– Что будем делать? – спрашиваю я. – Мы вообще должны что-то предпринимать? Или бросим ее обратно в воду и забудем?

Марк смотрит на часы. Вечереет, через каких-то полчаса или около того зайдет солнце, а нам еще сорок пять минут ходу до острова. Чего хорошего – оказаться посреди океана, когда стемнеет?

– Надо возвращаться. Я запишу координаты, а сумку возьмем с собой. Передадим властям или что-нибудь придумаем. Ладно, Эрин? Сообщим, кому полагается. Что бы здесь ни произошло.

Он находит в ящике под сиденьем блокнот и карандаш и записывает координаты места по GPS.

Я, уставившись на бумаги в воде, пытаюсь отыскать хоть какой-то намек на разгадку, однако вокруг только хорошо знакомая синева. Ничто больше не покачивается на воде, не подпрыгивает на волнах. Только бумага. Поворачиваюсь к Марку.

– Да, так и сделаем. Отнесем ее на стойку регистрации, пусть разбираются.

Я сажусь на место. Не наше дело. Просто кто-то все это выбросил.

Марк возвращается за штурвал, и мы пускаемся в дорогу. Спешим в отель, где ждет нас ужин. Сумка, проскользив по палубе, застревает под сиденьем.

Сворачиваюсь клубочком на подушках позади Марка, надеваю его джемпер и прячу замерзшие руки в рукава. Ветер раздувает волосы, и я закрываю глаза.

13. На следующий день

Воскресенье, 11 сентября



Мы вскакиваем с постели ни свет ни заря. После вчерашних нагрузок и приключений на свежем воздухе мы вырубились часов в десять, и я чувствую себя замечательно.

Вчера вечером, едва пришвартовавшись, мы сразу отнесли сумку на стойку регистрации, и Марк вручил ее портье. Мы объяснили, что нашли ее в воде, но о координатах и бумагах рассказывать не стали. Муж решил, что лучше поговорит потом с инструктором по дайвингу – возможно, тот что-то знает.

Сегодня мы завтракаем в ресторане главного корпуса: по воскресеньям завтрак в «Четырех сезонах» проходит в виде шведского стола. Чего здесь только нет: целые лобстеры, блинчики с сиропом, экзотические фрукты, полный английский завтрак[20], суши, радужный торт. Невообразимое изобилие. Еще один плюс физических нагрузок: я могу есть все, что пожелаю, не опасаясь испортить фигуру.

Нас ждет увлекательный день: прогулка на внедорожнике по джунглям главного острова, пеший подъем к священной пещере на горе Отеману, а по возвращении – воскресный ужин на пляже при свете факелов. Катер заберет нас с пристани сразу после завтрака. Инструктор по дайвингу так и не появился. Мне нужно заскочить в номер за рюкзаком и солнцезащитным кремом; я оставляю Марка в ресторане и спешу в бунгало.

Вначале я ее не замечаю.

А когда выхожу из ванной, то чуть не проглатываю зубную щетку. Вчерашняя сумка стоит рядом с кроватью, аккуратно прислоненная к стене. Кто-то принес ее в наш номер. Она подсохла. На черной ткани проступают белые следы соли. Замок все так же закрыт. Наверное, вчера служащие не поняли, что сказал Марк, и подумали, что сумка наша.

Я вспоминаю, как настойчиво она билась о борт нашего катера. Никогда бы не подумала, что могу испугаться сумки, а сейчас меня вдруг пробирает дрожь. Век живи, век учись.

Ладно, некогда, разберемся позже. Я заканчиваю чистить зубы, хватаю вещи и мчусь к пристани. Марку расскажу потом.

* * *

Короткая поездка на катере через лагуну, и мы загружаемся во внедорожник. Вместе с нами в машину садится еще одна молодая пара, Салли и Дэниэл. Мы отправляемся в путь. Я снимаю джунгли, краешек бокового зеркала, расплывчатые улыбающиеся лица; горячая черная кожа сидений липнет к ногам, пахнет прогретыми солнцем тропическими зарослями, ветерок гладит волоски на руке; джип скачет по ухабистой дороге; прохладный воздух смешивается с теплым.

Потом мы поднимаемся на гору по пешеходной тропе. В верхушках деревьев шумит ветер, под ногами шуршат камни и взлетает пыль, мы негромко переговариваемся, в ложбинку груди стекает пот, я тяжело дышу, глядя на маячащую впереди футболку Марка, потемневшую от пота.

К концу восхождения я устала и не чувствую ног, но очень довольна.

У Марка загорело лицо, и он неотразим: здоровый, спортивный. Не помню, когда видела его таким счастливым. Прежний Марк. Меня тянет к нему как магнитом. Так и хочется прикоснуться к его бронзовой коже. Когда мы мчимся на катере обратно в отель, я собственническим жестом закидываю ногу ему на колени.

Я рассказала ему о сумке, и он нашел, что это забавно – в духе комедийного сериала «Отель «Фолти Тауэрс». Мне, честно говоря, сериал никогда не нравился – слишком уж он груб, местами неоправданно. Хотя, возможно, именно это в нем и смешно. Не знаю. «Монти Пайтон» я люблю, но Клиз [21] должен быть посдержанней. В неразбавленном виде он невыносим.

Вернувшись домой, мы ныряем в постель, лениво занимаемся любовью и дремлем до заката.

Потом принимаем душ и одеваемся, Марк ведет меня на террасу и открывает бутылку шампанского. Ту самую, от Эдди. Марку я сказала, что подарок прислал Фред.

Он протягивает мне полный бокал, шипящий пузырьками. Вы знали, что качество шампанского можно определить по размеру пузырьков? Чем они мельче, тем лучше раскрывают аромат и вкус. Пузырьки углекислого газа подхватывают и переносят молекулы вкуса; чем их больше, тем изысканнее вкус шампанского. Мой бокал полон длинных ленточек крошечных, стремящихся ввысь пузырьков. Мы чокаемся.

– Женитьба на тебе – лучший выбор в моей жизни, – улыбается Марк. – Я хочу, чтобы ты знала, Эрин: я люблю тебя и буду заботиться о тебе, и как только мы вернемся домой, я найду другую работу, чтобы обеспечить нам достойную жизнь. Как тебе такой план?

– Замечательно, – с улыбкой отвечаю я и делаю глоток. Пузырьки щекочут губы и нос. Райское блаженство. Спасибо, Эдди.

– Что будем делать с… – Я киваю на дверь.

– Завтра я отнесу сумку в центр дайвинга и передам инструктору координаты того места. Он разберется. Или мы опять найдем ее в номере! Одно из двух, – смеется он.

На той стороне лагуны начинает играть музыка.

Воскресные ужины проходят на пляже в сопровождении традиционного полинезийского шоу. Я сказала Марку, что мне это напоминает модную в восьмидесятые годы традицию загородного отдыха в деревенских гостиницах.

– Мы в отеле «Четыре сезона», – напомнил мне он, – и нас ждет пятизвездочный ужин с тремя переменами роскошных блюд на освещенном факелами тропическом пляже с традиционными полинезийскими водными барабанами и танцами с огнем.

– Ну да, там тоже устраивали представления за ужином, – упираюсь я, – разве нет?

* * *

Нас усаживают за столик на песке, у самой кромки воды. Кроме нас здесь всего десять других пар. Вдоль пляжа расставлены свечи и пылающие факелы. Мы машем паре, с которой познакомились во время сегодняшней прогулки, Дэниэлу и Салли. Они улыбаются и машут в ответ. Все расслаблены и счастливы. Воздух благоухает таитянской гарденией и костром.

Мы пьем шампанское и говорим о будущем: что сделаем, когда вернемся домой. Я рассказываю Марку об Алексе: как она планирует забеременеть, о Холли, обо всем. Помалкиваю только об Эдди с его подарком. Муж увлеченно слушает. Занятый своими проблемами, он словно забыл, что я продолжала жить своей жизнью, теперь же ему интересно. Он удивляется, зачем выпускают таких, как Холли. Спрашивает, не сожалеет ли о собственном поступке Алекса. Мы продолжаем беседу за десертом и кофе, а потом смотрим шоу.

Полинезийские танцоры, мужчины и женщины в национальных костюмах, кувыркаются и крутят сальто на песке, держа в бронзовых руках или сжимая белыми зубами горящие факелы. Взлетают в воздух, ныряют в воду. Перкуссионисты стоят по колено в волнах, стучат ладонями по плавучим барабанам и по воде.

Музыка нарастает и достигает апогея, волны на миг вспыхивают пламенем, белые огни лижут поверхность воды. Темнота разражается аплодисментами и восторженными криками.

Мы перемещаемся в бар и пьем коктейли. Танцуем, целуемся, тискаемся и пьем еще. Мы оказываемся самыми стойкими, но в конце концов решаем отправиться в постель и, спотыкаясь, бредем в свое бунгало.

И да, сумка нас там ждет. Я приношу из ванной маникюрные ножницы, и мы ее открываем.

14. Утерянный или сброшенный?

Понедельник, 12 сентября



Просыпаюсь я поздно. Марк спит мертвецким сном рядом со мной, в комнате стоит тяжелый дух перегара. Вчера мы рухнули в постель, забыв заказать завтрак и даже включить кондиционер.

У меня раскалывается голова, страшно хочется есть. Похоже, прошлым вечером мы еще что-то заказывали. Я осторожно скатываюсь с кровати и бреду к тележке.

Растаявшее мороженое и перевернутая бутылка шампанского в ведерке.

Сколько же мы выпили? Господи… Пересохший язык с трудом умещается во рту. Умираю с голода. Я принимаю ответственное решение и иду к телефону.

На полпути к цели мою ногу пронзает резкая боль, и я, потеряв равновесие, с размаху приземляюсь на плиточный пол.

Черт возьми! Как больно!

На своде стопы наливается красная капля. Черт. Я наступила на ножницы, которые меня укололи и выскочили из-под ноги. Капля превращается в кровавый ручеек, стекающий на пол. В висках пульсирует боль.

Пропади все пропадом! Я осторожно встаю и прыгаю на одной ноге к телефону. Трубку берут после второго гудка.

– Доброе утро. Можно заказать завтрак в номер, пожалуйста? Да. Два полных завтрака… да, яйца-пашот, кофе на двоих, булочки… да, ага. Апельсиновый сок тоже на двоих. А у вас есть пластырь?.. Ну, такой небольшой… Или аптечка какая-нибудь? Да, да! Ага, отлично. Да, хорошо. Спасибо.

Я кладу трубку и падаю обратно на кровать, пачкая кровью простыни.

Марк потягивается и издает протяжный стон.

– Двадцать минут, – бормочу я и тут же засыпаю.

Очнувшись, вижу Марка, который везет тележку с завтраком через комнату на террасу. По контрасту с загорелой кожей белый халат кажется еще белее. Я беру аптечку, которую принесли вместе с завтраком, и хромаю следом. Поверх белья на мне растянутая футболка на три размера больше, на ноге запеклась корка крови.

Мы едим молча, зачарованно уставившись на океан. Я возвращаюсь в номер за обезболивающим, заклеиваю ранку пластырем, добираюсь до ближайшего шезлонга и почти мгновенно засыпаю.

Проснувшись, обнаруживаю, что Марк расправил надо мной тент. Боже, как я его люблю. Я проверяю, как голова, осторожно кивая, затем покачивая ею в разные стороны. Да, определенно лучше. Гораздо лучше. Можно и душ принять. Хромаю обратно в номер. Марк смотрит по кабельному сериал «Планета Земля» и, когда я прохожу мимо, посылает мне воздушный поцелуй.

Прохладная вода стекает по лицу и волосам. Я втираю в волосы шампунь, наслаждаясь массажем. Вспоминаю прошлый вечер. Что мы делали, когда вернулись в номер? Мороженого в упор не помню. Ножницы – да, я принесла их, чтобы открыть сумку. А дальше – провал.

Заворачиваюсь в свежее полотенце и возвращаюсь к Марку.

– Мы ее открыли? – спрашиваю я, в глубине души надеясь, что нет.

Ведь если мы испортили сумку, то не сможем ее никому отдать. Марк морщится и водружает сумку на кровать. Дырка в ней имеется, хотя далеко мы вчера не продвинулись. Вот пьяные идиоты! Я замечаю на руке Марка два пластыря. Видимо, ножницами вчера орудовал он. Сажусь на кровать и осматриваю сумку. От дырки никакого проку. В нее даже палец не просунуть, чтобы расширить отверстие, и ничего не видно. Так старались, и нулевой результат.

– А мы еще можем отдать сумку? – спрашиваю я.

– Да, конечно. Скажем, что так и было. Кто знает, какой мы ее нашли.

Его, похоже, это совсем не беспокоит.

– Тогда, может, сделаем дырку побольше?

Я заглядываю Марку в глаза.

Он пожимает плечами и бросает мне ножницы со своей прикроватной тумбочки.

– Действуй, – говорит муж, возвращаясь к сериалу.

А мне почему-то становится страшно, сама не знаю почему. Наверное, мы не должны открывать сумку.

А если бы мы нашли кошелек? Естественное желание – открыть его и посмотреть, что внутри. Нельзя только брать себе его содержимое. Как иначе мы сможем вернуть сумку владельцам?

Уговорив себя, я начинаю вновь ковырять дырку ножницами, а через несколько минут вытаскиваю сумку на террасу, вспомнив, что видела на тележке с едой острый нож. Просовываю лезвие в уже проделанную дыру и начинаю пилить. Марк в бунгало включает душ.

Я пилю до тех пор, пока в дыру не проходит рука, затем тяну изо всех сил, и разрез наконец рвется: тррррррррррр! Я разворачиваюсь, чтобы обрадовать Марка. Вот досада: он в душе. Что делать, ждать?

Ну уж нет.

Я вываливаю содержимое сумки на деревянный настил, рассматриваю и недоверчиво моргаю. Проходит довольно много времени.

Надо позвать Марка, однако я не зову. Просто смотрю.

Четыре предмета. Самый объемный из них куда легче, чем можно предположить, глядя на его размер. Вот что удерживало сумку на плаву. Бумага. Плотно упакованная бумага. Вернее, бумажные деньги. Прозрачный вакуумный пакет с деньгами. Американские доллары. В пачках с маркировкой «$10 000». Деньги. Настоящие, реальные деньги. Очень много.

Мне становится нехорошо. Желудок подпрыгивает, и я несусь в ванную, но не успеваю добежать из-за резкой боли в ноге, и меня выворачивает прямо посреди комнаты. Я опускаюсь на четвереньки и, не в силах удержаться, блюю желчью, густой и жгучей. Так выглядит мой страх. В перерывах между позывами со стоном пытаюсь перевести дыхание.

Зря мы открыли сумку.

Я вытираю губы о простынь и с трудом поднимаюсь. Хромаю обратно на террасу и приседаю на корточки. Смотрю на деньги. Плотная вакуумная упаковка уберегла их от воды и удержала сумку на плаву.

Следующий предмет – небольшой пакет на молнии размером с мини-айпад, полный каких-то мелких стекляшек. Битое стекло? В пакетик попала соленая вода, он запотел, и я не могу рассмотреть, что внутри. Бегу обратно в номер и хватаю полотенце. Возвращаюсь и напрасно пытаюсь протереть пластик, запотевший изнутри. Я хватаю ножницы, аккуратно отрезаю уголок и вытряхиваю содержимое на полотенце.

О боже! Бриллианты! Ограненные камни сверкают в солнечном свете. Их много, даже не представляю сколько. Сто? Двести? Они невинно перемигиваются на солнце. В основном «принцессы» и «маркизы», но есть и «сердца», и «груши» [22]. Я неплохо разбираюсь в огранке, цветах и размерах бриллиантов. Выбирая камень для моего кольца, мы с Марком изучили этот вопрос. Я смотрю на кольцо, сияющее в солнечных лучах. Все камни примерно такого же размера, как мой, то есть по два карата. Господи! От вида сверкающих сокровищ перехватывает дыхание. Тут бриллиантов больше чем на миллион фунтов. Ничего себе! Офигеть!

– Марк! – не своим голосом верещу я и вскакиваю на ноги. – Марк! Марк, Марк!

Марк полуголый выбегает из ванной. Тычу рукой в кучку камней. Его взгляд следует за моим пальцем, но ему не видно из-за сумки.

– Осторожно, меня там стошнило! – предупреждаю я.

Он огибает лужу, смотрит на меня как на сумасшедшую и наконец выходит ко мне, на залитую солнцем террасу, совершенно сбитый с толку.

– Какого… – И тут его взгляд падает на полотенце с камнями. – Черт! Твою мать! Ого! Ни хрена себе! Боже!

Он смотрит на меня. Я читаю его лицо как открытую книгу.

– Боже…

* * *

Муж садится на корточки, вертит в руках пакет с деньгами. Поднимает взгляд.

– Тут не меньше миллиона. Пачки по десять тысяч, – блестя глазами, возбужденно говорит он.

Если честно, я тоже немного не в себе.

– Да, где-то так. А как насчет остального? – поспешно спрашиваю я, присев рядом.

Он трогает пальцем бриллианты на полотенце. Облизывает губы и щурится от солнца.

– По два карата? Как думаешь? – спрашивает он.

– Ага. Сколько камней?

– Трудно сказать. Навскидку – штук сто пятьдесят-двести.

– Согласна, – киваю я. – Плюс миллион?

– Может, больше. Нет, около того. Черт! – Он потирает щетину на подбородке. – Что там еще?

Я не знаю: пока не смотрела.

Марк берет в руку другой запаянный пакет из прозрачного пластика, сквозь подсохшие следы соли в нем виднеется флешка. Надежно запечатанная, защищенная от воды. Он аккуратно кладет ее рядом с камнями и деньгами и пристально смотрит на меня, прежде чем достать последний предмет.

Это жесткий пластиковый кейс с ручкой. Марк кладет его перед нами. Я понимаю, что внутри, раньше, чем он открывает защелки.

Темный металл в гнезде из плотного пенопласта. Пистолет. Я не знаю, что за модель: не разбираюсь в оружии. Как в современных фильмах, такого вида. Только этот – настоящий и лежит на настиле перед нами. И запасные патроны в новенькой картонной коробке рядом. Запечатанной. А еще – айфон. Пластиковый кейс наверняка герметичен, потому что внутри все сухое и, насколько понимаю, до сих пор в рабочем состоянии.

– Ладно. – Марк закрывает кейс. – Давай-ка зайдем.

Он запихивает деньги, флешку и кейс в разорванную сумку и ведет меня в бунгало. Я осторожно несу бриллианты в полотенце.

Марк задвигает стеклянную дверь и водружает сумку на кровать.

– Так, Эрин. Начнем сначала. Прежде всего надо вытереть эту дрянь, правильно? Убрать в номере и помыться. Потом поговорим, ладно?

Он смотрит на меня ободряющим взглядом и произносит это спокойно, ровно, как вчера, когда рассказывал об акулах. Он умеет успокоить, если хочет. Да, надо навести порядок.

Уборка не отнимает много времени. Я мою пол, щедро полив его дезинфицирующей жидкостью из аптечки, потом умываюсь, чищу зубы и беру себя в руки. Марк тоже не сидит без дела. Вывозит из номера тележку с остатками еды, стягивает с кровати простыни и ставит на нее сумку. Бриллианты он высыпал в стакан для виски. Марк входит в спальню с моим ноутбуком в руках.

– По-моему, нет смысла связываться с полицией, пока мы не узнаем, что, черт возьми, все это значит. Мне не улыбается провести остаток жизни в полинезийской тюрьме за контрабанду бриллиантов. Нужно узнать, ищет ли их кто-то. Правильно? И может ли выяснить, что они у нас. – Марк протягивает мне ноутбук. Насколько я понимаю, нам предстоят поиски информации. Расследования – мой конек. Мы садимся рядышком на кровать.

– Так, что нас интересует в новостях, как думаешь? Кораблекрушения? Сообщения о пропавших людях? Или неудачные ограбления? Что будем искать? – спрашиваю я, не зная, с чего начать.

Мои пальцы застывают над клавиатурой. Марк смотрит на сумку.

– Ну, у нас есть еще телефон.

Да, у нас есть телефон – то есть номер, может, даже электронная почта и письма, а значит, имя владельца.

– Думаешь, стоит проверить? Посмотреть, кому он принадлежит? – спрашиваю я.

– Пока нет. Подожди. Давай будем рассуждать логически. Мы сейчас нарушаем закон, Эрин? Сделали мы до сих пор что-то незаконное?

Откуда мне знать? Подозреваю, что мои моральные принципы всегда были строже, чем у Марка, но ненамного.

– Думаю, нет, – соображаю я. – Я разорвала сумку – хотела посмотреть, что внутри, надеясь узнать, кому она принадлежит. Это правда, и не поспоришь.

– Почему мы не отдали ее полиции или охране отеля?

– Мы отдали. Сразу же передали сумку персоналу отеля, а они вернули. Потом мы напились и решили, что разберемся сами. Это глупость, но не преступление.

Я киваю. Объяснение звучит вполне убедительно.

– А вот сейчас мы поступаем неправильно, – добавляю я. – Мы должны немедленно позвонить в полицию и все рассказать. Оружие и деньги – с подобным не шутят.

Я смотрю на распотрошенную сумку. Сквозь дыру виднеется угол пакета с деньгами. Миллион долларов. Перевожу взгляд на Марка.

– Секундочку, я кое-что вспомнила. Из фильма о норвежских рыбаках.

Быстро набираю поисковой запрос.

– В общих чертах, плавающие обломки и поднятые со дна обломки крушения, морской мусор – называй как хочешь, пусть хоть «сокровищами», – регулируются международным морским правом. Вот… послушай.

Я проматываю страницу и начинаю читать текст с сайта правительства Великобритании.

– «Сброшенный груз» – термин, используемый для описания предметов, сброшенных за борт для облегчения веса судна при угрозе кораблекрушения. «Утерянный груз» – термин, используемый для описания предметов, случайно оказавшихся за бортом при возникновении чрезвычайной ситуации». И так далее и тому подобное… Вот: «Лицо, нашедшее груз, должно сообщить о находке в течение двадцати восьми дней». Так, дальше… «Лицо, нашедшее груз и действовавшее в рамках закона, имеет право на обладание найденным, если владелец не заявит о своих правах». Ага. Нет, погоди. Черт! «Согласно Акту о торговом мореходстве от 1995 года, этот закон распространяется на все грузы, обнаруженные в территориальных водах Великобритании, включая двенадцатимильную зону». Здесь британские законы не имеют никакой силы. Я не знаю, чьи законы действуют в Полинезии, французские или американские.

Ищем дальше. Я стучу по клавиатуре. Марк молча смотрит на сумку.

– Вот! Министерство торговли США. «Сброшенный груз» и «утерянный груз» – термины, описывающие два разных типа морского мусора, связанного с судоходством. Сброшенный груз – предметы, целенаправленно скинутые за борт командой судна в аварийной ситуации, обычно с целью облегчить судно. Утерянный груз – предметы, которые не были сброшены за борт умышленно, а попали туда в результате кораблекрушения или аварии. С точки зрения международного морского права между этими терминами есть существенная разница».

Я поднимаю взгляд на Марка.

– «Утерянный груз может быть затребован изначальным владельцем, а выброшенный может быть объявлен собственностью нашедшего. Если выброшенный груз представляет ценность, нашедший может стать получателем прибыли посредством продажи найденных предметов».

Я умолкаю. Марк хмуро смотрит в окно, выходящее на лагуну, и наконец говорит:

– Значит, вопрос в том, утерянный это груз или сброшенный.

– Ага, – облизывая губы, киваю я.

Нужно отправиться туда и выяснить. Завтра же вернуться к бумажному пятну на воде и узнать, затонуло ли там какое-то судно. Одно дело, если владелец погиб во время шторма и потерял сумку. А если выбросил ее за борт и сбежал, то совсем другое.

Если там, под водой, подо всеми этими бумагами, ничего нет, то мы станем на два миллиона богаче.

– Если там произошло кораблекрушение, то мы просто вернем сумку на место и сообщим кому следует. А если там ничего нет… Если от сумки избавились, значит, все в порядке. Все будет хорошо, Марк.

Я подхожу к холодильнику и достаю бутылку ледяной воды. Сделав глоток, передаю бутылку Марку.

– Согласен? – спрашиваю я.

Он тоже отпивает воды, ерошит пальцами волосы.

– Да. Завтра вернемся туда.

15. Точка в море

Вторник, 13 сентября



Марк забивает координаты, и мы отправляемся в путь. Стоит отличный денек, вокруг, сколько хватает глаз, раскинулась бирюзовая голубизна.

Накануне вечером я гуглила новости о шторме и не обнаружила ни пропавшей яхты, ни людей. Зато кучи фотографий грозовых туч и согнутых ветром деревьев в лентах отдыхающих.

Пока мы несемся по волнам, я вспоминаю о корабле-призраке, который мы видели во время шторма. Он все время стоял на якоре, так ведь? Может, его владельцы вышли в море, когда разбушевался ураган? Но зачем плыть куда-то во время шторма? Никто в здравом уме не станет так поступать. У судов есть имена, их передвижения записываются в бортовых журналах, и если бы яхта пропала, мы бы наверняка узнали. А в интернете ничего нет. Ни единого пропавшего корабля.

Кого мы хотим обмануть? Сумка свалилась в море не с прогулочной яхты. Бумаги на воде, бриллианты, деньги в вакуумной упаковке, телефон, оружие… Кем бы ни были владельцы сумки, я сомневаюсь, что они горели желанием регистрировать маршрут и оставили подробный отчет о своих передвижениях, который позволил бы их найти.

Я подошла слишком близко к чему-то опасному. Пока не совсем понимаю, чего нам следует бояться, но чувствую неясную угрозу. Мое сознание будто разрывает изнутри. Всякое в жизни бывает. Могут же нам на голову свалиться ничейные деньги? Кто-то совершил ошибку, так почему бы нам не оставить найденное сокровище себе? Шальные деньги. Они так нам сейчас нужны!

Сегодня на дорогу уходит всего пятьдесят минут. Марк объясняет, что это объясняется приливным течением и дрейфом, однако я его почти не слушаю. Когда мы оказываемся на месте, обнаруживаем, что от бумажного круга не осталось и следа. Ни намека. На многие мили вокруг нет ничего, кроме воды. Если бы Марк не записал тогда координаты, мы ни за что не отыскали бы это место.

С тех пор как Марк предложил погрузиться и поискать следы крушения, я подсознательно жду чего-то ужасного. Мне страшно не хочется найти яхту. Очень, очень не хочется. Но дело не только в этом. Я изо всех сил отталкиваю мысль, что мы можем найти нечто другое. И даже не акул, рыскающих в воде, а кое-что похуже.

Марк чувствует мое напряжение. Одеваемся мы молча, он лишь подбадривает меня взглядом.

По его расчетам, глубина здесь около сорока метров, то есть на два метра больше, чем высота статуи Христа-Искупителя в Рио. Марк не забыл, что я могу погружаться только на двадцать метров, однако видимость сейчас идеальная – мы легко рассмотрим дно, не спускаясь на всю глубину.

Перед тем как войти в воду, Марк вновь предупреждает меня об акулах. Сегодня это неважно. Я смотрю в безоблачное небо, и его слова будто обтекают меня. Я дышу. Стараюсь успокоиться. Нам обоим не по себе, на сей раз не из-за акул.

В воде, когда мы проверяем снаряжение друг друга перед спуском, я замечаю, что дрожу. Марк хватает меня за руку и крепко прижимает ее к груди. Сердце начинает биться ровнее. Высокие волны раскачивают катер. Сегодня ветрено, но муж обещает, что под водой будет спокойно. Когда мы заканчиваем проверку, он вновь берет меня за руку.

– Послушай, Эрин, тебе не обязательно погружаться. Я могу спуститься один. Оставайся на катере, я вернусь минут через пятнадцать. Больше не потребуется, дорогая.

Он заправляет мне за ухо мокрую прядь волос.

– Нет, все нормально. Я в порядке, – улыбаюсь я. – Не бойся, справлюсь. Если не увижу собственными глазами, буду представлять самое худшее.

Я произношу это чужим, неестественным голосом.

Марк кивает, понимая, что, если я уперлась, возражать бесполезно.

Он надевает маску, дает сигнал о погружении и первым уходит под воду. Я надеваю свою – медленно, тщательно, стараясь, чтобы она как можно плотнее прилипла к коже. Сегодня я не имею права на ошибку. Глотаю напоследок чистого свежего воздуха и следую за Марком.

Вода гораздо прозрачнее, чем в прошлый раз. Кристально чистая голубизна. Голубизна в высоком разрешении. Марк ждет меня у самой поверхности, словно застывший кадр из программы о природе: живое существо, зависшее в океанской пустоте. Он дает сигнал к погружению. И мы плывем.

Погружаемся постепенно. Наверху сильное волнение, а здесь, под водой, царит зловещее спокойствие. При взгляде снизу катящиеся волны кажутся отлитыми из металла, особенно когда блестят на солнце. Гигантские листы полированного алюминия.

Все идет хорошо – пока мы не достигаем отметки в десять метров.

Марк резко останавливается и сигналит, чтобы я оставалась на месте. Я замираю.

Что-то не так. Кровь внезапно устремляется по венам с бешеной скоростью. Почему мы остановились? Он что-то увидел? Я стараюсь не двигаться и только шарю взглядом по сторонам. Ничего не понимаю. Надо вернуться на катер? Или все в порядке?

Марк подает сигнал: «Все в порядке».

Да? Тогда в чем дело? Зачем ждать?

Он вновь сигналит: «остановись», а затем «сохраняй спокойствие». Это почти всегда означает что-то плохое.

«Посмотри вниз», – указывает Марк.

О боже!

Божечки… Зачем смотреть вниз? Зачем? Я не хочу. Я не хочу смотреть вниз, Марк. Нет, я не собираюсь этого делать.

Я трясу головой. Марк тянется ко мне и берет за руку.

Новый сигнал: «Все в порядке». Все хорошо, Эрин.

Это подтверждает и его спокойный взгляд.

Я киваю. Ладно. Я это сделаю. Я все могу.

Втягиваю прохладный, химически очищенный воздух и смотрю вниз.

Это прекрасно. Вокруг нас, словно в замедленной съемке, танцуют листы бумаги. Мокрые, красивые, они парят в водяной невесомости. А потом я замечаю в промежутках между бумагами… самолет.

Примерно в тридцати метрах под нами, на дне. Нет, не коммерческий лайнер. Маленький самолетик. Скорее всего, частный. Виден вполне отчетливо. Одно крыло оторвалось и воткнулось в песок. В корпусе виднеется огромная зияющая дыра. А дальше – темнота.

Я выдыхаю, неподвижно зависая в воде. Потом вдыхаю, медленно и спокойно. Смотрю на дверь самолета. Она закрыта. Наглухо. Ох, черт. У меня начинается паника. Она струится по венам, по мышцам, сквозь сердце, зажимая его в тиски. Ах ты ж долбаная хрень. Там люди.

Люк в мозгу распахивается, и меня захлестывает страх. В голове проносятся образы: ряды людей в темноте на глубине, надежно пристегнутых к креслам. Их лица. Разинутые в крике рты. «Прекрати! – командую я себе. – Ничего этого нет. Перестань».

Они там, внизу, я знаю. Они не могли спастись. И даже не попытались. Почему?

Я вдруг осознаю, что перестала дышать. Судорожно втягиваю воздух короткими, быстрыми вдохами, отчаянно цепляясь за жизнь. Твою мать, твою мать, твою мать! Бросаю взгляд вверх. Солнце танцует на серебристой воде. В десяти метрах надо мной. Надо выбираться отсюда. Немедленно.

Я выворачиваюсь из рук Марка, изо всех сил гребу ногами и плыву вверх. Вверх, подальше от самолета. От смерти.

Марк хватает меня за лодыжку и тянет вниз. Мне не вырваться. Он удерживает меня под водой, чтобы я не поднималась слишком быстро и не навредила себе. Знаю, это для моего же блага, но доводы рассудка не действуют. Хочу выбраться из ненавистной воды, сию же минуту.

Восемь метров. Я втягиваю воздух и яростно трепыхаюсь. Вырваться из его хватки. Он поднимается ко мне, ловит мой взгляд, обнимает за плечи – сильный, надежный. Пытается унять мою панику. «Остановись, Эрин», – умоляют его глаза.

Дышать. Марк меня держит. Ничего страшного. Я в безопасности. Дышу и расслабляюсь. Тишина. Покой.

Все нормально. Паника уползает обратно в нору, крышка люка захлопывается. Я не двигаюсь и продолжаю дышать. Показываю жестом: «Окей». Марк удовлетворенно кивает. И ослабляет хватку.

Я успокоилась, вот только спускаться не собираюсь. Ни за что на свете. Сигналю: «Я наверх». Я поднимаюсь. Прежде чем ответить, Марк долго смотрит на меня и тоже сигналит: «Окей». А потом: «Ты – наверх». Решил погружаться один.

Сжимаю его руки, и он меня отпускает. Медленно поднимаясь, я смотрю, как муж погружается. Теперь, переборов панику, я поднимаюсь по всем правилам. А Марк исчезает в мутной темноте.

Добравшись до поверхности, я немедленно снимаю баллон с воздухом и тащу к катеру. Стаскиваю костюм и оставляю на палубе, точно сброшенную змеиную кожу. Шатаясь и дрожа, с трудом перевожу дыхание, упираюсь локтями в колени. Глаза наполняются слезами.

За закрытыми веками вновь мельтешат образы. Лица пассажиров. Искаженные, раздутые. Ужас. Я с силой бью себя кулаками по ногам. Тело пронзает боль. Что угодно, только бы остановить этот кошмар.

Поднимаюсь и начинаю расхаживать по палубе. «Думай о чем-то другом. Что это значит, Эрин? Да, сосредоточься на другом. Что все это значит?»

А значит это, что сумка находилась в самолете, потерпевшем крушение. Шторм в Тихом океане. Что-то случилось, и им негде было приземлиться. Мы примерно в часе лета до Таити. Видимо, они не смогли туда долететь. Или не хотели там садиться. Самолет явно частный. У них были деньги – не только те, что в сумке. Возможно, они хотели держаться подальше от общественных аэропортов. Бриллианты, доллары, оружие.

Наверное, они рассчитывали обогнать шторм. И не смогли. Я смотрю на часы. Марк наверняка уже там. С ними. «Прекрати, Эрин».

Я продолжаю думать об их маршруте. Куда они могли лететь? Когда вернемся, нужно будет кое-что проверить. Роюсь в ящичке, нахожу блокнот и карандаш. Да, я знаю, что делать и на чем сосредоточиться. Не на дурацком самолете. С самолетом разберется Марк.

Я записываю: «Воздушные пути над Французской Полинезией». Жаль, что я не заметила бортовой номер или нечто подобное. Ничего, Марк заметит.

Пишу дальше: «Тип самолета, бортовой номер, максимальная скорость, дальность полета».

Самолеты без дозаправки могут преодолеть ограниченное расстояние. На основании этого мы сумеем вычислить, куда они летели. Сомневаюсь, что полет был зарегистрирован, но можно поискать в сети, не пропал ли кто-то.

По крайней мере, теперь мы знаем ответ. Наша находка – утерянный груз. Сумку никто не сбрасывал. Она вместе с бумагами выплыла через отверстие в корпусе самолета под полинезийское солнышко. Но – и это очень большое «но» – фактически нам достался и не сброшенный, и не утерянный груз. Речь идет не о кораблекрушении, а о крушении воздушного судна. Сумка – свидетельство аварии в воздухе. Я судорожно втягиваю носом прохладный тропический воздух.

Наше свадебное путешествие вдруг оказывается далеко-далеко, в тысячах миль, и в то же время на расстоянии вытянутой руки. Если бы мы только могли…

По правому борту выныривает Марк. С бесстрастным лицом гребет к катеру. Я впервые осознаю, насколько важно для меня его умение скрывать эмоции. Если бы я хоть раз увидела его по-настоящему напуганным, это стало бы концом наших отношений.

Он взбирается по трапику на палубу и, стянув с плеч баллон, просит воды. Сбрасывает костюм и тяжело опускается на тиковое сиденье. Я протягиваю ему бутылку воды из переносного холодильника. Марк щурится от солнца и хмурит брови.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает он.

– Все хорошо. Извини. Я просто… – Не знаю, как закончить фразу, и замолкаю. – Да нет, все в порядке. Боже! Как я рада, что ты уже здесь.

Он жадно пьет и смотрит на волны, вода медленно стекает с мокрых волос на голые плечи.

– Вот херня, – говорит он.

Я жду, муж молчит.

– Они там? – спрашиваю я: мне надо это знать.

– Да.

И вновь присасывается к бутылке.

– Два пилота в кабине и три пассажира, одна из них женщина.

Он, стиснув зубы, вновь смотрит на волны.

– Вот херня. – Я с опозданием осознаю, что повторила его слова. Своих у меня нет.

– Они были плохими людьми, Эрин, – говорит он, переводя взгляд на меня.

«Что значит “плохими”?» – недоумеваю я.

Горя желанием узнать подробности, я тем не менее понимаю, что не стоит спрашивать: он переваривает увиденное. Надо дождаться, когда Марк захочет рассказать сам, а он молчит, только хлебает воду.

Его слова повисают в воздухе, и я хватаюсь за них, пока не исчезли.

– В каком смысле плохие?

– Я видел их вещи… Там, внизу. Они… В общем, не стоит слишком о них горевать.

С этими словами он встает, берет полотенце, вытирает лицо и волосы.

Понимаю, что большего сейчас не добьюсь, и не хочу зацикливаться на мысли о людях, оставшихся на дне. Мне и без того трудно сосредоточиться. Я меняю тему. Ну, почти.

– Марк, это утерянный груз.

В первый миг он смотрит на меня пустым взглядом: видимо, начисто забыл о сумке. Я продолжаю:

– Ну, типа того. Может быть затребован владельцами. Правда, с владельцами ты уже познакомился. Думаю, в ближайшее время они вряд ли смогут чего-то от кого-либо требовать.

Не подозревала, что способна на черный юмор. Кажется, это перебор.

– Не смогут, – невыразительно произносит он.

– Марк, ты записал серийный номер самолета? – поспешно продолжаю я. – Чтобы узнать, кто они? Хоть что-то?

Он снимает с лямки баллона дайверский планшет. Модель, серийный номер. Конечно же, записал!

– Они русские, – сообщает Марк, пока я переписываю информацию с планшета к себе в блокнот.

– Откуда ты знаешь?

– Там были чипсы и печенье с надписями на русском.

– Ага, – медленно киваю я.

– Послушай, Эрин, ты сказала, что никто не затребует эту сумку. То есть ты предлагаешь о ней никому не сообщать? И о разбившемся самолете тоже? – щурится он.

Черт. Да. Я думала, это само собой разумеется, разве нет? Оставить себе чудесные сверкающие камешки и ничейные деньги. Чтобы выплатить ипотеку и завести ребенка. Или я сошла с ума? Видимо, так и есть.

Мои мысли устремляются к людям на дне. К мертвецам, которые разлагаются в воде. Плохим людям. Можем ли мы оставить себе их деньги?

– Да. Именно, – объявляю я Марку.

Он задумчиво кивает. Я осторожно продолжаю:

– Предлагаю вернуться в отель, выяснить, объявлены ли они пропавшими, и если их ищут, то мы обо всем забудем. Бросим сумку в воду. А если нет и они бесследно исчезли, то я хочу оставить сумку. Мы нашли ее в открытом море, Марк. Оставим ее себе и используем для благих целей.

Он смотрит на меня. Солнце слепит глаза, и я не могу разобрать выражение его лица.

– Ладно, – соглашается он. – Давай выясним, кто они.

16. Воздушные пути

Вторник, 13 сентября



Оказывается, за передвижением всех зарегистрированных воздушных судов в мире можно следить в режиме реального времени. Я наблюдаю за разнокалиберными фиолетовыми треугольниками, мерцающими на черно-желтой карте. Невиртуальная версия видеоигры «Астероиды».

Наведя стрелку курсора на треугольник покрупнее, можно увидеть номер рейса, место отправления лайнера и пункт назначения. Треугольники поменьше – частные самолеты – показывают только модель: «Гольфстрим G550», «Фэлкон 5X», «Глобал 6000».

Наш самолет был и, полагаю, остается «Гольфстримом 650». Так, характеристики. Способен преодолеть восемь тысяч миль без дозаправки. То есть фактически от Лондона до Австралии. Это очень долгий путь для такого маленького самолетика. Максимальная скорость этой модели, если по числу Маха [23], – 0, 925, околозвуковая. Почти скорость звука. Добраться до нужного места, где бы оно ни находилось, было для них раз плюнуть. Уверена: они надеялись обогнать шторм.

Я ищу самые распространенные причины крушения небольших самолетов.

«Википедия» сообщает, что на околозвуковых скоростях может возникнуть сильная неустойчивость. Ударные волны движутся в воздухе со скоростью звука. Когда объект – к примеру, самолет – движется с аналогичной скоростью, они могут накапливаться перед его носом в виде единой, чрезвычайно мощной ударной волны. Во время полета на околозвуковой скорости самолет должен пройти сквозь нее и при этом справиться с неустойчивостью, обусловленной тем, что воздух над крыльями движется быстрее скорости звука, а в других местах – медленнее.

Исключительно вероятно. Могло же так случиться? Они попали в шторм, и на подобной скорости ветер просто сбил их. Думаю, мы никогда не узнаем, как было дело.

Теперь нужно отыскать серийный номер. Надеюсь, система такая же, как и с автомобильными номерами, и в сети есть база данных.

После нескольких запросов я выясняю, что буквы в начале номера обозначают страну. Самолет зарегистрирован в России. Марк прав. Когда дело касается перекусов, многие люди превращаются в неприкрытых националистов.

Я проверяю базу данных российской авиации и каким-то чудом нападаю на след. Вот это да. Появляются подробности. Не так чтоб прямо имя и адрес. Номер зарегистрирован в две тысячи пятнадцатом году компанией под названием «Корпорация общего консультирования «Эгида». Какое невыразительное название! Банально, как «Рекрутинговая компания Базилдона». Вот только рекрутинговая компания в Базилдоне редко может позволить себе самолет за шестьдесят миллионов. Да. Да, именно столько. Даже чуть больше. Наш дом, самая дорогая собственность, стоит всего полтора миллиона. А мы еще не выплатили за него кредит. Я начинаю сомневаться, что хозяева сумки, кем бы они ни были, хватятся ее содержимого. Совершенно очевидно, что это не главный их актив и даже не второстепенный. Меня больше интересует другое: их должны искать. Самолеты за шестьдесят миллионов долларов вместе с экипажем и владельцами не исчезают бесследно. Вместо них остается огромная дыра, верно?

Корпорация «Эгида» зарегистрирована в Люксембурге, что, как я полагаю, разумно. О Люксембурге мне известно только одно: налоговый рай. Я уверена, «Эгида» – подставная компания. Марк как-то рассказывал мне, что подставные компании, или компании-призраки, создаются для проведения транзакций. У них самих нет ни активов, ни возможности предоставлять какие-либо услуги – просто оболочка.

Я заново открываю карту передвижений самолетов и нахожу район Французской Полинезии: на данный момент там пусто, никаких самолетов над ней не видно. Так далеко от материка поисковые самолеты не летают, а вертолеты, как рассказывал нам пилот, перемещаются только между островами. У них маленькие топливные баки, и они не могут долететь до материка, если только не заправятся на каком-нибудь авианосце. Если кто-то и ищет пропавший самолет, то это слишком большая территория – просто между Америкой и Азией. Получив хоть какой-то намек на то, куда или откуда они направлялись, мы могли бы вычислить, кто они такие.

Треугольничек, ближайший к нашему острову на карте, в данный момент находится ровно на середине пути от Гавайских островов. Клик мышкой показывает, что это пассажирский лайнер, следующий из Лос-Анджелеса в Австралию. При взгляде на карту я понимаю: самолеты действительно пересекают огромный промежуток между северной и южной частями Тихого океана. А я всегда считала, что в тех местах никто не летает, ведь там негде приземлиться в случае опасной ситуации, – по-моему, лучше находиться над сушей, если вдруг что не так. Хотя бы есть шанс совершить посадку, поэтому лучше облететь бескрайнюю воду, чем мчаться над ней. Как выяснилось, в небе над нами все же пролегает несколько трансатлантических воздушных путей. Самолеты перевозят пассажиров туда и обратно, хотя, конечно, рейсов не столь много, как над пестрящей фиолетовым Атлантикой. Треугольники ползут по экрану, словно муравьи в муравейнике. Над нами их не так уж и много. В основном лайнеры коммерческих авиалиний, которые летят из Лос-Анджелеса или Сан-Франциско в Сидней, Японию и Новую Зеландию. И вдруг я замечаю на карте еще один треугольник, выше остальных. Судя по всему, он летит из России. Подвожу к нему курсор. Да, «Гольфстрим 550», частный самолет. Направляется он в сторону, противоположную почти всем рейсам над Тихим океаном, – слева направо, к Центральной или Северной Америке, пока не понятно.

Трудно представить, с чего начинать поиски этих призрачных людей. «Гугл» не дает никакой информации об исчезнувших за последние несколько дней самолетах, кроме какого-то легкого самолета, пропавшего в штате Вайоминг. Он точно ни при чем… Какой-то авиалюбитель, унесенный ветром, или фермер, опрыскивавший урожай, совершил роковую ошибку. Я уверена, что там скоро все выяснится. Так или иначе, о нашем пропавшем самолете в сети ничего нет.

Я вдруг вспоминаю людей, которых мы видели в ВИП-салоне в Хитроу. Миллионеры, не похожие на миллионеров: почему они не путешествовали в собственных самолетах? Или чартерными рейсами? Быстрый поиск показывает, что аренда частного самолета от Лондона до Лос-Анджелеса стоит примерно четыре тысячи фунтов на человека, если это перегонный рейс [24], и тридцать тысяч за весь самолет. Цена стандартного билета первого класса без скидок – примерно девять тысяч фунтов. Если вы достаточно богаты, чтобы путешествовать первым классом, почему бы не нанять самолет? Просто купить его, в конце концов!

Может, им не хватает сообразительности? Или денег. Может, люди в этом салоне не сами платили за билеты?

Так или иначе, теперь я отношусь к этому по-другому. Первый класс уже не производит на меня впечатления по сравнению… с нашей находкой.

Призрачные владельцы сумки жили в незнакомом мне мире, о его существовании я до сих пор даже не подозревала. Не представляю, как можно подступиться к поиску сведений о них.

Сомневаюсь в своих возможностях выяснить хоть что-то из информации, которую они хотели скрыть. Я не шпионка, у меня нет доступа к базам данных. К ресурсам…

Хотя… у меня появляется идея.

Марк может узнать погибших. Он ведь видел их лица. Пусть и в крайне необычных обстоятельствах. Я вновь включаю воображение – что он мог там разглядеть: раздувшиеся трупы, покачивающиеся в воде, как водоросли? «Забудь, Эрин».