистскую бдительность, лично удостоверился в абсолютной подлинности документов, глаголивших о том, что электротехнические материалы, стоимость которых превышала сто тысяч рублей, актом заводской комиссии (следовали самые всамделишные подписи) списаны с балансового счета и подлежат вывозу на свалку.

Операцию разработали тщательно, с учетом психологии охраны. В конце дневной смены подогнали к подстанции грузовик, покидали туда шины, кабели и прочее; потребовался тельфер, чтоб извлечь из недр подстанции трансформатор, весил он почти тонну. Неспешно погрузили, подцепили к грузовику тележку с пустыми грохочущими бочками, на нее и клюнула охрана, отвоевала никому не нужную тару. Заказчики ожидали за поворотом, приняли ценный груз, выдали обоим заводским товарищам аванс и повезли их к месту будущей подстанции. Хозяева дачных домиков и усадеб взяли на себя прогон документации через все конторы Подмосковья, три субботы трудились Карасин и Белкин, расплатились с ними щедро, старший из заказчиков подвел обоих к летнему домику.

— Ваш, — сказал он. — Сами отдыхайте, с семьями, а если без семей, но с девушками — тоже отдыхайте. Лишь накануне предупредите, когда, мол, и на сколько дней… Золотые вы ребята.

Наверное, нечто подобное — подстанцию на голом месте — обещал изгнанный Проскурин кому-то из министерских тузов; ученым котом ходил, к золотой цепи притрагиваясь, вокруг и около подвала.

И обещание не забылось, что вскоре поняли Карасин и Белкин.

4

В будничный майский день главный инженер встретил у лифта никому на заводе не известную скромно одетую женщину лет сорока, отменно вежливо, чуть ли не под ручку, довел ее до кабинета «Вельможной пьяни», то есть директора. Беседа длилась недолго, после чего секретарша протянула «Развратнику» ключ от кабинета главного энергетика. Туда главный инженер и ввел встреченную им женщину, и немногие проходившие мимо сотрудники услышали:

— Вот, располагайтесь, Юлия Анисимовна… Прошу… Что здесь к чему — сами, конечно, разберетесь… А коллективу я представлю вас завтра утром… Желаю удачи, дорогая Юлия Анисимовна!

Полупоклон, «Развратник» удалился, дверь за женщиной, которая назначена, оказывается, главным энергетиком, закрылась, и с этого момента — так решил бы Белкин — вполне нормальный человек, мать, возможно, двух или трех детей, честная и умная, грамотная и работящая инженерша стала превращаться в средоточие всех земных и внеземных сил Зла и Коварства. Иначе и не могло быть. Все повторялось, люди оставались людьми, подравнивались под ранжир, неизвестно кем отмеренный и выверенный, но слепком, дубликатом принесенный в век текущий из недр неолитических пещер: было какое-то единство в многообразии человеческих пристрастий и характеров, всегда находился тот, кто будто для установления собственной диктатуры рожден, и все ниже стоящие подчинялись ему; все то, что разлито, размазано было по всему человечеству, группировалось в каждом отдельном коллективе, и как стены пещер диктовали дикарям, кому кем быть, так и заводские функции должностных лиц, отразившись в людях, начинали копироваться сменяющими их составами. И «Вельможные пьяни» всегда будут склонны к рыку, восседанию в президиумах и поливанию обильных слез на телеса пышных блондинок.

Какая женщина вошла в кабинет главного энергетика, что с нею станет и во что она обойдется заводу, это, конечно, не было предугадано пятым этажом. Кое-какие выводы, однако, сделались. Бухгалтерши и плановички якобы по ошибке несколько раз заглядывали к Юлии Анисимовне Овешниковой, пока не пришли к единому мнению о возможной сопернице или подруге.

Невзрачная тихоня, подать себя не может, к телам руководства не пробьется, душится дешевкой, рижским ассортиментом; аквариумы растащили по разным кабинетам, но она, о рыбках зная, возврата не требует. Простушка, что и говорить.

5

Часа не прошло, а все заводские электрики обостренным чутьем поняли: на заводе — их новый начальник, главк прислал женщину, Юлию Анисимовну Овешникову. Никто не мог припомнить, чтоб на их веку электрики ходили под началом женщины в ранге главного энергетика, хотя встречались даже главные инженеры в юбках; обычным явлением стали главбухи женского пола, начальницы планово-производственных отделов, химические лаборатории тоже отдавались дамам, как и диспетчерские, где, однако, дамы сами собой превращались в девок неопределенного возраста, умевших к случаю и не к случаю пулять матом не хуже слесарей с перепоя. Все начальницы в окружении иного пола обостряли в себе все бабское, становились крикливыми, глупыми, взбалмошными.

Вовсе не такой казалась женщина, которую представили всему отделу главного энергетика на пересменке; в заводском клубе собралось человек сто — дежурные электрики, компрессорщицы, операторы котельной, электрослесари, вентиляторщики, почти все в одежде для улицы, и тем необычнее выглядела та, которая теперь станет их начальницей, — в спецовке, волосы упрятаны косынкой, как положено по технике безопасности, росту среднего, глаза черные, юбка, а не брюки, но юбка заводская, такие выдавались уборщицам административного корпуса. Внешность какая-то неопределенная, все в женщине было приятное, но будто у другого человека одолжила она стремительные брови, упрямый подбородок, тонкие сжатые губы…

Вместе с фамилией прозвучал и отрезок трудовой биографии: Бауманское училище, оборонный завод в Киеве, еще два-три предприятия, но уже в Москве, и последнее — тоже в столице, номерное. Замужем, есть дочь.

Прошу любить и жаловать — на этом и кончилось знакомство, пристегнутый к мероприятию парторг произнес нечто вроде пожелания жить дружно, с чем все дружно согласились, выставив, правда, условие: всем дежурным, по заводской территории бегающим в зной и стужу, надо бы все-таки выдать телогрейки. Что было, разумеется, обещано и что оказалось невыполнимым; Овешникова призналась в этом Карасину, недоуменно двигая бровями: все ее хлопоты наталкивались на железобетонное упрямство трех министерств; Афанасий ввел ее в темный угол российской истории, поведал о секретном циркуляре В. И. Ленина и, возможно, об Особой папке ЦК, где хранится за семью печатями письмо Сталина, которого в ночь с 25 на 26 октября (по старому стилю) дежурные электромонтеры застукали в подвале Смольного за одним непотребным занятием.

Каким — спрашивать не стала, чтоб не быть осведомленной о страшных тайнах Кремля. Произнесла сквозь зубы: «Зимний я вам вернуть не могу!..» Интерес проявила только к покрою костюма Афанасия, спросила, где сшит.

В тот же день пришла на подстанцию: та же юбка и курточка из крепкой хлопчатобумажной диагонали, из-под косынки выбивались густые черные волосы. И поскольку главный энергетик вознамерилась осмотреть распределительный щит на выходе понижающего трансформатора, то есть пройти под гудящими шинами и кабелями, то Карасин нелюбезно посоветовал женщине убрать волосы поглубже под косынку. Та промолчала, однако, пройдя по дорожкам вдоль ячеек и постояв у генераторов, достала из кармана берет, нахлобучила его на голову, косынку так и не сбросив. Заглянула в кладовку, а затем решительно ткнула пальцем под ноги: «Туда, в подвал!» — говорил жест.

Отбросился люк, Карасин щелкнул выключателем, Овешникова первой начала спуск по лестнице и, сойдя вниз, повернулась к Карасину, тот поймал на себе взгляд черных очей, на него устремленный — упорный, пугливо просящий о снисхождении к слабости; но и поддразнивал взгляд этот, намекал, зазывал… Или — что-то в подвале пугает женщину? Или кого-то опасается?

Карасин едва не сплюнул, догадавшись об истинном смысле этого взгляда: баба есть баба, клиентки матери посвятили его во все секреты женских провокаций. Он погремел ключами, ища тот, который от закромов Проскурина. Все-таки каким-то путем разузнала Овешникова о богатствах, хотела убедиться в сохранности их и ничем не показала разочарования: в складе остались лишь жалкие остатки былого электротехнического роскошества, того списанного будто бы за ненадобностью хлама, который обогатил Карасина и Белкина и который позволил десяткам тружеников жить при тепле и свете.

Вечером Белкин узнал о ревизии и удовлетворенно потер руки. Начали сбываться его прогнозы, вежливая, милейшая и скромнейшая Овешникова начинала превращаться в омерзительного предшественника.

6

И вдруг обнаружилось, месяца через полтора: в женщине этой таится некое скрытое очарование, какие-то обаятельные свойства, вовсе не присущие обычной бабе, да еще до власти дорвавшейся.

Май уже миновал, июнь двигался неспешно, и как-то на подстанцию пришел главный энергетик авиационного завода, обменяться опытом, а точнее — позаимствовать его у Карасина, получившего недавно пять комплектно-распределительных устройств нового типа. Дело было под вечер, Белкин только что заступил, причем оповещать Овешникову не пришлось, ее директор отослал куда-то. Гость внимательно выслушал, поводил пальцем по схеме, сверился с цифрами в блокноте.

Поблагодарил. Приличия ради завел разговор о пустяках: как платят, как директор, напряженные ли планы… По какой-то побочной ассоциации разговор коснулся недавних перемещений, гость достал служебный справочник с телефонами руководящих лиц, сверялся, вносил изменения, вот так и прозвучала фамилия изгнанного Карасиным главного энергетика.

— А кто сейчас на его месте?

Ему сказали. Он услышал. И на секунд десять-пятнадцать преобразился.

Только что перед Карасиным сидел волевой, решительный, грубоватый, не склонный к так называемым сантиментам мужчина — и неожиданно стал загрустившим человеком, которого посетило воспоминание о сладостной поре жизни, о явлении, повергнувшем его когда-то в тихий восторг, — о чуде, что много лет назад, а может быть, и не так давно воссияло перед мужчиной, и он, благодарный ему, страшился словом, взглядом или вздохом оповестить мир о даре, которым наградила его природа, позволившая ему прозреть и это чудо воспринять…

На десять или пятнадцать секунд человек улетел в прошлое, которого уже не вернуть, и когда вынырнул, когда оказался в настоящем и очнулся, то диковато оглядел незнакомый ему кабинет, тяжко вздохнул, поблагодарил за ценную информацию, пригласил к себе, торопливо простился, оставив после себя как бы аромат тончайших духов, навевающих мысли о счастливом прошлом, которое вернется еще, обязательно вернется, будет в жизни счастье, обязательно будет — что бы зэки ни выкалывали на плечах, и Карасину представилась вдруг совсем другая Овешникова — по-детски смеющаяся, обольстительная, и он почему-то заулыбался глупо… И пришел в себя, когда Белкин ударил его легонечко по щеке, чтоб согнать улыбку, и тот же Белкин вбил в его мозги сдавленным полушепотом: держись-ка подальше от этой бабы, удел которой быть любовницей, той, от которой когда-то, тут уж сомнений нет, свихнулся не один мужик. Не бабством грешила и была опасна Овешникова, а женственностью высочайшего сорта, змеино-бесшумным проникновением в мужскую душу, какой бы закаленной она ни была, в какой бы металл ни облачалась.

Едва за Афанасием закрылась дверь, как Белкин навалился на телефон; он названивал таким же лишенцам, как и сам, бывшим изгнанникам из МИФИ, Бауманского и МГУ. Каждый звонок прояснял биографию Юлии Анисимовны Овешниковой, и каждое прозвучавшее в трубке слово добавляло подробности таинственной, бурной и никому еще не известной жизни чужого человека, становящегося, к несчастью, уже своим.

Изумленный сюжетными повторами и богатством коллизий обнажаемой и оголяемой по телефону женщины, Белкин привставал, ушам не веря. В мужьях у главного энергетика ходил Рафаил, тихий, если верить слухам, еврейчик, из тех, похоже, кто принимает посуду у населения.

Богата Юлия Анисимовна, очень богата, и откуда богатство — непонятно; можно предположить, однако, что очень своевременно застрелился ее отец, как-то связанный с ювелирным делом. Есть автомашина, «Волга», о которой бедный Рафаил ничего не знает. Могла бы из однокомнатной квартиры перебраться в просторное жилище, но про улучшение жилплощади не заикается. Мужа ненавидит, и при дочери любовью с ним не займешься. Сорок один год уже, и чтоб оставаться женщиной в расцвете лет, ей нужен мужчина, каждую ночь, желательно новый, другой, для которого эта ночь — как подарок судьбы. И она его или их имеет, не может не иметь, ночь, правда, сдвинута на вечер, Белкин частенько не заставал ее на заводе, на смену приходя к 16.00.

По скудным, но вполне достоверным источникам, снимает одну или две квартиры, и, надо полагать, каждый мужчина уходит от нее в такой степени полный возвышенной удовлетворенности, что ни под какими пытками он никогда не выдаст ее и будет сыто помалкивать. Два или три века назад в Париже такие женщины назывались куртизанками, доступ к телу их разрешен особо избранным.

7

На Карасина Белкин смотрел уже как на приговоренного к постели с Юлией Анисимовной, последующие беды неизбежны. Что Овешникова положила глаз на Афанасия — уже заметно, и особой беды не сулит, трудись он на соседнем заводе. Овешникова же, по наведенным справкам, никогда не заманивала мужчин, работающих вместе с нею.

Значит, приперло, грубо говоря. Проклятый возраст, и, как выразилась однажды Люська, бабе за сорок уже надо приплачивать, чтоб затащить к себе мужика. Полет стервятницы над щиплющим травку кроликом; похотливого трепета крыльев и выпущенных когтей пока никто не видит.

Кроме Белкина, измышлявшего планы, как подрезать крылья хищнице и как выдернуть из лап ее острые и загнутые когти. Наставлял Карасина, предостерегал, нашептывал. И с нетерпением ожидал пикирующего виража ястреба, потому что верил в свои теории. Один из сменных энергетиков уволился, Белкин стал чаще появляться на заводе, крутился около начальника подстанции, знал уже, что Овешникова роется в бумагах отдела снабжения, выискивает, куда запропастился трансформатор из подвала, его ведь на руках за проходную не вынести всему отделу главного энергетика.

Вдруг она вызвала Карасина к себе, но речь пошла не о проданной на корню маломощной подстанции.

О косинусе фи говорилось.

Подстанция — это камера, которая не должна оставаться без внимания, в ней ничего не должно быть запретного, к чему немедленно прицепится охрана и учинит шмон, горизонтальный, вертикальный и поперечный.

Карасин поэтому обходил подстанцию дважды на дню, отмечал все изменения, запоминал все показания приборов, выводя в уме некую среднюю величину, и давно уже заметил, что стрелка на косинусомере почти постоянно держится на цифре 0,96. Косинус Y (фи) определяет соотношение двух видов электроэнергии, двух составляющих ее, активную и реактивную, и самым выгодным, полезным для производства, где много станков, является число, равное 0,96. То самое, за которое борются предприятия, сущее проклятье главных энергетиков, ибо оно почти никогда не достижимо, но — что удивительно — само собой, именно на этом заводе, красовалось на косинусомере без всяких посторонних усилий. В обязанности дежурного по подстанции входил пункт: «Поддерживать косинус фи в пределах, установленных приказом главного инженера № 132 от…», для чего против столика дежурного поместили на щите реостат, менявший косинус, и поскольку стрелка держалась неизменно и не шелохнувшись на 0,96, к движку реостата никто не прикасался, движок запылился, что и обнаружил однажды Афанасий, задумался, спросил у Белкина, а где журнал замеров этого косинуса, после чего оба уставились друг на друга и расхохотались, довольно потирая руки. Бросились искать проектную документацию, нашли: завод, оказывается, проектировался в Ереване, где ни одного хорошего инженера не было и быть не могло. Но, наверное, именно поэтому — результатом какой-то ошибки или казусом, подобным вещанию армянского радио, — все энергопотребление завода оказалось идеально правильным, косинус, равный 0,96, был изначально заложен не только в проектное задание, но и во все схемы электропитания. Был он как соотношение пота и эффективности мускульного труда — такое сравнение не могло не прийти в голову.

Срочно завели журнал измерений этого косинуса фи, задним числом подтвердили: с начала этого года дежурные ЦРП неукоснительно следили за правильностью распределения энергии. В сейфе главного инженера нашлось и постановление СНК от 1940 года, подтвержденное в дальнейшем приказом по министерству о поощрении работников за соблюдение ими нормы косинуса. Ахнули: 75 % тарифной ставки или оклада по должности за месяц — сумма, превышающая все ожидания. Не могло того быть, чтоб бывший главный энергетик, хапуга, как уже выяснилось, не припал к этому источнику денежных средств. Узнали: припадал каждый квартал, себе присваивая премии, полагавшиеся дежурным по ЦРП, сменным энергетикам и начальнику подстанции, которого еще не было в штате; предположили, что, возможно, потому и не брал с улицы главный энергетик никого на подстанцию, чтоб грамотный, как Карасин, начальник подстанции не подставил ладошки под денежный ручеек. С кем-то все-таки он делился, иначе бы всю эту аферу кто-нибудь да разоблачил.

Тут же Карасин написал докладную с просьбой, более похожей на требование, — поощрить электриков, причастных к столь ощутимому и благоприятному для завода результату! Прилагался список тех, кто достоин премиальных. Себя и Белкина он, конечно, не забыл. Более того, для ускорения всей процедуры поощрения в списке значилась и Ю. А. Овешникова. Папка с докладной, показаниями косинусомера и списками пошла на 5-й этаж.

Телефонный звонок — и Карасин предстал перед Овешниковой. Вошел, оставив без внимания метнувшийся на него взгляд черных глаз; какая-то детская боязнь была в глазах взрослой женщины, которую к тому же не напугать уже ничем; при Овешниковой короткие замыкания отключали завод — и действовала она безошибочно, смело, это поняли все электрики.

Подняла глаза на Карасина. В них была непонятная тоска.

— Меня в отделе кадров ознакомили с вашей биографией, таковы уж, извините, правила на наших предприятиях. Вы битый, что называется, человек. И поэтому легко догадаетесь, какой тихий визг поднимется в бухгалтерии, когда вам и всем в этом списке — меня обязательно вычеркните, иначе затаскают по разным кабинетам, — когда девяти человекам станут платить почти вдвое больше. Вы прослывете жуликом, пройдохой, ловкачом, еще кем-то… Решим так. — Она откинулась на стуле. — Почти одновременно с приказом директора о выплате премий за косинус появится и мой приказ — о снятии со всех электриков, в директорском приказе перечисленных, половины премиальных за… за какие-либо провинности в несении дежурств и так далее. Вы не подскажете, в чем вас обвинить? За что наказать?

— Алкоголь.

— Это опасно. Скажется когда-нибудь.

Голос ее изменился, стал каким-то домашним, что ли… И по телу Карасина пробежал озноб, но теплый, некое физиологическое ощущение, будто вина хорошего выпил. Или так: ласковое поглаживание женской рукой мужского тела, чем-то напоминающее детство, купание в жестяной ванночке, смех мальчика, издалека доносящийся, укоризны матери, — у Карасина голова закружилась, но глаза уже подметили элементы разгаданного поведения Овешниковой: женщина вдруг покраснела и суетливо разворошила бумаги на столе, искусно изображая ситуацию, когда она якобы боится слов мужчины, которые вот-вот прозвучат, его шага в сторону двери, поворота ключа в замке и…

Стала прежней, жесткой. Сказала вдогонку:

— Зимний, повторяю, вернуть я вам не могу, а в Смольном все те же люди…

Он вышел, процедив мат, — настолько противной и знакомой показалась сцена, грубо сляпанной, рассчитанной на дурачка, и как ей-то, бабе чересчур опытной, не догадаться, что уж его-то на мякине не проведешь. Знакомый тип, сколько у матери перебывало таких; 41 год, последняя осень женщины, тянущейся к давно миновавшей поре плодоношения, увядающая кожа, блекнущие глаза, походка грузновата, однако же — таится огонь, покрыт налетом серой золы, но подуй — и вспыхнет, чего она и боится, потому рядится под старую бабу, а если косметики употребить немного, если юбку чуть повыше… Но чтит старое советское правило, которое нарушил Карасин там, на фабрике, отчего и пришлось увольняться, презрел вековой принцип: на работе — ни с кем!

И в доме — тоже, к соседке не прикасайся! Для касаний и прочего есть клиентки матери, эти ни одного мужчину не могли удерживать долго, да и не хотели, но стараний проявляли много, тренировались на Афанасии, потому и вера в нем была: все приемчики Овешниковой разгадает, спасется от мимолетных провокаций. Помнился взгляд ее в подвале, когда спускалась она вниз, проверяя сохранность из-под ее носа умыкнутого добра: взгляд тот выдавал все виды сетей, которые она, паучиха, плела и растягивала на пути жертвы. Едва Овешникова и кто-либо из мужчин оставались наедине, как намеком и толчком к возможному обладанию ею становились эти пугливо-настороженные взгляды. Так молоденькая лань, демонстрируя самцу бедра, постоянно подставляя их под его глаза, будто в стыду мечется на опушке, чтоб заманить того в заросли, в уединение…

Через неделю девять человек получили премию за косинус. Белкин покомкал новенькие хрустящие купюры.

— Добром это не кончится, — процедил он. — Эта баба еще покажет себя.

О происхождении как с неба свалившихся денег говорил работягам так:

— Царь-батюшка, — палец направлялся в сторону кабинета Карасина, — барщину заменил оброком, но недоимки все равно взыскивает.

8

Добром не кончилось, но не «баба» себя показала, а высокомерный и глупый главк.

Овешникову же вдруг полюбили все — потому что на заводе произошло грандиозное ЧП, но по вине главка, который спасения ради всю вину попытался свалить на нее. Афанасий рычал по телефону, отбивая атаки любопытствующих. Погиб человек на его подстанции, но громы рокотали над главком, министерские молнии вонзались все в тот же главк, потому что умертвленным человеком оказался опытный инженер, руководитель бригады, присланный главком для выполнения задания особой технической важности. Меняли один из «тысячников», трансформатор мощностью 1000 киловатт, которому стоять бы да стоять и понижать напряжение до внутризаводского еще лет пять, если не больше, но главку втемяшилась идея — испытать в деле плод технического прогресса, «тысячник» нового поколения, проверить, как он работает параллельно с действующим и той же мощности, отрапортовать и получить солидные премии. Овешникова восстала: где угодно и что угодно проверяйте, но не на этом заводе. Карасин молчал, но так молчал, что лучше к нему не подходить. Главный инженер выжидал, не решаясь отказать напрямую, но все решила секретарша, подложив директору аппетитную калмычку по имени Пампурция, которая после ЧП исчезла, но в памяти рабочего класса осталась надолго: всех выловленных милицией и на полгода отданных заводу для перевоспитания проституток, — их, вовсе не калмычек, работяги стали отныне звать «пампурциями».

Разжалованный «тысячник» был в полдень извлечен из камеры и увезен в глубь двора, энергию подавал второй да включенные Овешниковой трансформаторы меньшей мощности на заводской территории. Тельферами и блоками втащили в камеру экспериментальный, тот, на который главк возлагал большие надежды. Для отчета и демонстрации технической грамотности главк решил соблюсти строжайшие правила безопасности, то есть на производство работ выписать наряд с перечислением всех работающих и указанием, кто какую группу безопасности имеет. Такое по правилам эксплуатации могли делать на заводе три человека: главный энергетик, начальник подстанции и сменный энергетик, которого ожидали с минуты на минуту. Но подписать наряд Овешникова отказалась, поскольку ни один из ее подчиненных к работе не привлекался. Карасин — тоже, на том же законном основании, а до прихода Белкина еще полчаса. Парадом стал командовать ведущий инженер одного из отделов главка, пошел к директору, вернулся — и выписал наряд, сославшись на устное разрешение, какового от директора не получал, что выяснилось несколько часов спустя. Время же — 15.25, полчаса назад вся бригада из главка ходила обедать и не могла не отметить, то есть не выпить, завершение большей части работы, новый «тысячник»-то — уже поставлен, осталась мелочь, сфазировать его с тем, который работает, да включить в параллель. В самом главке, возможно, никто никогда в обеденный перерыв и не пил, но сам дух рабочей столовки подтолкнул к идее: «а не смазать ли нам, ребята?» Магазин-то — через улицу.

Начать решили в 16.00, в пересменку, когда половина станков отключена, да и хотелось побыстрее окончить, успев к заводскому автобусу в 17.15. Сидели в кабинете Карасина, дымили, по телефону дважды предлагали конструктору сверхнового «тысячника» самому приехать и убедиться: все в полном ажуре, все — о\'кей! Тот отказывался, на что ушло время, а оно уже — шестнадцать с минутами, и слышно было, как за стенами взвывают станки: вторая смена пришла.

Тут-то и появился Белкин, прибыл на смену, глянул на веселую компанию в кабинете, поднялся к Овешниковой, узнал, что предстоит, и в невеселых раздумьях спустился на подстанцию. Предстояла беда, это он чувствовал. Работать с высоким напряжением прибыла из главка не бригада шабашников, привыкшая на каждом новом месте работы осваиваться быстро и цепко, а случайно набранные люди, те, что как бы «под рукой», причем вся эта с бору да с сосенки сколоченная группа посматривала на заводских с высокомерием колонизаторов, решивших просветить туземцев. И хорошо пообедала, кстати. Впрочем, ни от кого из них (Белкин проверил, по пустякам поговорив с каждым) не пахло, а самый главный и важный, то есть прораб в ранге ведущего инженера, который будет сам (что уже не по правилам!) фазировать, импозантный мужчина лет 45, отдавал чрезвычайно полезные и нужные указания; он казался вообще не склонным к алкоголю и не способным на какою-либо безграмотность в работе. Раскрыв рот, слушал его дежурный по ЦРП Немчинов, которому никакой роли не отводилось, чему он был рад, потому что побаивался всякого начальства, а пришлого тем более; по встревоженному взгляду его Белкин понял, на что хочет указать Немчинов, но не решается. Трансформаторная камера со стороны высокого напряжения уже закрыта на замок, туда уже не проникнет посторонний, но на самой подстанции, под шинами с напряжением 380 вольт, весь проход между стеной и подведенными к щиту кабелями и фидерами заставлен приборами и завален проводами. «Вы бы хоть с ними разобрались…» — укорил было Белкин, но на него даже не глянули.

Произойди какое-либо крупное ЧП — и все шишки полетят на Овешникову, на нее прежде всего, но ту выручит тихоня Рафаил, у хилого еврейчика — могучие и обширные связи. Тогда меч вознесется над Карасиным, и его-то Белкин хотел спасти, Белкину так и мерещилось: настанет время — и в Кремле воцарится Афанасий, вышвырнет реформатор всех проскуриных, полетят они вверх тормашками через зубчатые стены. Да и себя самого, сменного энергетика, надо спасти ради Карасина, хотя он, Белкин, никак к установке нового трансформатора не причастен, но на его же смене произойти может ЧП!

Спасти себя — чтоб не лишили премии или, не дай бог, не выгнали. А расставаться с этим заводом Белкин не желал: платили здесь очень хорошо, свободного времени навалом, единственное неудобство — не дают учебного отпуска для сдачи экзаменов в заочных гуманитарных институтах, где Белкин учился, никого не оповещая, и на правоведа, и на историка, и на педагога. Поразмыслив над необычной ситуацией, в которую он может попасть не по своей воле, Белкин вошел в кабинет Карасина, отпихнул кого-то из главка, порылся в шкафу, достал новенькую чистенькую амбарную книгу, прокрутил в ней шилом две дырки, продел шпагат, завязал концы его узлом, скрепил мастикой и притиснул ее печаткой. Новый вид отчетности назвал «Журналом допуска к работе на смене В. И. Белкина». Первую страницу открыл записью «16.20. Начали работы по фазировке трансформаторов 1000 квт на подстанции № 1. Наряд № 24 выписан ведущим инженером тов. Копыловым В. А., допуск осуществлен старшим инженером Васильевым А. Т. Члены бригады…» Не преминул в запись вклинить коротенькое замечание, от глаз Васильева А. Т. ускользнувшее: «…обращено внимание тов. Копылова В. А. на чрезмерное сосредоточение измерительных приборов под местом фазировки…»

И в полном удовлетворении подстанцию покинул.

Инженеры главка приступили. Районная подстанция Мосэнерго дала высокое напряжение на модернизированный «тысячник». Начали же работу с ближних, вернее, крайних фаз, — между ними, если фазы совпадут, не должно быть напряжения, для проверки чего их надо соединить через вольтметр. На резиновом коврике за щитом с низким напряжением таких вольтметров было полно. В полном соответствии с правилами техники безопасности произвели нужные отключения, все заводское начальство (Овешникова, главный инженер, инженер по технике безопасности) самолюбиво покинуло подстанцию, чтоб не примазываться к чужому триумфу, да и жаль всем было выброшенного на улицу «тысячника»: столько лет безотказно проработал, к усыпляющему гудению его привыкли… «Фраера залетные!» — отозвался о гостях Карасин и вытолкал Белкина за дверь. Потом подозвал к себе недавно принятую уборщицу, на работе задержанную из-за наплыва разного начальства, завел ее в свой кабинет, посадил в углу, смотрел на руки ее, сложенные на коленях, и представлял себе, как руки эти по утрам наливают ему кофе в узорную, им любимую чашку…

Взрыв раздался в 16.38 и был такой силы, что сидевший в центре зала Немчинов слетел со стула… По наступившей тишине стало понятно: сработала защита, и Мосэнерго завод отключил, а что взрывом кто-то покалечен, тоже стало ясно, тишину разорвали истошные крики, на помощь зовущие, кто-то припадочно орал «Скорую! Скорую!», но страшнее всего был тихий стон умиравшего человека, от макушки до груди будто осыпанного сажей. Одним взглядом Карасин обвел приборы под ногами полутрупа, раздавленный щит управления, смятые ударной волной конструкции и обугленные шины над головой. Какие бы комиссии теперь ни работали, какие бы глупые и обеляющие главк объяснения и причины ни приводились, он уже знал точно, что произошло и почему не могло не произойти, поскольку фазировкой трансформаторов занялся человек, операцию эту проводивший не один десяток раз, ни разу не ошибавшийся и уже поэтому обреченный на фатальную ошибку. Карасину вспомнился начальник очередного лагеря, куда его перевели; интеллигентный полковник прочитал в личном деле его сакраментальную фразу: «Имеет опыт побегов» и уважительно произнес: «Опыт — это уже опасно. В любом деле».

Опыт закалил 45-летнего инженера главка, и для замера напряжения между фазами он схватил провода с «крокодильчиками», явно выходящими из вольтметра. А это были два конца ни к чему не присоединенного провода; на резиновый коврик в проходе между стеной и щитом бригада главка снесла и сложила все свое имущество в опасении, возможно, что вороватая заводская пьянь (а таковыми были, так главку казалось, все работяги) слямзит и вольтметры, и авометры, и соединительные кабели, и шланги, и штанги. Копаться в этой куче ведущий инженер не хотел и схватил поэтому провод, каким и закоротил шины трансформаторов.

Грохот взрыва и не докатился бы до кабинетов 5-го этажа, но завод обесточился, свет погас везде, лифты остановились, местные телефоны отключились, городские захлебывались, начальство появилось на подстанции не скоро. Карасин успел провести уборщицу к закуточку на складе, где был ее шкафчик, слышал рывки снимаемой юбки, помог через окно выбраться на заводской двор, губами коснулся ее пальчиков и шепнул: «Береги себя…»

Ее звали Танечкой, Танюшей, Татьяной.

9

Еще несло кислой гарью расплавленного металла и запахом поджаренного человеческого мяса, а главк начал жестко и неумолимо доказывать, что в смерти их инженера виновна дежурная служба завода, и доказал бы, но Белкин предъявил свой в инициативном порядке заведенный «Журнал…», высмеяв все потуги главка очернить завод и саму Овешникову, не проявившую «должного контроля», и Карасина, в том же обвиненного. Свои же ошибки главк признавать не желал, и тогда в руках Овешниковой замелькала синяя записная книжечка с телефонами, закрутился диск — и Карасин понял, зачем Овешникова держит при себе презираемого ею муженька, тихого Рафаила; супруг, которому она раз месяц, возможно, разрешала полежать рядом с ней, вхож был в дом Дымшица, второго или третьего после Предсовмина человека в правительстве.

Пошли на мировую. Издали громогласный приказ — ужесточить контроль, усилить бдительность, укрепить дисциплину, призвать к… Такой чепухи написали, что ни Овешникова, ни Карасин читать не стали, мгновенно поняв: весь приказ сляпан для того лишь, чтоб главк мог в подходящий момент нагрянуть на завод и любого под руку подвернувшегося отдать под суд, отстранить от работы, понизить разряд, лишить премии.

Но в том же приказе: на заводе произвести повторный экзамен по технике безопасности при работе с высоким напряжением!

Под приказом расписалась вся дежурная служба, все сменные энергетики, но никак не простые электромонтеры и тем более уборщицы.

Но чтоб хотя бы побыть рядом с Таней, Афанасий позвал ее в кабинет, сунул в руки приказ, а сам смотрел в высокое окно на бредущие в поисках чего-то облака…

Ему уже ничего и никого искать не надо. Вот она — Таня, Танюша, Танечка, Татьяна.

10

Эта тоненькая, казавшаяся прозрачной девочка, умевшая впитывать в себя шум, как губка воду, пришла на подстанцию в середине июля, провалившись на вступительных экзаменах в институт, и сразу же стали нешумными генераторы постоянного тока, вентиляция заработала неслышно, курить дежурные приучились в мастерской, они сами проводили сухой тряпкой по приборам, — и все для того, чтоб понравиться этой девчонке; она была сосудом диковинно благородной формы, в который нельзя заливать жидкость, не прошедшую все степени очистки, и уж если сосуд этот наполнен, то перемещать его надо чрезвычайно бережно; а как перемещать и чем — неизвестно, ведь притрагиваться к сосуду боязно. Девочка становилась святыней, и даже парни чуть старше двадцати не решались с нею знакомиться для приглашений в кино. Пить прекратили, кое-кто иногда срывался на мат, но тут же испуганно оглядывался. Прежняя уборщица (ее выгнали за то, что под юбкой проносила водку через проходную) никого не стесняла, дали ей для переодеваний шкафчик в мастерской, но новенькой отвели закуточек на складе, где она могла запираться. Утром звонила, дежурный распахивал дверь, вел ее (сарафанчик, простенькие сандалеточки) как почетную гостью по рифленым резиновым коврикам мимо гудящих ячеек КРУ, спрашивал, как спалось, как тетка — не придирается?.. Она была иногородней, из Ярославской области, перед экзаменами ее поселили у родни, где-то на окраине, там и жила — в надежде, что пробьется ближе к осени на вечерний или заочный факультет. Вместо спецовки выдали ей на заводе синенький халатик, ковбойка еще полагалась ей, грубые чулки и туфельки, что-то, наверное, из нижнего белья. К восьми часам утра по дорожкам и углам подстанции уже прошлась швабра, метла, а совок соскреб какие-то производственные отходы и перенес их в мусорное ведро. Звонок в дверь, появлялся новый дежурный, обходил вместе со старым подстанцию, оба любезничали с уборщицей; были случаи, когда по дороге на работу кое-кто покупал для нее скромненькие цветы или украдкой срывал с заводской клумбы на дворе что-то яркое и душистое.

В половине девятого своим ключом открывал дверь Карасин, принимал доклад дежурного, открывал кабинет для уборки — и уходил быстрым шагом, поскорее, прочь — такую боль и радость доставляла эта девчонка, возвращая его жизнь к голодным и веселым годам войны, к поре, когда в дворовых играх разрешалось обхватывать девчонок сзади, прикасаться к их спинам, класть руки на бугорочки спереди. Иногда от игр этих такое отчаяние овладевало, что он, сев на корточки, всплакивал, потому что где-то рядом, но в полной недосягаемости мерцало блаженство… Чтобы девочке этой добавлять хоть какие крохи к мизерной тарифной ставке, решили придумать ей работу по совместительству, обязали подметать всегда наглухо запертую пристройку к дальнему цеху; повел Танюшу показывать это местечко сам Афанасий, взял девочку за руку, держал ее крепко, иначе — споткнется и лоб расшибет. Шли вдоль кирпичной ограды, по периметру завода, Афанасий привычно останавливался там, где замечал выбоины в стене, позволявшие взбираться на нее, и якобы случайно брошенные бочки или ящики, по которым можно взлететь и оказаться за территорией завода.

(Белкин так пропитался словечками своего начальника, что частенько на вопрос, где Афанасий Сергеевич, отвечал веско и точно: «На зоне!») По дрожи руки, что ли, Танюша догадывалась о смысле задержек у бочек или у стены, куда уже вбиты крепежные скобы; или девичья душа ее искала пролом, дыру, прореху в тех условностях, что окружат ее и стиснут?

Никто уже не помнил, когда пришла на подстанцию Танюша, потому что мнилось: да это же она всегда мелькала по утрам в синем халатике где-то рядом, а для Афанасия была она длящимся мерцанием чего-то далекого, когда-то слышанного. Производство — вредное, потому и молоко, потому и 30 % доплаты, потому и рабочий день считался укороченным, но не для всех, уборщице позволялось покидать подстанцию сразу после обеденного перерыва. Уходила — и все на подстанции чувствовали: а ведь чего-то не хватает! И Карасин понуро сидел у себя. Дома посматривал на телефон, но трубку поднимал, когда очередная клиентка звала мать, спрашивала о примерке, о прикладе.

Шагами вымеривал квартиру, выгадывая те метры, на которых поместится он с этой девчонкой, с нею он пойдет в загс, ее он повезет в роддом и будет сутки, двое, трое стоять под окнами… Мать заметила, мать обрадовалась, мать радостно засуетилась, мать уже присматривала материал для свадебного платья…

Все лопнуло, все разлетелось. Овешникова погнала его в местную командировку, а сама нагрянула на подстанцию, не одна, с комиссией, прихватив инженера по технике безопасности. Комиссия из шести человек учинила экзамен. Все дежурные по подстанции и сменные энергетики подтвердили свои права работать в электроустановках с напряжением свыше 1000 вольт, а затем Овешникова взялась за уборщицу. Посторонним работягам, выполнявшим кое-какие поделки, запрещалось подходить ближе чем на метр к щитам и ячейкам КРУ, но уборщицы со щитами и внешними поверхностями соприкасались, им тоже полагался экзамен, вопросы обычно задавались настолько пустяковые, что прежняя уборщица, баба темная, с пятью классами, отвечала всегда уверенно. Но Овешникова спросила у девочки о недавнем и наболевшем, об условиях параллельной работы двух трансформаторов, то есть то, на что мог ответить только бывалый или грамотный монтер, и ответ Тани прозвучал анекдотически, она сложила губы трубочкой и изобразила то, что слышала каждый день, проходя мимо двух запараллеленных «тысячников», то есть гудение: «У-у-у!» А потом всплеснула руками, изображая взрыв.

У нее тут же отобрали пропуск, не дали даже постоять под душем, чтоб смыть заводскую грязь, рассчитали и выгнали. Когда на следующее утро Карасин узнал об экзамене, он бросился в отдел кадров, но Овешникова уже выцарапала оттуда листочек по учету, и невозможно уже найти уборщицу: где родня — неизвестно, прописана не в Подмосковье, а черт знает где, никакое справочное бюро не скажет, где мечта, где голосочек, от которого вздрагивал Карасин. И никакие телефонные связи Белкина не помогали, канула в неизвестность Танечка, провалилась под тонкий лед, заманенная туда наиподлейшей бабой. Одно утешение: прав, ой как прав был сменный энергетик, когда Юлию Анисимовну Овешникову, наискромнейшую из скромнейших, с ходу определил в наиподлейшего врага! Хорошо еще, что труп Тани не нашли в кабельном колодце, — такой, впрочем, вариант Белкин отрицал, слишком умна эта простоватенькая с виду Овешникова. По слухам, она сама довезла Таню до поезда и вышвырнула из Москвы, дав на пропитание отступные, поставив заодно Белкина перед насущной для него проблемой: Овешникова подла только в роли главного энергетика или изгнание Тани — общебабская ревность, приспособительная способность всех женщин устранять соперниц ради продолжения рода?

Всю неделю бесился Карасин. Овешникова благоразумно не появлялась, не звонила, не показывалась. Дней через десять пригласила к себе. В кабинете ее — кое-какие изменения, директор разрешил выгородить часть кабинета: Овешниковой, чтоб не ходить в душ на другой этаж, сделали душевую кабину. К приходу Карасина она, уже поплескавшись, переодевалась, давая наставления на завтра (ее посылали в Ленинград); был слышен шорох белья, натягивание юбки, и мужчина мог представить — почти зрительно, — что сейчас за ширмочкой обнажено, то есть шел привычный Карасину сеанс умного дистанционного охмурения; женщина, себя не показывая, крадучись подбиралась к рецепторам восприятия, запускала весь механизм эротического воображения самца через ассоциативные связи. Много раз стареющие актрисы возбуждали его (под улыбки матери) этими паузами за ширмочкой — в ожидании момента, когда в прихожей женщина облекается — с его помощью — в пальто или шубу, всегда источавшие ароматы нижнего белья, и вслед за «До скорого, Валентина Васильевна…» императивной скороговоркой произносится: «Я буду на вас обижена, мой друг, если мой путь по крайней мере до метро не будет проходить в эскорте настоящего мужчины…»

Мэри Хиггинс Кларк

И эта, Овешникова, дождалась императива: Карасин пошел к двери, оттуда бросив: «В письменном виде оставьте указания…»

И колыбель упадет

Уехала на неделю, а Карасин подавленно бродил вдоль заводской стены в поисках бреши, пролома, лазейки, и наилучшим выходом казалось: уволиться по собственному желанию! Будут упрашивать, цепляться за штанины, умолять, угрожать, сулить оклад повыше, взывать… К чему взывать? Не к долгу же коммуниста! Гражданскую совесть приплетут, окаянные!

А бреши заводской стены заделывались, продырявленные панельные плиты заменялись цельными, и колючая проволока натягивалась — все потому, что смежные заводы приступали к выпуску того, чего ни в коем случае нельзя выносить. Была в мусоре припрятана лесенка, которую приставишь — и ты там уже, среди «вольняшек». Псы бегали с той стороны ограды. На глазах Афанасия счастливчика, перемахнувшего через кирпичную кладку, едва не загрызли. Он помог ему спрыгнуть вниз, побрел к себе. В кабинете отныне часто закрывался, прислушивался, вскакивал вдруг, открывал дверь, по реву выпрямителей определяя, что где произошло. Было давнее и незабываемое ощущение скорого этапа: то ли в Красноярск на передопросы, то ли в столицу.

Нежной памяти Лоры Мэри Хиггинс 4 мая 1961—30 августа 1962
Вспоминалось: в канцелярии телефон еще не зазвонил, а кое-кому в бараке уже известно, куда кого отправят, и тогда можно обзавестись сапогами или телогрейкой того, кто пошкандыбает за новым сроком.

Предстояли какие-то перемены, предвиделись неожиданные перемещения, и все чаще возникала мысль: а стоит ли покидать это не очень теплое, но уютное место, на котором оставлены следы девочки, у которой нет фамилии. Все документы, даже денежную ведомость уничтожила эта кобра Овешникова, в профкоме выдрала листочек с записями о новой уборщице, в бюро комсомола учинила погром эта стерва Юлия!

А Белкин — радовался. Его теории получили неопровержимые доказательства. Овешникова медленно, но верно становилась Проскуриным. Ей, конечно, далеко до предшественника, но на верном пути она!

Некоторые пациенты, каким бы опасным ни было их состояние, выздоравливают просто оттого, что получают удовлетворение от общения с добродетельным доктором. Гиппократ
Юлия Анисимовна вернулась и сразу дала понять, что только она — единственная женщина и на этом заводе, и во всей столице. Она принесла ему в кабинет подарок, вещь, о которой Карасин слышал, но ни разу не видел.

1

Напуганное серией ЧП, министерское начальство в очередной раз решило искоренить контрольку, незаменимый, до неприличия грубый и примитивный инструмент, прибор, которым определяют наличие напряжения, и прибор этот известен любому грамотному мужчине: лампочка в патроне и два торчащих из него провода; оголенные концы их касаются разных фаз, лампочка вспыхивает — вот и весь процесс опознания тока, в быту незаменимый, как и на производстве, где, правда, промышленное напряжение 380 вольт и один конец контрольки должен касаться «земли». Изоляция проводов ненадежна, лампы перегорают быстро, контрольки часто становились причиною коротких замыканий, электрики ошибались порою и цапались рукой за токонесущий металл. Контрольки уже который год уничтожались громовыми приказами, как непременно и почти научно именуемая в них «холодная пайка», то есть просто скрутка рукой оголенных проводов вместо пайки их. Давно шли разговоры о замене контролек индикаторами, а это не самоделки, это прекрасно исполненный прибор: повышенная изоляция, неонка в пластмассовом корпусе, а не обычная лампа освещения в 220 вольт; индикатор, что важнее всего, спасал руки от ожогов. Сменным энергетикам давно уже обещались такие индикаторы, но промышленность медлила.

Не будь Кэти настолько поглощена выигранным делом, она, возможно, не вошла бы в поворот на такой скорости. Но ее все еще переполняла радость из-за вынесения обвинительного вердикта. Шансы были почти равны. Рой О\'Коннор — один из лучших адвокатов Нью-Джерси. Суд отклонил признание обвиняемого, что стало большим ударом для обвинения. Но, тем не менее, ей удалось убедить присяжных в том, что именно Тедди Коупленд при совершении ограбления жестоко убил восьмидесятилетнюю Эбигейл Ролингс.

Овешникова привезла Карасину в подарок индикатор напряжения немецкого производства, универсальный, совмещающий в себе вольтметр — гибкий метровый оплетенный кабель со щупом на конце одного провода и неоновой лампой на другом. И повесила индикатор на его шею, задержав руки на ней секунду или более, будто обнимая. Они были одни в кабинете на подстанции, Карасину оставалось последнее, завершающее: подтянуть Овешникову к себе и поцеловать. Она ждала этого, она выгнула спину, показывая, где надобно сомкнуться рукам Афанасия.

Сестра мисс Ролингс, Маргарет, пришла в суд, чтобы услышать вердикт присяжных, а после заговорила с Кэти.

Еле удержался. И она сбросила руки, ушла. Он не выругался, сидел притихший, осознав наконец, что от бабы этой не уйти: мягкая ласковая ладошка женщины прошлась по его телу от затылка вниз, замерла на ягодицах, развернулась, чтоб коснуться вздутия, — вот что испытано было им, закаленным, прошедшим школу пакостных женских уловок, обученным артисточками более высокого, чем эта Юлия, полета.

— Вы были великолепны, миссис Демайо, — сказала она. — Вы похожи на юную студентку. Я никогда бы не подумала, что у вас получится, но вы хорошо обосновали каждый пункт, заставили их прочувствовать, что он сделал с Эбби. А что будет дальше?

Без насмешки, будто со стороны наблюдал он за приемами обольщения стареющей Юлии Анисимовны Овешниковой. Если она в коридоре с кем-то беседовала, то стоило Карасину появиться, как он тут же одарялся ею ослепительной улыбкой, как бы приносящей извинения: я, мол, вас вижу, обо всем помню, но, сами понимаете, суета сует, хлопоты дня, и не будь их, я бы все побросала ради вас!.. Или, наоборот, показывала собеседникам, что видеть не хочет этого Карасина, не желает — и так изображала нежелание, что всем становилось ясно: что-то между ними есть, что-то скрывается…

— Будем надеяться, что с таким досье судья отправит его в тюрьму до конца дней, — ответила Кэти.

— Сучка вонючая! — обкладывал он ее из кабинета матерком высшей кондиции, кулаком грозя пятому этажу. — Ты меня не дождешься! Я не твой!

— Слава богу, — произнесла Маргарет Ролингс. Ее глаза, влажные и выцветшие от старости, наполнились слезами. Она спокойно вытерла их и добавила: — Мне так не хватает Эбби. Нас ведь только двое и оставалось. И я все время думаю, как ей было страшно. Несправедливо, если б ему удалось выйти сухим из воды.

Белкин все слышал и все понимал. При встречах с Овешниковой заводил речи о Карасине, видел, как нервно дергаются ее плечи, как прерывается дыхание, как дуреют глаза. И радовался. Но и радовался тихо: не может того быть, чтоб эту лисицу с зубами кобры удовлетворило изгнание соперницы! Еще больших свершений надо ждать от Юлии Овешниковой. Ягненочком проблеяла бы на другом предприятии в той же должности, но уж раз попала на пятый этаж этого завода, если заменила собою наиподлейшего мерзавца, то будь добра — свирепствуй, не разменивайся на мелочи!

— Ему это не удалось!

Воспоминание об этом разговоре отвлекло Кэти, и она сильнее надавила на газ. Резкое увеличение скорости на повороте — и машину занесло на обледеневшем шоссе.

11

— О… нет! — Она яростно вцепилась в руль. Сельская дорога была темной. Машина выскочила на встречную полосу и развернулась. Кэти увидела приближающийся свет фар.

Она вывернула руль в сторону заноса, но не смогла справиться с управлением. Автомобиль вылетел на обочину, которая тоже превратилась в сплошной каток, замер на мгновение у края, словно лыжник перед прыжком, колеса повисли в воздухе, и он рванул с крутой насыпи в лесистые поля.

Завод работал круглосуточно, шесть дней в неделю, можно в будние дни уклоняться от встреч с Овешниковой, но уж в воскресенье она приходила на подстанцию, где по плану ремонтных и регламентных работ проверялись три-четыре КРУ и делалась масса других перепроверок.

Впереди выросло что-то темное: дерево. Кэти услышала тошнотворный лязг — железо врезалось в ствол. Машина содрогнулась. Кэти ударилась о руль, потом ее отбросило назад. Она подняла руки, защищая лицо от осколков ветрового стекла. Острая режущая боль пронзила запястья и колени. Фары и огни на панели управления погасли. Темнота, бархатистая чернота накрыла ее, и тут вдалеке она услышала рев сирены.

Черные глаза блестят из-под туго и низко надвинутого на лоб берета, рукава спецовки у кистей подвернуты и прихвачены тесемочкой, всем видом своим главный энергетик женского пола внушал: работа, только работа, никаких бабских дрязг! А работ и забот — полон рот.

Звук открывающейся дверцы машины; порыв холодного воздуха.

Те самые два трансформатора по 1000 киловатт, из-за фазировки которых погиб человек из главка, не могли насытить весь завод таинственной энергией, называемой электричеством. Еще три подстанции разбросаны были по территории, были они постоянно закрыты, раз в неделю их осматривали, трансформаторы здесь меньшей мощности; электрики при острой нужде устраивали там скромные пьянки или таскали туда безотказных баб. Не всякий начальник мог входить в помещения и прерывать мужские страсти по бабам или алкоголю, раз на дверях — предостерегающие череп и кости. Но в жаркие недели сентября женщины и водка потребляться стали в других местах — потому еще, что на одну из этих подстанций (№ 4) зачастили начальники, и Карасин туда заглядывал, и Овешникова с главным инженером не раз брали ключ и шли на провинившуюся «четверку», прислушивались к гудению трансформатора на 560 кВт, издали изучали монтаж и крепления фидеров, кабелей и проводов, с которыми происходило неизвестно что.

— Господи, это же Кэти Демайо!

Голос был знакомым. Том Кофлин, тот приятный молодой полицейский, который свидетельствовал на процессе на прошлой неделе.

Один из кабелей питал лакокрасочный цех, и раза два в неделю срабатывала тепловая защита, цех обесточивался по так и непонятой причине, скорее всего — пробивал на «землю» сам кабель, и как из прохудившейся трубы вода неслышно утекает, до крана не доструившись, так и в каком-то месте кабеля энергия растворялась в песке или глине траншеи. Трижды приезжала специальная лаборатория на колесах, чтоб найти тот гиблый участок кабеля, который лишал цех питания, и трижды замеры показывали на разные точки. Заменять же весь кабель (а длина его — 65 метров) занятие трудоемкое; самое же похабное в том было, что кабель ни с того ни с сего вдруг начинал исправно подавать ток к агрегатам цеха.

— Она без сознания.

В ремонтный день, в час, когда электрики и механики уже подумывали о душе и раскладывали закусь на верстаках, Овешникова заглянула к Афанасию, сухим канцелярским голосом приказала следовать за ней вместе с ключом от 4-й подстанции. Объяснила: только что звонили от дежурного по главку, спецлаборатории, мол, больше не ждите, неисправность устраняйте своими силами.

Она хотела возразить, но губы не могли сложить слова, а глаза не открывались.

На заводе — тишина, выходной день, даже котельная и компрессорная остановлены. Жарко. В лакокрасочном цехе — ни души, тихо и ласково гудела вентиляция. Овешникова подняла рубильники всех силовых сборок, включила заодно и котлы, где замешивался лак. Афанасий начинал догадываться, что задумала главный энергетик. Вдвоем пошли к подстанции № 4. Открыли. Овешникова сняла с рогульки резиновые перчатки, щелкнула автоматом, подсоединяя к шинам напряжения обесточенный фидер, питающий лакокрасочный цех. Чтоб наполнить его током, она зашла за щит, взялась за рукоятку привода. Одно движение, один рывок — и ножи трехполюсного рубильника будут вогнаны в губки, соединенные с гудящим трансформатором…

— Из руки идет кровь. Похоже, перерезана артерия.

— Стой! — заорал Карасин, бросаясь к ней. — Стой! Я сам! Отойди!

Ее держали за руку и прижимали что-то плотное. Другой голос:

— У нее могут быть внутренние повреждения, Том. Тут по дороге Вестлейкская клиника. Я вызову «скорую», а ты оставайся с ней.

Овешникова решилась на невероятный и рискованный шаг. Если фидер, или кабель, уподобить протекающей водопроводной трубе, то, чтоб определить, где дырка в ней, надо воду подать под таким напором, чтоб труба лопнула там, где из-за коррозии металла образовалась трещина и сочится жидкость. То же самое можно сделать, вонзая трехполюсным рубильником ножи в губки трансформатора и тут же извлекая их оттуда — неоднократно, причем возникающий при тягучем включении и выключении экстраток будет долбить по кабелю, уподобляясь кувалде и водопроводной трубе. И так раз за разом, расчетливо создавая искрение между губками и ножами, глаз не сводя с искрящегося металла, потому что чуть промедли — и дуга перекроет все ножи, раздастся взрыв и стоящий под ножами человек будет опален, если не сгорит вообще, как это недавно случилось на основной подстанции, по другой, правда, причине. Трижды за свою электротехническую жизнь так раскачивал систему Карасин, делая пробой кабеля очевидным — и всякий раз удивлялся, что судьба к нему милостива.

Полет. Полет. Со мной все нормально. Я только не могу до вас дотянуться.

— Стой! — вновь заорал он, ужаснувшись тому, что может произойти: на этой подстанции трансформатор размером меньше, ножи рубильника всего на метр выше человека. — Дура! Что делаешь?

Чьи-то руки уложили Кэти на носилки; она почувствовала, как ее укрывают одеялом, как в лицо бьет ледяная крупа.

Она огрызнулась.

Ее несли. Машина ехала. Нет, это была «скорая». Двери открывались и закрывались. Если бы только она могла заставить их понять. Я слышу вас. Я в сознании.

— Молчи! И стой за щитом! Смотри за приборами!

Том называл ее имя.

И начала включать и отключать. Карасин видел и метавшуюся стрелку амперметра, и три голубовато-желтых пятна, возникавших там, где ножи рубильника начинали медленно извлекаться из губок, и как только стрелка скакнула и замерла, заорал: «Хватит!» Кабель обесточился, он был пробит так основательно, что теперь спецлаборатория запросто определит место, над которым взметнутся лопаты, роя яму, а кабель разрежут, поставят муфту, и лакокрасочный цех теперь станет работать нормально, выполняя и перевыполняя планы…

— Кэтлин Демайо, живет в Аббингтоне. Она помощник прокурора. Нет, не замужем. Вдова. Вдова судьи Демайо.

Только теперь Овешникова выдохнула:

Вдова Джона. Ужасное одиночество. Чернота начала отступать. Свет бил в глаза.

— Все…

— Она приходит в себя. Сколько вам лет, миссис Демайо?

Она пятилась, отходя от рубильника, рукавом протирая глаза, ослепленные сине-оранжевыми искрами… Дошла до Карасина, коснулась спины его — и он обнял ее. Она прижалась к нему, потом вспомнила, что руки — в резиновых перчатках, и он сам стянул их с потных ладоней. Сдернул и берет с головы, уткнул нос в черные волосы. Так и стояли, долго и молча, уже зная, что придется делать им, и хотя сделать это можно было здесь же, оба понимали: нужно продлевать это приближение к неминуемому, на несколько часов отодвинуть неизбежность.

Такой обыденный вопрос, на него так просто ответить. Наконец она может говорить.

— Двадцать восемь.

Выйдя из подстанции, они тут же отделились и пошли каждый к себе, как чужие и незнакомые. Афанасий в кабинете набрал номер дачного поселка, предупредил коменданта о скором приезде; не переодевался, успел только схватить кошелек, выметнулся вон; вахтерша в сонной одури даже не глянула на него, как и на Овешникову, которая тоже не стала переодеваться; и ему, и ей казалось, что душ смоет с них нечто организму ценное, а обычная — для улицы и дома — одежда так прилипнет к ним, что нельзя уже будет сбрасывать ее. Разделенные десятью метрами, они углубились в квартал пятиэтажек, чтоб выйти к шоссе и автобусам; здесь наконец-то они взялись за руки, они шли по улице, глядя в разные стороны, она — на стены домов, он — на проезжавшие автобусы. Около 16 часов было, когда они порознь миновали проходную, до электрички — минут пятьдесят, не больше, но почему-то часы их показывали шесть вечера. Им надо было тянуть время, выжигать горючее, как делают это пассажирские лайнеры перед аварийной посадкой; они освобождались: он — от прежних женщин (и Тани тоже), она забывала о десятках мужчин…

Жгут, которым Том обвязал ее руку, сняли. Наложили швы. Она старалась не морщиться от острой боли. Рентген. Доктор из отделения скорой помощи.

Вагоны электрички переполнены, толпа прижала их в тамбуре друг к другу, они наконец-то обнялись так крепко, что могли сблизиться и губами. Иногда та же толпа выбрасывала их на платформы станций, они возвращались в тамбур; где, на какой станции выходить, Афанасий не знал, потому что к дачному поселку их с Белкиным подвозили на автомашинах. В очередной раз толпа потащила их наружу, но обратно теперь они не вернулись. Так и не расцепив руки, шли они через лес, продолжая молчать, ни единым словом не перекинувшись. Никто не встретился, ни у кого не спросишь, где дачный поселок, но и спрашивать не надо, Афанасия вело чутье. Второй с краю домик, здесь комендант, Афанасий постучал в окно, получил ключ; в домике — ни стола, ни стула, ни кровати, но большего им и не надо было. Кроме Луны: легли на освещенные ею половицы, голышом; много слов сказано было, но бессодержательных, слова были — как птичье щебетание, без которого летний лес не лес.

— Вам очень повезло, миссис Демайо. Несколько серьезных ушибов. Переломов нет. Я назначил переливание, у вас очень низкий гемоглобин. Не пугайтесь. С вами все будет хорошо.

Поднял их восход солнца. В домике — ни тряпки, ни кувшина с водой.

— Просто… — Она закусила губу. Собравшись с мыслями, она остановилась, прежде чем выдала свой ужасный безрассудный детский страх перед больницей.

Том спрашивает:

Пошли обратной дорогой к электричке, теперь иная толпа ехала, работящая, та, что наполняет цеха и конторы столицы. Стояли, прижавшись друг к другу. От них пахло лесом и болотом, от них разило случкой, что манило к ним людей в толпе, но и отвращало.

— Хочешь, мы позвоним твоей сестре? Тебя продержат здесь до утра.

— Поезжай домой, — строго сказала она ему на вокзале. — Ты работаешь с высоким напряжением, ты устал, ты должен отдохнуть…

— Нет. Молли только после гриппа. Они все переболели.

Ее голос звучал так слабо. Тому пришлось наклониться, чтобы расслышать.

12

— Ладно, Кэти. Ни о чем не беспокойся. Я пошлю людей, чтобы вытащили твою машину.

Ее отвезли в отгороженное занавесками отделение скорой помощи. По трубке, подведенной к ее правой руке, начала капать кровь. В голове прояснялось.

И ничего, со стороны глядя, не изменилось: встречались на заводе редко, телефон соединял их кабинеты с 08.30 до 17.00, но говорили они мало, почти не говорили. В дачный домик по Павелецкому направлению не ездили, Овешникова сняла квартирку на Лесной, что-то приносила с собой, долго стоять у плиты не умела, да и другие желания одолевали: не до еды, не до питья; обнимала Афанасия и не выпускала его из объятий часами, она умела исторгаться без движений мужского тела, она обладала даром внутренних телесных объятий и разъятий, а когда уставала, то осторожно расспрашивала Афанасия о прежних женщинах, о родителях, о том, как попал в тюрьму, как мотали его по лагпунктам. Да все просто — так отвечал; жизнь в неволе разнообразилась полетами фантазий тех, кому наиболее всех скучно было, то есть разным там чинам из лагерного ведомства. За шесть лет много чего повидал, но, пожалуй, самое приятное в том, что так и не увидел он на очных ставках тех, кого ему настоятельно советовали оболгать; ни один офицер в полку не пострадал, а следователям — для собственного утверждения и в карьерных нуждах — так хотелось обвинить их чуть ли не по всем пунктам 58-й.

Левая рука и колени ужасно болели. Болело все. Она была в больнице. Одна.

— А они знают, что ты их спас?

Сестра убрала ей волосы со лба.

— Наверное… А может быть, и не знают.

— Все будет хорошо, миссис Демайо. Почему вы плачете?

— А намекнуть ты им об этом можешь?

— Я не плачу. — Но она плакала.

— Зачем? Это же опасно — и для меня, и для них.

Ее отвезли в палату. Сестра подала ей бумажный стаканчик с водой и таблетку.

— Почему? — Она приподнялась: локоть в подушке, ладошка поглаживает лоб Афанасия.

— Это поможет вам отдохнуть, миссис Демайо. — Кэти была уверена, что это снотворное. Она не хотела его принимать. Иначе будут мучить кошмары. Но настолько проще было не спорить.

— Потому что они озлобятся, когда узнают, что вынес я все допросы и ни одной фамилии не вписано было в протокол.

— Озлобятся?

Сестра выключила свет и вышла из палаты, шаги ее звучали мягко и глухо. В палате было холодно. Простыни холодные и грубые. Интересно, больничные простыни всегда такие? Кэти соскользнула в сон, зная, что кошмар неизбежен.

— Конечно. Кому хочется знать, что жизнь твоя спасена человеком, которого ты же и оклеветал. Я о себе такого прочитал… И под всеми глупостями и мерзостями — подписи боевых товарищей… Тех, с кем тянул лямку.

Но на этот раз он изменился. Она сидела в тележке на американских горках. Тележка поднималась все выше и выше, круче и круче, и она пыталась справиться с управлением, но не могла. Потом тележка вошла в поворот, сорвалась с рельс и стала падать. Кэти проснулась, дрожа, как раз перед тем, как тележка ударилась о землю.

— Но не они же обвинили тебя в измене Родине?

Ледяная крупа стучала в окно. Кэти неуверенно приподнялась. Окно было приоткрыто, и жалюзи дребезжали. Вот почему в палате так сквозит. Она закроет окно и поднимет жалюзи и тогда, возможно, сумеет заснуть. Утром она вернется домой. Она ненавидела больницы.

— Это в воздухе носилось — измена эта. Все верили, что найдется смельчак, который захочет перебежать на сторону американцев. Война ведь шла, корейцы с корейцами, за одних мы, за других американцы.

Пошатываясь, Кэти направилась к окну. Больничная рубашка едва доходила до колен. Ноги мерзли. Да еще эта ледяная крупа, которая теперь смешивалась с дождем. Кэти облокотилась о подоконник, выглянула в окно.

Вот я однажды в перерыве офицерской учебы и провел указкой по карте, от полка до Корейского полуострова — вот, мол, каким путем пойдет полк выручать корейцев. А замполит стукнул: лейтенант Карасин замыслил увод полка в Корею и так далее… Не мог не стукнуть: в воздухе, повторяю, носилось.

Автомобильную стоянку заливали потоки воды.

— А ты бы и сам замполита обвинил в чем-либо. В воздухе, сам говоришь, носилось.

Кэти взялась за жалюзи и с третьего этажа посмотрела вниз. Багажник одной из машин медленно поднимался. Вдруг у нее закружилась голова. Она покачнулась, отпустила штору, и та с треском взлетела к потолку. Кэти ухватилась за подоконник и уставилась на багажник. Что-то белое опускалось в него. Одеяло? Большой узел?

— Носилось-то носилось, да штука такая есть, регулятор исторических процессов, свободная человеческая воля, она равно обязывает и лгать, и говорить правду.

— Ты всех возненавидел?

Наверное, это во сне, подумала она. И поднесла руку ко рту, чтобы заглушить рвавшийся из горла крик. Она всмотрелась в багажник машины. Там горел свет. Сквозь волны ледяного дождя, заливавшего окно, Кэти пригляделась к белому пятну. Когда багажник уже закрывался, она увидела лицо — лицо женщины, гротескное в равнодушной развязности смерти.

— А никого. Все же сидели по начальственной дури. Ну, объявили бы по радио и газетами, что все блондины — враги. Или брюнеты. И легче бы стало блондинам или брюнетам.

2

Рука ее постепенно охладевала, становилась почти ледяной, потом кожа возгоралась, затем жар сменялся холодом… Овешникова раскачивала температуру своего тела, и Афанасий дышал с трудом, борясь с желанием, которому дано было удовлетвориться только тогда, когда Овешникова разожмет внутренние объятья.

Он проснулся по будильнику ровно в два часа. Долгие годы необходимости вскакивать по срочным вызовам научили его просыпаться мгновенно. Он встал, подошел к раковине в смотровой, плеснул в лицо холодной водой, аккуратно завязал галстук, причесался. Носки еще не высохли. Когда он снял их с едва теплого радиатора, они были холодными и влажными. Он с отвращением натянул их и сунул ноги в туфли.

О себе она говорила мало, но и недомолвок хватало для полной картины, и Афанасий жалел не эту, рядом лежавшую женщину, а девчушку-десятиклассницу, осознавшую непригожесть свою, не умевшую так представать перед мужскими глазами, чтоб те неотрывно следили за ее бедрами, руками, поворотами головы; тогда и научила Овешникова свое тело, сцепленное с мужским, тому, чего не найдешь ни в одном пособии по любви в постели. На заводе же пряталась, в спецовку рядясь, волосы, не потерявшие жгучести и пышности, скрывала косынкой и беретом, куртка и юбка — размером больше, чтоб ткань обвисала. В консерватории (она любила Гайдна, Баха, Берлиоза) на нее, с изыском одетую, но с налетом легкой распущенности, оглядывались в фойе; в гардеробе она торопливо совала руки в подставленные рукава пальто, стремительно увлекала Карасина за собой, шли по Герцена, оба улыбались, — так хорошо было им, так приятно!..

Он потянулся за пальто, дотронулся до него и скривился. Насквозь мокрое. Не имело смысла вешать его рядом с радиатором. Если надеть мокрое пальто, дело кончится пневмонией. Кроме того, на темно-синей ткани могли остаться белые волокна от одеяла. И придется как-то объясняться.

В шкафу висел старый плащ. Он наденет плащ, а мокрое пальто оставит здесь и сдаст его завтра в химчистку. Плащ без подкладки. Он замерзнет, но ничего другого не остается. К тому же плащ неприметный — серовато-оливковый, слишком большой теперь, когда он похудел. Если кто-нибудь видел машину — видел его в машине, — меньше вероятности, что его узнают.

Мать, очки опустив и губы поджав, осматривала его, домой возвращавшегося. Она была очень дурного мнения о той, которая так и не станет матерью ее внуков, а уж то, что сын на этой не женится, знала точно, и сколько лет этой — угадала. Беспощадная материнская проницательность давно уже пугала Афанасия. Сразу после выпуска и на пути к месту службы приехал он домой, не один, с одноклассником, другом всех курсантских лет, и мать, провожая их на вокзале, отвела Афанасия в сторонку и шепнула, что друг-то его — подлец, от друга держись, сынок, подальше!.. Он тогда рассмеялся, а оказалось (прочитал потом у следователя), что мать-то — провидица. О сущей мелочи упомянул друг, они как-то кутили с девицами в привокзальном буфете, долгожданного пива тогда завезли на станцию, с пива Афанасий и провозгласил, из-за стола выбираясь: «Ну, пусть лучше лопнет совесть, чем мочевой пузырь!..» А друг слова понял иначе: «Что касается нравственного облика Афанасия Карасина, то могу с уверенностью сказать: мораль нашу он презирал. Так однажды…»

Он поспешил к платяному шкафу, стянул плащ с проволочной вешалки и повесил тяжелое мокрое пальто в глубь шкафа. Плащ пах, как пахнет забытая одежда — в нос ударил резкий пыльный запах. Поморщившись, он натянул плащ и застегнул пуговицы.

13

Он подошел к окну и на дюйм приподнял штору. Стоянка еще не опустела, так что присутствие или отсутствие его машины вряд ли заметят. Он прикусил губу, когда понял, что разбитый фонарь, из-за которого дальний угол стоянки был плохо освещен, заменили. В свете фонаря вырисовывалась задняя часть его машины. Придется пробираться в тени других машин и как можно быстрее положить тело в багажник.

Передовой завод, осыпанный знаменами и благодарностями, удостоился и денежных премий, выдали их под ноябрьские праздники, и пятый этаж заводоуправления справедливо полагал, что дежурные смены могут сильно поредеть, просачиваясь через бдительное сито проходной, либо, просочившись, не отвечать ни на какие вызовы, а те неизбежны, поскольку некоторые цеха обязали трудиться в утреннюю смену 8 ноября: продукция за этот день пойдет в счет октября, только тогда выполнится месячный план, о нем, кстати, отрапортовали заранее.

Пора.

Работать в этот день 8 ноября никто, конечно, не желал, пришлось раскошеливаться, всем обещали выплатить праздничные да еще и за якобы аварийные работы с двойной оплатой, и уж чтоб никаких подмен не было — полный состав утренней смены 8 ноября объявили приказом.

Открыв шкаф для медицинского оборудования, он наклонился. Опытными руками ощупал тело под одеялом. Покряхтывая, подсунул одну руку под шею, другую под колени и поднял труп. До беременности она весила около ста десяти фунтов, но потом набрала вес. Его мышцы ощущали каждую унцию этого веса, пока он нес ее к смотровому столу. Там, при свете маленького фонарика, завернул ее в одеяло.

Афанасий подал на пятый этаж график праздничных дежурств: кто будет на заводе в какой день и час, Овешникова расписала сменных энергетиков; в отделе кадров с графиками согласились: все утвержденные приказом электрики — относительно мало пьющие, в котельной и компрессорной — бабы в годах, в рот ни грамма не примут.

Он внимательно осмотрел пол в медицинском шкафу и снова запер его. Бесшумно открыв дверь, выходящую на стоянку, двумя пальцами ухватил ключ от багажника. Тихо двинулся к смотровому столу и поднял мертвую женщину. Впереди двадцать секунд, которые могут его уничтожить.

Без спиртного на дому работягам не обойтись, но к утру 8 ноября хмель улетучится, заухает компрессорная, на станки подстанция подаст энергию, и завод постепенно втянется в обычный ритм.

Через восемнадцать секунд он был у машины. Ледяная крупа била по щеке; завернутая в одеяло ноша оттягивала руки. Переместив тело так, чтобы большая часть веса приходилась на одну руку, он попытался вставить ключ в замок багажника. Замок залепило снегом. Он нетерпеливо соскреб его. Через мгновение ключ был в замке, и крышка багажника медленно поднялась. Он взглянул на окна клиники. В центральной палате на третьем этаже с треском поднялись жалюзи. Кто-то смотрел из окна? Желание поскорее убрать тело в багажник, выпустить из рук, заставило его двигаться чересчур поспешно. В ту секунду, когда его левая рука отпустила одеяло, порывом ветра приподняло край, и открылось лицо. Поморщившись, он бросил тело и захлопнул багажник.

Около девяти вечера 6 ноября завод обошло руководство, Овешникова попросила женщин, остававшихся на ночь до утра, присматривать за мужчинами. Диспетчершам внушила: пьяных электриков к работе не допускать, заменять их из резерва! В крайнем случае — вытаскивать из дома начальника подстанции, предварительно поставив в известность ее, главного энергетика.

И поехала домой, Афанасий чуть позже, сошлись и расстались в метро.

Свет падал прямо на него. Кто-нибудь видел? Он снова посмотрел на окно с поднятой шторой. Стоял ли там кто-нибудь? Трудно сказать. Что можно увидеть из этого окна? Позже он разузнает, кто находился в этой палате.