– Да ну, – безразлично ответил лорд Дорвин, – кто знает? Несколько лет назад она сломалась, и полагают, что лемонтные лаботы были пвоведены некачественно. В эти дни так твудно найти людей, котовые на самом деле понимают технические тонкости наших эневгосистем.

И он горестно взялся за очередную понюшку.

– А вы знаете, – сказал Хардин, – что все независимые королевства Периферии утеряли атомную энергетику?

– В самом деле? Я совсем не удивлен. Валвалские планеты… но, довогой мой, не называйте их независимыми. Они не являются таковыми, понимаете. Это доказывается договолами, котовые мы с ними заключили. Они плизнают сувевенитет Импевии. Они, конечно, вынуждены это делать, а то мы с ними лазбелемся.

– Может и так, но у них значительная свобода действий.

– Да, навелное, так. Значительная. Но это неважно. Импевии гохаздо лучше, когда Певифелия пледоставлена своим собственным весухсам и существует более или менее сама по себе. Для нас в них нет пхоку, понимаете. Совевшенно валвалские планеты. Едва цивилизованные.

– Они были цивилизованными в прошлом. Анакреон был одной из богатейших внешних провинций. Он с успехом мог сравниться с самой Уэгой.

– О, Хахдин, но это же было века назад. Из этого вляд ли стоит делать выводы. В сталые великие вхемена дела шли по-двугому. Мы не те люди, котолыми должны были быть, понимаете. Но, Хахдин, послушайте, какой вы настойчивый малый. Я же гововил вам, что сегодня я не занимаюсь делами. Доктах Пивенн пледупледил меня насчет вас. Он сказал, что вы будете сталаться надоесть мне, но я слишком стах, чтобы с вами сплавляться. Давайте оставим это назавтла.

И это было все.

5.

Это было второе заседание Коллегии, на котором присутствовал Хардин, если не считать неформальных бесед членов Коллегии с уже отбывшим лордом Дорвином. Тем не менее мэр был определенно уверен в том, что состоялось еще одно, а может быть, и два-три заседания, на которые его почему-то не пригласили.

Да и насчет этого заседания, как ему казалось, он не получил бы уведомления, если бы не ультиматум.

По своей сути это был именно ультиматум, хотя при поверхностном чтении этого визиграфированного документа можно было бы подумать, что речь идет о дружественном обмене поздравлениями между двумя властителями.

Хардин осторожно перелистал текст. Начинался он цветистым приветствием от \"Его Могущественного Величества, Короля Анакреонского, к своему другу и брату, Доктору Льюису Пиренну, Председателю Коллегии Попечителей Энциклопедического Установления Номер Один\", и заканчивался еще щедрее: гигантской разноцветной печатью с весьма запутанной символикой.

Но при всем при том это был ультиматум.

Хардин сказал:

– В конце концов выяснилось, что времени у нас было немного – только три месяца. Да и этот малый промежуток мы провели без пользы. Эта штука дает нам неделю. Что будем делать?

Пиренн обеспокоено нахмурился.

– Это, должно быть, уловка. Абсолютно невероятно, чтобы они доводили дело до крайностей перед лицом заверений лорда Дорвина относительно мнения Императора и Империи.

Хардин едко поинтересовался:

– Понятно. И вы информировали короля Анакреона об этой согласованной позиции?

– Да, – после того, как я представил это предложение на голосование Коллегии и получил единодушное согласие.

– А когда это голосование имело место?

Пиренн снова принял напыщенный вид.

– Я не думаю, что несу перед вами какую-либо ответственность, мэр Хардин.

– Прекрасно. Мне это не так уж жизненно необходимо знать. Просто я думаю, что ваше дипломатическое извещение о ценном вкладе лорда Дорвина в данную ситуацию, – он приподнял уголки рта в кислой полуулыбке, – и явилось прямой причиной этого небольшого дружеского послания. В противном случае они, может быть, тянули бы еще – хотя не думаю, что даже дополнительная передышка помогла бы Терминусу, учитывая позицию Коллегии.

– И каким же это образом вы пришли к такому примечательному выводу, господин мэр? – сказал Йэйт Фулхэм.

– Очень простым. Это требует лишь применения вещи, которой слишком часто пренебрегают – здравого смысла. Существует, видите ли, отрасль человеческого знания, именуемая символической логикой, каковая может быть использована для прополки засоряющих человеческий язык пустых слов-сорняков.

– И что же? – спросил Фулхэм.

– Я и применил ее. Помимо всего прочего, я применил ее к данному документу. Мне лично она была не очень нужна, поскольку я и так представляю, насчет чего тут говорится на самом деле, но, думаю, пятерым физикам я смогу проще объяснить результат символами, а не словами.

Хардин достал из блокнота, подложенного под руку, несколько листков бумаги и раздал их.

– Кстати, это делал не я, – заметил он. – Под результатами анализа подписался, как вы можете видеть, Муллер Холк из отдела логики.

Пиренн перегнулся через стол, чтобы лучше видеть, а Хардин продолжал:

– Анализ послания с Анакреона был, естественно, простым делом, ибо люди, написавшие его, – люди действия, а не люди слова. Текст легко и однозначно выкипает, оставляя в осадке безоговорочное утверждение, которое вы видите в символическом представлении, и которое, будучи передано словами, гласит примерно следующее: \"Либо вы отдадите нам желаемое за неделю, либо мы заберем его силой\".

Пока пятеро членов Коллегии просматривали строки символов, царила тишина. Затем Пиренн сел и закашлялся.

– Так что же, тут нет никаких уловок, доктор Пиренн? – спросил Хардин.

– Вроде не видно.

– Отлично. – Хардин сменил листки. – Теперь вы видите перед собой копию договора между Империей и Анакреоном – кстати, подписанного за Императора тем же лордом Дорвином, который был здесь на прошлой неделе – и его символический анализ.

Договор занимал пять мелко отпечатанных страниц, а анализ был нацарапан на половине листка.

– Как видите, господа, примерно девяносто процентов договора, будучи бессмыслицей, испаряется в результате анализа; итог же может быть описан следующим примечательным образом: \"Обязательств Анакреона перед Империей – никаких! Власти Империи над Анакреоном – никакой!\"

И вновь все пятеро с нетерпением разбирали доказательства, тщательно сверяясь с текстом договора; когда они закончили, Пиренн обеспокоено сказал:

– Кажется, все правильно.

– Значит, вы признаете, что договор есть ничто иное как декларация независимости со стороны Анакреона и признание этого статуса Империей?

– Видимо, так.

– И вы полагаете, что Анакреон этого не понимает и не будет стараться укрепить свое независимое положение – естественно, игнорируя все угрожающие намеки Империи? Особенно при том, что Империя, очевидно, бессильна исполнить свои угрозы – иначе она никогда бы не допустила независимости Анакреона.

– Но тогда, – вмешался Сатт, – как мэр Хардин пояснит заверения лорда Дорвина о поддержке Империи? Они выглядели… – он пожал плечами. – Что ж, они выглядели весьма убедительно.

Хардин откинулся в кресле.

– Вы знаете, это и есть самое интересное во всей истории. Я признаюсь, что познакомившись с ним впервые, посчитал его милость совершенно законченным ослом; однако, как выяснилось, в действительности он опытный дипломат и очень умный человек. Я взял на себя смелость записать все его высказывания.

Последовало смятение, у Пиренна в ужасе отвисла челюсть.

– Ну и что? – спросил Хардин. – Я сознаю, что это было большое нарушение гостеприимства, которое не к лицу так называемым благородным господам. И если б его милость засек это, последствия могли быть неприятными, – но он этого не сделал, запись у меня, и баста. Я взял эту запись, снял с нее копию и тоже послал на анализ Холку.

– И где же итоги анализа? – сказал Лундин Крэст.

– Вот, – заметил Хардин, – это самое примечательное. Анализ в данном случае оказался особенно затруднителен. Когда Холк, после двух дней напряженной работы, смог удалить ничего не значащие выражения, пустую болтовню, бесполезные определения – короче, всю чепуху, – он обнаружил, что ничего не осталось. Выкипело все. За пять дней переговоров, господа, лорд Дорвин не сказал, черт подери, ничего конкретного, и сделал это так, что вы и не заметили. Вот заверения, полученные от вашей драгоценной Империи.

Если бы Хардин выложил на стол газовую гранату, он и то не смог бы вызвать большего смятения. Устало и терпеливо он ждал наступления спокойствия.

– Итак, – заключил он, – когда вы отослали угрозы – а это были именно угрозы – касательно действий Империи по отношению к Анакреону, вы просто рассердили монарха, которому все было известно лучше. Естественно, его \"я\" потребовало немедленных акций, и результатом этого явился ультиматум – что возвращает меня к первоначальному высказыванию. Мы имеем в запасе одну неделю; что же нам теперь делать?

– Кажется, – сказал Сатт, – у нас нет выбора: придется разрешить Анакреону создать на Терминусе военные базы.

– В этом я с вами согласен, – заметил Хардин, – но что мы сделаем, чтобы вышвырнуть их отсюда при первой же возможности?

Усы Йэйта Фулхэма задергались.

– Это звучит так, словно вы замышляете применить против них силу.

– Насилие, – последовал отпор, – есть последнее прибежище некомпетентных. Но я и в самом деле не собираюсь расстилать перед ними ковры и начищать до блеска лучшую мебель.

– Мне по-прежнему не нравится ваш подход, – настаивал Фулхэм. – Это опасное поведение; опасное тем более, что мы недавно заметили, как немалая часть населения вроде бы готова последовать вашим призывам. Я могу заявить вам, мэр Хардин, что Коллегия отнюдь не совсем слепа относительно ваших последних акций.

Почувствовав общую поддержку, он сделал паузу. Хардин пожал плечами. Фулхэм продолжал:

– Если вы собираетесь поджигательски настраивать город на акты насилия, то добьетесь лишь изощренного самоубийства, – и мы не намерены этого допустить. Наша политика имеет лишь один кардинальный принцип – Энциклопедию. То, что мы решим делать или не делать, будет обусловлено необходимостью сохранить Энциклопедию в безопасности.

– Тогда, – сказал Хардин, – вы приходите к выводу, что мы должны продолжать интенсивную кампанию ничегонеделания.

Пиренн заметил с горечью:

– Вы сами продемонстрировали, что Империя не может нам помочь; хотя я не понимаю, как и почему так получилось. Если компромисс необходим…

Хардин ощутил кошмарное состояние человека, бегущего изо всех сил в никуда.

– Это не компромисс! Неужели вы не понимаете, что этот вздор о военных базах является никчемной чепухой? Высокородный Родрик сказал нам, чего добивается Анакреон – полной аннексии и введения у нас их феодальной системы земельных поместий и крестьянско-аристократической экономики. То, что еще сохранилось от нашего блефа с атомной энергией, может заставить их действовать медленно, но тем не менее они будут действовать.

Он в негодовании поднялся, а за ним вскочили и остальные – кроме Джорда Фары.

И вот Джорд Фара заговорил:

– Все, пожалуйста, сядьте. Я думаю, мы зашли слишком далеко. Пожалуйста. Нет необходимости выглядеть столь разъяренным, мэр Хардин: никто из нас не изменник.

– Вы меня еще должны в этом убедить!

Фара мягко улыбнулся.

– Вы же сами знаете свое истинное мнение. Позвольте мне высказаться.

Его маленькие прищуренные глаза были полуприкрыты, а выдающийся вперед подбородок лоснился от пота.

– Нет нужды скрывать, что Коллегия пришла к следующему решению: истинная разгадка анакреонской проблемы лежит в том, что выяснится через шесть дней, когда откроется Свод.

– Это и есть ваш подход?

– Да.

– Мы, значит, должны сидеть сложа руки и только ждать в торжественном спокойствии и истинной вере того deus ex machina, который выскочит из Свода?

– Если убрать вашу эмоциональную фразеологию, то смысл моих слов именно в этом.

– Какой откровенный эскапизм! Поистине, доктор Фара, подобные глупости поражают лишь гениев. Меньший ум был бы неспособен на них.

Фара снисходительно улыбнулся.

– Ваш вкус в эпиграммах, Хардин, изумителен, но здесь он не к месту. И, кстати, я думаю, что вы помните мои рассуждения насчет Свода, высказанные недели три назад.

– Да, я их помню. Я не отрицаю, что с точки зрения чисто дедуктивной логики они были чем угодно, но не глупостью. Вы сказали – остановите меня, если я ошибусь, – что Хари Селдон был величайшим психологом Галактики; что, следовательно, он мог предвидеть именно то незавидное положение, в котором мы сейчас пребываем; что, следовательно, он соорудил Свод как метод для указания нам выхода из него.

– Суть вы уловили.

– Удивит ли вас, если я скажу, что в последние недели я много размышлял над этим?

– Очень лестно. И с каким же результатом?

– С тем результатом, которого невозможно достичь чистой дедукцией. Вновь необходима толика здравого смысла.

– Например?

– Например, если он предвидел Анакреонскую смуту, отчего же он не разместил нас на какой-нибудь другой планете поближе к центру Галактики? Хорошо известно, что Селдон подтолкнул Комиссионеров Трантора к приказу основать Установление на Терминусе. Но почему он так сделал? Зачем вообще нужно было помещать нас сюда, если он мог заранее предвидеть разрыв коммуникаций, нашу изоляцию от Галактики, угрозы соседей – и нашу беспомощность ввиду отсутствия металлов на Терминусе? Это самое основное! Или, коль он все это предвидел, зачем не предупредил заранее первых поселенцев, чтобы те успели подготовиться, а не ждать, пока одна нога окажется над пропастью? И не забудьте еще вот о чем. Раз он мог тогда видеть проблему, мы ее с той же ясностью видим сейчас. Следовательно, если он мог тогда предвидеть решение, то и мы должны быть в состоянии увидеть его сейчас. В конце концов Селдон не волшебник. Для решения нашей дилеммы нет никаких скрытых ходов, которые он мог бы видеть, а мы – нет.

– Но, Хардин, – напомнил Фара, – мы их не видим!

– А вы и не пытались. Вы ни разу не пытались. Сперва вы отказывались вообще признать существование угрозы! Затем вы стали уповать на абсолютно слепую веру в Императора! Теперь вы перенесли ее на Хари Селдона. Все время вы опираетесь на авторитеты былого – и никогда на себя.

Его кулаки судорожно сжались.

– Это просто больное поведение – условный рефлекс, который всякий раз уводит в сторону независимость вашего мышления, как только возникает вопрос возражения авторитетам. Вы даже в мыслях не сомневаетесь, что Император могущественнее вас, или что Хари Селдон – мудрее. Разве вы не видите, что это ошибка?

Почему-то ему никто не осмелился возразить. Хардин продолжал:

– Речь идет не только о вас. Вся Галактика такова. Пиренн слышал рассуждения лорда Дорвина о научных исследованиях. Лорд Дорвин полагал, будто можно сделаться хорошим археологом, прочитав все книги, написанные на эту тему людьми, уже много столетий лежащими в могиле. Он считал также, что способ разрешения археологических загадок заключается в сравнении противоречащих друг другу авторитетных мнений. А Пиренн слушал и не возражал. Разве вы не понимаете, что здесь что-то не так?

Снова почти умоляющие нотки в его голосе. И снова ответа нет. Он говорил дальше:

– Половина Терминуса столь же никчемна, как и вы, друзья мои. Мы сидим здесь и считаем Энциклопедию чем-то самым-самым важным на свете. Мы полагаем, что венец науки – это классификация фактов из прошлого. Это важно, но разве не следует делать работу дальше? Мы отступаем и забываем, неужели вы этого не замечаете? Здесь, на Периферии, атомная энергия утеряна. На Гамме Андромеды из-за плохого ремонта расплавилась атомная станция, а Канцлер Империи жалуется, что не хватает техников-атомщиков. И каков же вывод? Обучить новых? Ни в коем случае. Вместо этого принимается решение ограничить использование атомной энергии.

И в третий раз:

– Не видите? Это идет по всей Галактике. Это обожествление прошлого. Это застой, это упадок!

Он переводил взгляд с одного собеседника на другого, а они пристально смотрели на него.

Первым пришел в себя Фара.

– Ладно, мистическая философия нам сейчас не поможет. Будем говорить конкретно. Отрицаете ли вы, что Хари Селдон легко мог выяснить тенденции нашей будущей истории обычными психологическими методами?

– Нет, конечно нет, – воскликнул Хардин. – Но нам не следует полагаться на его решение. В лучшем случае он может указать проблему, но если решение вообще существует, мы должны будем найти его сами. Он не может сделать это за нас.

Внезапно заговорил Фулхэм:

– Что вы имеете в виду – указать проблему? Мы знаем, в чем проблема.

Хардин накинулся на него:

– Вы думаете, что знаете? Вы думаете, что Анакреон – это все, о чем Хари Селдон мог беспокоиться? Я не согласен! Я говорю вам, что пока никто из вас не имеет ни малейшего представления о происходящем в действительности.

– А вы имеете? – враждебно поинтересовался Пиренн.

– Думаю, что да!

Хардин вскочил и оттолкнул свое кресло. Взгляд его был тверд и холоден.

– Говорю вам со всей возможной определенностью: ситуация пахнет плохо; здесь творится нечто покруче, нежели все, о чем мы до сих пор говорили. Спросите себя сами: почему среди первопоселенцев Установления не оказалось ни одного первоклассного психолога, за исключением Бора Алурина? А он тщательно воздерживался от того, чтобы преподать своим ученикам нечто большее, чем самые необходимые основы.

После короткого молчания Фара сказал:

– Прекрасно. Но почему?

– Возможно, потому, что психолог мог бы смекнуть, в чем тут дело – и притом слишком быстро для замыслов Хари Селдона. А так мы спотыкаемся, нащупывая в лучшем случае лишь туманные намеки на истину. И это именно то, чего хотел Хари Селдон.

Он сухо рассмеялся.

– Всего хорошего, господа!

И, расправив плечи, вышел из комнаты.

6.

Мэр Хардин жевал кончик сигары. Сигара потухла, но он не замечал этого. Он не спал предыдущей ночью и имел все основания думать, что не заснет и в следующую. В его глазах затаилась усталость.

– И это охватывает все? – спросил он.

– Думаю, что да, – Йохан Ли подпер подбородок рукой. – Как вам нравится?

– Неплохо. Это все надо делать нахально, понимаешь. То есть, не колеблясь; нельзя давать им время перехватить ситуацию. Начав приказывать, надо вести себя так, словно ты рожден для этого, и все будут повиноваться просто по привычке. Вот суть переворота.

– Если Коллегия останется в нерешительности хотя бы…

– Коллегия? Ее можно не брать в расчет. С завтрашнего дня ее влияние на дела Терминуса не будет стоить и ржавой полукредитки.

Ли медленно кивнул.

– И все же странно, что они до сих пор ничего не сделали, чтобы остановить нас. Вы говорите, будто они кое о чем догадываются.

– Фара натолкнулся на краешек. Иногда он заставляет меня нервничать. А Пиренн подозревает меня еще с момента моего избрания. Но, видишь ли, они никогда не имели способности распознавать, что именно происходит. Все их воспитание – авторитарное. Они уверены, что Император всемогущ именно потому, что он Император. И они уверены, что Коллегия Попечителей, просто в силу того, что она – Коллегия Попечителей, действующая именем Императора, не может оказаться в положении, когда приказы будет отдавать не она. Их неспособность осознать возможность мятежа является нашим лучшим союзником.

Он тяжело поднялся с кресла и подошел к водоохладителю.

– Они неплохие люди, Ли, когда пристанут к своей Энциклопедии – и мы проследим, чтобы они цеплялись за нее и в будущем. Но они безнадежно некомпетентны, когда дело доходит до управления Терминусом. Теперь иди и раскручивай дело. Я хочу побыть один.

Он сел в углу своего стола и уставился на чашку воды.

О космос! Если бы его самоуверенный вид действительно соответствовал тому, что он чувствовал! Анакреонцы должны были высадиться через двое суток, а он мог действовать лишь на основе набора догадок и наблюдений относительно того, к чему вел дело Хари Селдон последние пятьдесят лет. По правде говоря, он даже не был настоящим психологом – просто едва обученным неумехой, старающимся предугадать планы величайшего ума столетия.

А если Фара был прав; если Анакреоном и ограничиваются все проблемы, предвиденные Хари Селдоном; если Энциклопедия и есть все, что он хотел сохранить – тогда какой смысл в государственном перевороте?

Он пожал плечами и допил свою воду.

7.

Свод был обставлен креслами в количестве куда больше шести, словно ожидалось множество гостей. Хардин задумчиво отметил это и устало присел в углу – по возможности подальше от остальных пяти присутствующих.

Члены Коллегии, видимо, не протестовали против такого размещения. Они шепотом переговаривались между собой, но шепот скоро превратился в свистящие односложные звуки, которые быстро сошли на нет. Разве что Джорд Фара казался более или менее спокойным. Он извлек часы и мрачно уставился на них.

Хардин взглянул на собственные часы, а затем – на совершенно пустой стеклянный куб, который занимал половину помещения. Он являлся единственной необычной вещью в комнате; в остальном не было и намека на то, что компьютер где-то отсчитывает последние мгновения времени вплоть до момента, когда заструится мюонный пучок, замкнется контакт и…

Свет померк!

Он не выключился совсем, но потускнел с такой стремительностью, что Хардин подскочил. Он изумленно поднял глаза на потолочные лампы, а когда опустил их, стеклянный куб уже не был пуст.

Там появилась фигура человека, сидящего в кресле-каталке!

Несколько мгновений этот человек, ничего не говоря вслух, вертел в руках книгу, которая до того в закрытом виде лежала у него на коленях. Затем он улыбнулся, и лицо его словно ожило.

– Я Хари Селдон, – сказал он.

Голос был старый и мягкий.

Хардин почти приподнялся, чтобы поздороваться и еле успел удержаться.

Голос продолжал в тоне обычной беседы:

– Как видите, я прикован к этому креслу и не могу встать, чтобы приветствовать вас. Несколько месяцев назад – в мое время – ваши деды направились на Терминус, а вскоре меня постиг, весьма некстати, паралич. Я не могу видеть вас, как вы понимаете, так что не могу и приветствовать вас должным образом. Я даже не знаю, сколько вас тут, так что можете вести себя без церемоний. Если кто-то стоит – садитесь, пожалуйста; курите, если желаете, я не возражаю, – последовал мягкий смешок. – Да и зачем? На деле меня тут нет.

Хардин почти автоматически полез за сигарой, но передумал.

Хари Селдон отложил свою книгу – как бы на невидимый стол, – и она исчезла, как только его пальцы отпустили ее. Он сказал:

– Прошло пятьдесят лет с тех пор, как было основано это Установление – пятьдесят лет, в течение которых члены Установления не имели представления, чем они занимаются. Это незнание было необходимо, однако теперь необходимость отпала. Для начала: Энциклопедическое Установление есть обман – и всегда было обманом!

Позади Хардина послышалась возня, прозвучала пара сдавленных восклицаний, но он не оборачивался.

Хари Селдон был, разумеется, невозмутим. Он продолжал:

– Это обман в том смысле, что ни меня, ни моих коллег не беспокоит, был ли опубликован хотя бы один том Энциклопедии. Он выполнил свою цель, ибо с его помощью мы добились у Императора имперской хартии, им мы завлекли сто тысяч человек, необходимых для нашего плана, и с его помощью мы смогли удержать их в занятости, пока события не сформируются, пока не будет слишком поздно, чтобы пойти на попятный.

Пятьдесят лет вы трудились над этим обманным проектом – нет нужды смягчать слова, – и вот путь к вашему возвращению отрезан; теперь у вас нет иного выбора, кроме как продолжать бесконечно более важный проект, который был и остается нашим настоящим планом.

Для этого мы поместили вас на такую планету и в такое время, чтобы за пятьдесят лет вы попали в положение, лишающее вас свободы действий. Отныне и на века путь, который вы должны избрать, неизбежен. Вы столкнетесь с рядом кризисов, как столкнулись сейчас с первым, и в каждом случае ваша свобода действий будет подобным же образом ограничиваться, так что вы будете принуждены идти по одному – и только одному – пути.

Именно этот путь разработан нашей психологией – и не без причины.

Веками Галактическая цивилизация клонилась к застою и упадку, хотя лишь немногие осознавали это. Но теперь, наконец, Периферия отделяется, и политическое единство Империи поколеблено. Где-то в только что истекших пятидесяти годах лежит та черта, которую проведут историки будущего и скажут: \"Вот начало Падения Галактической Империи\".

И они будут правы, хотя еще несколько веков вряд ли кому-либо удастся подметить это Падение.

А вслед за Падением придет неминуемое варварство, период, который, как говорит наша психоистория, продлится при обычных обстоятельствах тридцать тысяч лет. Мы не можем остановить Падение. Мы и не желаем этого: Имперская культура потеряла зрелость и ценность, которыми некогда обладала. Но мы можем сократить ожидаемый период Варварства до одной тысячи лет.

Все подробности этого сокращения мы не можем сообщить вам: так же, как мы не могли сказать вам всю правду об Установлении пятьдесят лет назад. Знай вы эти подробности – и наш план мог бы провалиться, ибо тогда знание расширило бы вашу свободу действий и число дополнительно внесенных переменных превысило бы способности нашей психологии.

Но вы их не узнаете, ибо на Терминусе нет психологов и никогда не было, кроме Алурина – а он был одним из нас.

Но вот что я могу вам сообщить: Терминус и его собрат – Установление на другом конце Галактики, – являются ростками Ренессанса и будущими основателями Второй Галактической Империи. И как раз нынешний кризис направит Терминус к этой вершине.

Это, кстати, очень прямолинейный кризис, куда проще многих из тех, что еще впереди. Сводя все к основам, его смысл можно определить так: вы – планета, внезапно отрезанная от цивилизованных центров Галактики, находящаяся под угрозой более сильных соседей. Вы – маленький мир ученых, окруженный обширной и быстро раздвигающейся территорией варварства. Вы – островок атомной энергии в растущем океане примитивных сил и, тем не менее, беспомощны ввиду недостатка металлов.

Итак, вы видите, что стоите перед суровой необходимостью, и вам надо действовать. Что именно делать? Решение вашей дилеммы конечно же, очевидно!

…Образ Хари Селдона потянулся куда-то в пустоту, и в его руке снова оказалась книга. Он открыл ее и сказал:

– Каким бы извилистым путем ни шла ваша будущая история, вечно внушайте вашим потомкам, что дорога проложена, и что в конце ее лежит новая, великая Империя!

Он опустил взор на книгу и исчез в небытие, а свет разгорелся вновь.

Хардин увидел, что Пиренн стоит перед ним. Взгляд его был трагичен, губы дрожали. Голос председателя был тверд, но бесцветен:

– Видимо, вы были правы. Если вы сегодня вечером к шести встретитесь с нами, Коллегия обсудит с вами дальнейшие шаги.

Они все по очереди пожали ему руку и ушли; и Хардин улыбнулся сам себе. Они восприняли все происшедшее необыкновенно серьезно; ибо они были в достаточной степени учеными, чтобы признать свою ошибку – но для них было уже слишком поздно.

Он взглянул на часы. К этому времени все закончилось. Всем уже заправляют люди Ли, и Коллегия более не будет отдавать приказы.

Завтра совершат посадку первые звездолеты Анакреона, но и тут все в порядке. Через шесть месяцев и они перестанут приказывать.

В сущности, как сказал Хари Селдон и как догадался Сальвор Хардин еще с того дня, когда Ансельм-от-Родрик впервые проговорился об отсутствии атомной энергии у Анакреона – решение этого первого кризиса было очевидным.

Очевидным, черт возьми!



Часть III. М Э Р Ы



1.

ЧЕТЫРЕ КОРОЛЕВСТВА – Название, данное тем частям Анакреонской провинции, которые отпали от Первой Империи в начальные годы Эры Установления, образовав недолговечные независимые королевства. Крупнейшим и наиболее могущественным из них был сам Анакреон, занимавший область…

…Наиболее примечательной стороной истории Четырех Королевств является, без сомнения, странная общественная структура, временно навязанная им в правление администрации Сальвора Хардина…

ENCYCLOPEDIA GALACTICA

Депутация!

Сальвор Хардин предвидел ее появление, и предчувствие это его явно беспокоило.

Йохан Ли советовал принять крайние меры.

– Мне кажется, Хардин, – сказал он, – что нам не следует терять времени. Они не смогут ничего предпринять до следующих выборов – во всяком случае, законно, – и это дает нам год. Ты должен вымести их поганой метлой.

Хардин поджал губы.

– Ли, ты никогда не научишься. За сорок лет, что я знаю тебя, ты так и не освоил тонкого умения прокрадываться в обход.

– Это не мой метод борьбы, – буркнул Ли.

– Да, я это знаю. Думаю, что именно поэтому ты – единственный человек, которому я доверяю, – он остановился и потянулся за сигарой. – С тех пор как мы, давным-давно, состряпали наш удар против Энциклопедистов, мы прошли долгий путь, Ли. Я старею. Шестьдесят два. Задумывался ли ты когда-нибудь, как быстро пролетели эти годы?

Ли фыркнул.

– Я-то не чувствую себя старым, а мне шестьдесят шесть.

– Да, но я не обладаю твоим пищеварением.

Хардин лениво посасывал сигару. Он давно уже бросил мечтать о мягком уэганском табаке времен своей молодости. Дни, когда планета Терминус имела связь со всеми концами Галактической Империи, были забыты – подобно всем Старым Добрым Временам. Скорое забвение ждало и самое Галактическую Империю. Интересно, кто был новым Императором, – да и есть ли вообще новый Император вместе с Империей? О Космос! Уже тридцать лет с разрывом коммуникаций здесь, на краю Галактики, вся вселенная для Терминуса заключалась в нем самом и в четырех окружающих его королевствах.

Как пало величие! Королевства! В старые времена они были префектурами и являлись частями одной провинции, которая, в свою очередь, служила частью сектора, который, в свою очередь, был частью квадранта, который, в свою очередь, был частью всеобъемлющей Галактической Империи. А теперь, когда Империя утеряла контроль над удаленными краями Галактики, эти осколки из нескольких планет стали королевствами – с опереточными королями и дворянами, кукольными, бессмысленными войнами, с патетической жизнью среди развалин.

Цивилизация в упадке. Атомная энергия забыта. Наука вырождалась в мифологию – пока не вступило в игру Установление. Установление, которое именно с этой целью основал здесь, на Терминусе, Хари Селдон.

Голос стоявшего у окна Ли вторгся в раздумья Хардина.

– Они прибыли, – сказал он, – да еще на мобиле последней конструкции, щенки.

Сделав несколько неуверенных шагов к двери, он обернулся к Хардину.

Хардин улыбнулся и жестом поманил его.

– Я дал указание привести их сюда.

– Сюда! Для чего? Ты делаешь их слишком важными персонами.

– Зачем проходить через все церемонии официальной аудиенции у мэра? Я становлюсь слишком стар для бюрократических игр. А кроме того, лесть полезна в общении с молодежью – особенно когда она ни к чему тебя не обязывает, – он подмигнул. – Садись, Ли, и оказывай мне моральную поддержку. С этим молодым Сермаком она мне понадобится.

– Этот тип, Сермак, – веско сказал Ли, – опасен. Он имеет последователей, Хардин, так что его нельзя недооценивать.

– Разве я когда-нибудь недооценивал людей?

– Что ж, тогда арестуй его. Потом ты сможешь обвинить его в чем-нибудь.

Этот совет Хардин пропустил мимо ушей.

– Вот они, Ли.

В ответ на сигнал он надавил педаль под столом, и дверь скользнула в сторону.

Гуськом вошли все четверо членов депутации, и Хардин вежливо указал жестом на кресла, полукругом расставленные перед его столом. Гости поклонились, ожидая, пока мэр заговорит первым.

Хардин щелчком открыл затейливо украшенную серебряную крышку ящичка для сигар, некогда принадлежавшего Джорду Фаре из старой Попечительской Коллегии времен давно забытых Энциклопедистов. То было настоящее имперское изделие с Сантанни, но сигары, содержавшиеся внутри, были местного производства. Со степенной торжественностью четверо депутатов взяли сигары и с такой же ритуальной важностью закурили.

Вторым справа сидел Сеф Сермак, самый молодой среди этой молодежи – и наиболее примечательный, с тщательно подстриженными светлыми топорщащимися усами и запавшими глазами неопределенного цвета. Остальных троих Хардин почти сразу выбросил из головы: на их лицах была написана заурядность. Он сконцентрировал внимание именно на Сермаке, том самом Сермаке, который уже успел за первый срок пребывания в Городском Совете не раз перевернуть это почтенное сборище вверх ногами, – и именно к Сермаку он обратился, сказав:

– Мне особенно захотелось повидаться с вами, советник, после вашей превосходной речи в прошлом месяце. Ваша атака на внешнюю политику правительства была весьма умелой.

В глазах Сермака заблестели огоньки.

– Вы оказываете мне честь. Не знаю, была ли атака удачной или нет, но она, несомненно, являлась оправданной.

– Возможно! А впрочем, оставайтесь при своем мнении. И все же вы очень молоды.

Последовал сухой ответ:

– Этим недостатком в определенный период жизни обладает большинство людей. Вы стали мэром города, когда были на два года моложе, нежели я сейчас.

Хардин улыбнулся про себя. Этого молокососа голыми руками не возьмешь. Он сказал:

– Я полагаю, что вы явились ко мне по поводу той же внешней политики, которая так беспокоит вас в Зале Совета. Вы будете говорить от имени ваших троих коллег или же мне следует выслушать каждого из вас по отдельности?

Четверо молодых людей быстро переглянулись. Сермак мрачно заявил:

– Я говорю от имени народа Терминуса – народа, отнюдь не представленного должным образом в том сборище штамповщиков законов, которое именуется Советом.

– Понятно. В таком случае – говорите!

– Все сводится к следующему, господин мэр. Мы недовольны…

– Говоря \"мы\", вы имеете в виду народ, не так ли?

Сермак враждебно глянул на него, чувствуя подвох, и холодно ответил:

– Я уверен, что мои взгляды отражают мнение большинства избирателей Терминуса. Это вас удовлетворяет?

– Такие утверждения лучше не приводить бездоказательно. Впрочем, продолжайте. Вы недовольны?..

– Да, недовольны политикой, которая в течение тридцати лет делает Терминус беззащитным против неизбежного нападения извне.

– Понятно. И, следовательно?.. Продолжайте, продолжайте.

– Как приятно, что вы обо всем догадываетесь. И, следовательно, мы формируем новую политическую партию – ту, что будет защищать сиюминутные интересы Терминуса, а не \"мистически явленное предначертание\" грядущей Империи. Мы собираемся выкинуть вас и вашу слюнтяйскую клику миротворцев из мэрии – и поскорее.

– Если?.. Ведь всегда бывает \"если\", знаете ли.

– В данном случае все очень просто: если вы не уйдете в отставку сейчас же. Я не прошу вас сменить политику – я совершенно не доверяю вам. Ваши обещания ничего не стоят. Полная отставка – вот все, на что мы согласны.

– Понятно, – Хардин скрестил ноги и откинулся в кресле, поставив его на две задние ножки. – Это и есть ваш ультиматум. Приятно, что вы предупредили меня. Но, видите ли, мне кажется, что я его проигнорирую.

– Не думайте, что это предупреждение, господин мэр. Это – объявление о принципах и действиях. Новая партия уже организована и завтра начнет действовать официально. Для компромиссов нет ни места, ни желания и, честно говоря, лишь наше уважение к вашим заслугам перед городом подвинуло нас предложить вам простой выход. Я не думал, что вы его примете, но совесть моя чиста. Следующие выборы будут более убедительным и совершенно неотразимым напоминанием о необходимости отставки.

Он поднялся и жестом пригласил остальных.

Хардин поднял руку.

– Постойте! Садитесь!

Сеф Сермак уселся снова – с чуть-чуть излишней поспешностью, и Хардин мысленно усмехнулся. Невзирая на сказанное, тот, очевидно, ждал какого-нибудь предложения.

– В каком именно смысле вы хотите изменения нашей внешней политики? Хотите ли вы, чтобы мы напали на Четыре Королевства – прямо сейчас и на все четыре одновременно?

– Такого я не предлагал, господин мэр. Наше требование заключается просто в немедленном прекращении политики умиротворения. Ваша администрация все время вела политику научной помощи Королевствам. Вы дали им атомную энергию. Вы помогли перестроить энергостанции на их территории. Вы основали медицинские клиники, химические лаборатории и фабрики.

– И что же? Каковы ваши возражения?

– Вы сделали это лишь для того, чтобы удержать их от нападения на нас. Со всеми этими подкупами вы сваляли дурака в колоссальном шантаже, в ходе которого вы допустили полное истощение Терминуса; в итоге мы можем рассчитывать лишь на милость этих варваров.

– Каким же образом?

– Поскольку вы дали им энергию, оружие, обслуживали корабли их военных флотов, они стали теперь безмерно сильнее, чем были тридцать лет назад. Их запросы растут, и со своим новым оружием они в конце концов разом удовлетворят все свои потребности насильственной аннексией Терминуса. Разве не так обычно кончается шантаж?

– И каково ваше средство?

– Прекратите подкуп немедленно, пока вы еще в состоянии. Затрачивайте ваши усилия на укрепление самого Терминуса – и атакуйте первыми!

Хардин рассматривал светлые усики молодого человека с почти болезненным интересом. Сермак был уверен в себе – иначе не говорил бы так откровенно. Нет сомнения, его высказывания были отражением мнения весьма большой части населения, весьма большой.

Но голос Хардина не выдавал слегка потревоженного течения мыслей; он был почти небрежен.

– Вы кончили?

– Пока.

– Что ж, тогда… вы заметили вставленное в рамочку изречение, висящее на стене позади меня? Если заметили, прочтите вслух!

Губы Сермака скривились.

– Оно гласит: \"Насилие – последнее прибежище некомпетентных\". Это доктрина стариков, господин мэр.

– Я применял ее, будучи молодым человеком, господин советник – и с успехом. В те времена вы, правда, были заняты своим рождением на свет, но, возможно, вы хоть что-нибудь читали об этом в школе.

Он пристально поглядел на Сермака и продолжал размеренным тоном:

– Когда Хари Селдон основал здесь Установление, предлогом для него явилось создание великой Энциклопедии, и пятьдесят лет мы следовали за этим блуждающим огоньком, пока не выяснили, чего он в самом деле добивался. К тому времени было уже почти слишком поздно. Когда распались коммуникации с центральными областями старой Империи, мы оказались миром ученых, собранных в одном городе, не имеющим промышленности, окруженным свежеиспеченными королевствами – враждебными и в высшей степени варварскими. Мы были крошечным островком атомной энергии в этом океане варварства – и бесконечно ценным призом. Анакреон – тогда, как и ныне, наиболее могущественное из Четырех Королевств, – потребовал создания – и позже в самом деле основал ее – военной базы на Терминусе, и тогдашние правители города, Энциклопедисты, прекрасно понимали, что это было лишь началом захвата всей планеты. Вот как обстояли дела, когда я… ээ… возглавил действующее правительство. Что бы сделали вы?

Сермак пожал плечами.

– Это академический вопрос. Конечно, мне известно, как именно вы поступили.

– И все же я повторю. Возможно, вы не улавливаете сути. Велико было искушение собрать все наши силы и ввязаться в схватку. Этот путь наиболее прост, кажется, что он удовлетворяет самолюбие, но почти всегда на деле он оказывается глупейшим. Вот вы бы поступили так, с вашими разговорами о том, чтобы \"атаковать первыми\". Вместо этого я посетил три прочих королевства, одно за другим; и указал каждому из них, что допустить, чтобы секрет атомной энергии попал в лапы Анакреону – означает скорейшим образом перерезать себе глотку; и аккуратно намекнул, чтобы они сделали одну очевидную вещь. И все. Месяц спустя после высадки сил Анакреона на Терминусе их король получил объединенный ультиматум от трех соседей. Через неделю на Терминусе не осталось ни одного анакреонца. А теперь скажите мне, была ли нужда в насилии?

Молодой советник задумчиво разглядывал окурок своей сигары и, наконец, швырнул его в воронку сжигателя.

– Я не вижу здесь аналогии. Инсулин вылечит диабетика без применения ножа, но аппендицит требует операции. Вы не можете изменить что-либо. Когда провалились все прочие варианты, что остается кроме, как вы выразились, последнего прибежища? Это ваша вина, что мы вынуждены так поступить.

– Моя? Ах да, опять моя политика умиротворения. Вы, видимо, все еще не ухватили сути фундаментальных требований нашего положения. С уходом анакреонцев наши проблемы не кончились. Они только начались. Четыре Королевства стали враждебны нам более чем когда-либо, поскольку каждое жаждало атомной энергии – и лишь страх перед остальными удерживал каждое из них от того, чтобы вцепиться нам в глотку. Мы балансировали на кончике острейшего меча, и малейший наклон в любую сторону… Если бы, к примеру, одно из королевств стало слишком сильным; или если бы два из них образовали коалицию… Вы понимаете?

– Без сомнения. Тогда-то и надо было начинать всеобъемлющую подготовку к войне.

– Напротив. Надо было вести дело к всеобъемлющему предотвращению войны. Я играл, противопоставляя одних другим. Я помогал по очереди каждому. Я предложил им науку, торговлю, обучение, научную медицину. Я добился, чтобы Терминус представлял для них ценность в качестве цветущей планеты, а не в качестве военной добычи. Эта политика работала тридцать лет.

– Да, но вы были вынуждены окружить эти научные дары самым откровенным маскарадом. Вы превратили их наполовину в религию, наполовину в галиматью. Вы соорудили иерархию жрецов и сложный, бессмысленный ритуал.

Хардин нахмурился.

– Ну и что из того? На мой взгляд, это вообще не имеет отношения к делу. Сперва я начал в таком духе, поскольку варвары глядели на нашу науку как на разновидность волшебной магии, и проще всего оказалось заставить их принять ее именно на этой основе. Жречество образовалось само собой, а если мы и помогали этому, то лишь шли по пути наименьшего сопротивления. Это несерьезно.

– Но эти жрецы состоят при энергостанциях. А это серьезно.

– Это так, но обучали их мы. Их познания являются чисто эмпирическими, и они твердо верят в окружающий их маскарад.

– А если один из них пробьется через ритуалы и будет обладать дарованием, достаточным, чтобы отринуть эмпирику? Что тогда помешает ему изучить подлинные методы и продать их наиболее подходящему покупателю? Какую цену тогда мы будем иметь для Королевств?

– Шансов на это мало, Сермак. Вы судите поверхностно. Лучшие люди со всех планет Королевств каждый год посылаются сюда, на Установление, и обучаются жречеству. А лучшие из них остаются здесь, как исследователи. Если вы думаете, что отбывающие, не имея практически никаких знаний об основах науки или, что еще хуже, обладая искаженными знаниями, преподаваемыми жрецам, смогут пробить преграды к атомной энергии, к электронике, к теории гипердвигателей – то вы судите о науке очень романтично и очень глупо. Чтобы зайти так далеко, нужно иметь настоящие мозги и готовиться всю жизнь.