– И они бы согласились?

– Джоанна – нет. И Джемма. Орла – еще как, но она бы рассказала Джоанне. Элисон – может быть. Но в таком случае, – добавила Холли, – вам бы она не призналась.

– Почему?

– Потому. Джоанна взбесилась бы, узнай она, что Элисон повесила фотку и ей не сказала. Так что она бы не раскололась.

У меня мозги закипали от попыток уследить, кто, что, с кем и зачем мог бы сделать. Для девочек-подростков обычное дело, а вот мне не по силам.

– Если это была она, мы узнаем, – пообещала Конвей.

Холли серьезно кивнула, выражая безоглядное доверие к отважным детективам, которые всё приведут в порядок.

– А что насчет смерти Криса? Как ты думаешь, кто это сделал?

Я ждал еще одного варианта истории про неудачный розыгрыш, быстрого и четкого, с парой деталей, добавленных самой Холли. Но она ответила просто:

– Не знаю.

И, судя по досаде, с которой это было сказано, не лгала.

– И ребята из Колма с неудачными розыгрышами тут ни при чем?

– Ну да, некоторые так думают, но тогда их было бы много, трое или четверо как минимум, и чтоб никто из них не проболтался и ничего не перепутал? Не верю. – Холли встретилась взглядом с Конвей. – Особенно если вы допрашивали их так же, как нас.

Я задумчиво рассматривал фото.

– Но ведь кто-то же умудрился не проболтаться ни разу за все это время.

Снова вспышка раздражения.

– Все думают, что девчонки постоянно болтают, бла-бла-бла, как идиотки. Чушь. Девчонки умеют хранить секреты. Это парни не способны держать язык за зубами.

– В Тайном Месте немало девчонок распускают язык.

– Да, а если бы его не было – они бы не болтали. Вот для этого оно и нужно – чтоб мы всё растрепали. – Короткий взгляд на Хулихен. И дальше, невинно: – Но я, безусловно, уверена, что от него много пользы.

– Расскажи про Криса. Что-нибудь одно, но важное.

Я заметил, что Холли как будто собирается с духом. А потом сказала, спокойно и ясно:

– Он был сволочью.

Протестующий писк Хулихен. Никто даже не обернулся.

– Ты же понимаешь, что этого недостаточно.

– Его интересовали только собственные желания. По большей части ничего страшного в этом не было, потому что хотелось ему в основном нравиться всем вокруг, так что он старался быть милым. Но иногда он, например, мог всех рассмешить, поиздевавшись над кем-нибудь, кто слабее. Или когда он чего-нибудь хотел, но не получал, – Холли покачала головой, – тогда он был совсем не таким милым.

– Приведи пример.

Она задумалась.

– Ладно, – начала она по-прежнему спокойно, но в голосе появились гневные нотки. – Как-то раз мы были в торговом центре, и девчонки, и ребята из Колма. Мы стояли в очереди в кафе, и одна из девчонок, Элейн, заказала последний шоколадный маффин, да? Крис стоял за ней, и он говорит: “Эй, я его хотел взять”, а Элейн отвечает, что, мол, фигушки, опоздал. И тогда Крис говорит – громко, так, чтоб все слышали: “При такой заднице с выпечкой надо поаккуратней”. Парни начинают ржать, Элейн вся краснеет, а Крис тычет ее пальцем в пятую точку и продолжает: “У тебя там и так маффинов уже на собственную пекарню хватит. Дашь попробовать?” Элейн чуть не бегом оттуда выскакивает, а они ей вслед кричат что-то типа: “Потряси ей, детка! Пусть поколышется!” И ржут.

Судя по информации Конвей, раньше никто ничего подобного про Криса не рассказывал.

– Какая прелесть, – вздохнул я.

– Ага. Элейн потом не ходила никуда, где могла встретиться с парнями из Колма, несколько недель и, по-моему, до сих пор на диете, а она, между прочим, вовсе не была толстой. А Крису ведь это было ни к чему. В смысле, это же просто маффин, не последние билеты на финал чемпионата мира по регби. Но Крис был уверен, что Элейн должна была уступить, как только он дал понять, что чего-то хочет. А когда она этого не сделала, – Холли скривилась, – он ее наказал. Решил, что она этого заслуживает.

– А какая у Элейн фамилия? – спросил я.

Пауза, короткая.

– Хини.

– Кому еще досталось от Криса?

Она пожала плечами:

– Я за ним не ходила и не записывала. Многие, наверное, не обращали внимания, потому что, я ж говорю, это бывало редко и в основном чтобы рассмешить остальных. Он всегда делал вид, что это так, просто посмеяться. Но Элейн заметила. И прочие, кого он достал, они тоже наверняка замечали.

Конвей встряла:

– В прошлом году ты такого не говорила. Сказала, что едва его знала, но он вроде ничего.

Холли задумалась. Ответила, тщательно подбирая слова:

– Я была младше. Все считали Криса милым, вот я и подумала, что он и правда милый. Только позже поняла, как он себя вел на самом деле.

Ложь. Ложь, которой ждала Конвей.

Конвей указала на фотографию у меня в руке:

– Так зачем ты нам это принесла? Если Крис был таким козлом, не пофиг ли тебе, поймают его убийцу или нет?

Взгляд примерной девочки.

– Мой отец детектив. Он хотел бы, чтобы я поступила правильно. И не имеет значения, нравился мне Крис или нет.

Опять ложь. Я знаю ее отца. Правильные поступки ради правильных поступков в его репертуар не входят. Он в жизни ничего не сделал просто так.

Хрен чего из нее вытянешь, сказала Конвей. С ней разговаривать – как зубы драть. В прошлом году Холли не хотела, чтобы убийцу поймали, или ее это не волновало настолько, чтоб высовываться. В этом году – волнует. Надо узнать почему.

– Холли, – начал я. Наклонился вперед, поймал ее взгляд: это л, поговори со мной. – Ты почему-то очень заинтересована в раскрытии этого дела. В чем причина? Отец тебе наверняка говорил, что такие детали могут нам помочь, даже если ты сама не знаешь как.

Холли ответила сразу и не задумываясь:

– Не понимаю, о чем вы. Нет никаких особенных причин. Просто пытаюсь поступать правильно. Можно мне идти?

– У тебя есть парень? – спросила Конвей.

– Нет.

– А почему?

Опять это ангельское личико.

– Я ужасно занята. Школа и все такое.

– Ну, раз ты такая умница, – хмыкнула Конвей, – можешь идти. Всех восьмерых сюда, – скомандовала она Хулихен.

Когда они вышли, Конвей обернулась ко мне:

– Если бы Холли знала, кто убил Криса, пошла бы она к тебе или к отцу? Рассказала бы кому-нибудь напрямую?

Или смастерила бы эту карточку и принесла мне.

– Может, и нет, – ответил я. – Она уже была на месте свидетеля, и это оказался не самый приятный опыт, так что повторять она, возможно, и не хотела бы. Но если она намеревалась нам что-то передать, то постаралась бы убедиться, что послание до нас точно дойдет. Анонимное письмо, к примеру, со всеми подробностями. Не такой расплывчатый намек, как эта фотография.

Конвей задумчиво крутила ручку в пальцах. Кивнула:

– Ладно. Но вот что я заметила. Твоя Холли говорит так, будто тот, кто повесил фотографию, хотел, чтобы она попала к нам. Фотография не должна была просто снять груз с чьей-то души, эта девочка хотела что-то рассказать именно нам и нашла вот такой способ.

Холли больше не моя. Это было очевидно – по крайней мере, мне. Но вслух я этого не сказал. Вместо этого заметил:

– Возможно, Холли чувствует себя неловко, что пришла ко мне. В таком возрасте поговорить с кем-нибудь из взрослых о проблеме – целое дело, становишься стукачом, а хуже этого ничего не придумаешь. И потому она убеждает себя, будто кто-то хотел, чтобы она это сделала.

– Может быть. А может, она точно знает. – Конвей задумчиво погрызла колпачок ручки. – Если так, каковы шансы из нее это вытащить? Как это сделать?

Одно из двух: никак или никак. Разве что Холли сама хочет нам рассказать и ждет нужного момента, только мы не понимаем какого.

– Я ее разговорю, – пообещал я.

Конвей скептически выгнула бровь: посмотрим.

– Хочу увидеть их всех вместе. И на этот раз буду говорить я. А ты только наблюдать.



Я прислонился к подоконнику. Солнце припекало сквозь пиджак. Пока девушки гуськом просачивались в класс, Конвей размеренно прохаживалась, засунув руки в карманы брюк.

Расселись, как птички на ветках. Компания Холли у окна, Джоанна со своими – у двери. Друг на друга не смотрят.

Девчонки неловко ерзали на стульях, озадаченно хлопали глазами, перешептывались. Они-то думали, что с ними закончили, и уже с облегчением выбросили нас из головы. Во всяком случае, некоторые.

Конвей через плечо отрывисто сообщила Хулихен:

– Можете подождать снаружи. Спасибо за помощь.

Хулихен возмущенно открыла рот, потом закрыла, издала очередной мышиный писк и юркнула в коридор. Девчонки перестали перешептываться. Отсутствие Хулихен означало отсутствие пусть эфемерной, но все же защиты со стороны школы; они оказались полностью у нас в руках.

Вместе они выглядели странно, невнятным цветным пятном, как это их Тайное Место. Я не различал больше отдельных фигур – лишь мозаика из гербов на блейзерах и девчачьих глаз. Мы в меньшинстве. Посторонние.

– Итак, – начала Конвей, – одна из вас нам сегодня соврала.

Они замерли.

– Как минимум одна. – Конвей остановилась, достала фотографию, продемонстрировала. – Вчера вечером одна из вас повесила эту картинку на доску с секретами. А потом сидела здесь и несла всякую чушь про “Ой, что вы, это не я, никогда раньше не видела”. Это факт.

Элисон моргала, точно у нее тик. Джоанна скрестила руки на груди и, покачивая ногой, обменивалась с Джеммой взглядами – мол, боже, неужели нам приходится это выслушивать. Орла сжимала губы, пытаясь унять нервный смешок.

Компания Холли сидела спокойно. Они не переглядывались, но склонили головы, словно прислушиваясь – друг к другу, не к нам. И чуть сдвинулись к центру, как намагниченные, как будто растащить их в стороны мог разве что Супермен.

Что-то такое там было.

– Я сейчас обращаюсь к тому, кто разместил эту информацию, – продолжала Конвей. – К девушке, которая утверждает, что знает, кто убил Криса Харпера.

Пространство комнаты затрепетало.

Конвей вновь принялась расхаживать, поигрывая фотографией.

– Ты думаешь, что соврать нам – это все равно как сказать учителю, что забыла домашку в автобусе, или родителям – что не выпивала на дискотеке. Ошибаешься. Ничего подобного. Это не мелкая хрень, которая забудется, как только закончишь школу. Это настоящая серьезная жизнь.

Девчонки пожирали глазами Конвей.

Она была для них загадкой. Не то что я или знакомые мальчишки – с нашим чуждым миром они понемногу учились взаимодействовать и договариваться, знали, что рано или поздно пригодится, но не понимали зачем. Но Конвей была своя. Женщина, взрослая: она уже все знала. Как носить то, что ей идет, как правильно заниматься сексом или отказываться от него, как оплачивать счета, как жить в диком мире за стенами школы. В омут, где они едва помочили ножки, она ныряла с головой и свободно плавала.

Они хотели приблизиться к ней, потрогать за рукав. Строго судили ее, оценивая, оправдает ли она их ожидания. Прикидывали, а оправдают ли – когда-нибудь – они сами. Пытались разглядеть тонкую тропку, ведущую от них к ней.

– Объясняю на пальцах: если ты знаешь, кто убил Криса, ты в серьезной опасности. В смысле, тебя могут убить. – Она резко взмахнула фотографией. – Думаешь, это так и останется секретом? Если остальные еще не растрепали всей школе, к концу дня обязательно разболтают. Как быстро новости дойдут до убийцы? Сколько ему или ей понадобится времени, чтобы вычислить, кто именно создает проблему? И каким образом, по-твоему, убийца эту проблему разрешит?

У нее был хороший голос. Ровный, твердый, уверенный. Она говорила как взрослый со взрослыми – запомнила и использовала мой прием.

– Ты в опасности. Сегодня. Завтра. Каждую секунду, пока не расскажешь нам все, что знаешь. После этого убийце уже нет причин охотиться за тобой. Но до того…

Снова рябь, как круги по воде. Свита Джоанны украдкой переглядывалась. Джулия, потупившись, соскребала что-то с костяшек пальцев.

Теперь Конвей нарезала круги с удвоенной скоростью.

– Если ты всего лишь хотела пошутить, тогда дело еще хуже. Убийца-то не знает, что ты просто дурачилась. Он – или она – не может себе позволить рисковать. И поэтому ты все равно в серьезной опасности.

Она еще раз потрясла фотографией.

– Если это шутка, ты, возможно, теперь боишься, что, если признаешься, у тебя будут неприятности с полицией или школьной администрацией. Не переживай. Да, мы с детективом Мораном тебя отчитаем, прочтем лекцию на тему “Что бывает, если понапрасну тратить время полиции”. Да, возможно, придется посидеть в школе после уроков. Но это гораздо лучше, чем умереть.

Джоанна наклонилась к Джемме и, даже не таясь, что-то прошептала ей на ухо. Ухмыльнулась.

Конвей остановилась. Впилась в нее взглядом.

Джоанна продолжала ухмыляться. Джемма замерла с открытым ртом, не зная, улыбаться или нет; соображала, кого надо больше бояться.

Надо бы – Конвей.

Конвей стремительно подлетела к Джоанне. Казалось, она ее вот-вот стукнет.

– Я с тобой разговариваю?

Джоанна уставилась на нее в ответ и, презрительно скривив губы, процедила:

– Прошу прощенья?

– Отвечай.

Девчонки насторожились. Так школьный класс мгновенно превращается в арену, когда вспыхивает конфликт и все ждут, кто первым прольет кровь.

– Э, но я абсолютно не понимаю, о чем это вы.

– Здесь, сейчас я говорю с одним-единственным человеком. Если это ты, то заткнись и слушай. Если нет – заткнись, потому что не с тобой разговаривают.

Там, где росли мы с Конвей, когда на тебя наезжают – ты бьешь в ответ, сильно, быстро и прямо в рожу, пока не заметили твое уязвимое место и не вцепились в него. Если обидчик отваливает, ты победил. В остальной части мира, цивилизованной, люди тоже оставляют тебя в покое после такого удара, но не потому, что ты победил. Они просто относят тебя к категории “мразь”, подкатегория “животное”, папка “держаться подальше”.

Конвей не могла этого не знать, иначе не добралась бы до своего нынешнего положения. Что-то – эти девчонки, эта школа, это дело – вывело ее из равновесия. Она лажала.

Не моя проблема. В тот день, когда я поступил в полицейскую школу, я поклялся: все, с этим завязываю, наезжать и хамить отныне не мое дело. Мое дело – надевать наручники и заталкивать на заднее сиденье полицейской машины; не материться и не изображать, что я такой же. Конвей собралась облажаться – вперед, флаг ей в руки.

Джоанна все так же нагло скалилась. Зрители напряженно ожидали финального удара. Солнце горячим утюгом жгло мне спину сквозь ткань пиджака.

Я поерзал, устраиваясь поудобнее на подоконнике. Конвей резко развернулась, поймала мой взгляд.

Едва заметно киваю. Осторожно!

Конвей, прищурившись, медленно повернулась к Джоанне. Плечи опустились, расслабились.

Улыбнулась. И заговорила спокойным, вкрадчивым голосом, как с ребенком-несмышленышем:

– Джоанна, я понимаю, тебе тяжело не быть в самом центре внимания. Понимаю, что до смерти хочется закатить истерику: “А-а-а, посмотрите все на меня!” Но я уверена, что если ты изо всех сил постараешься, то сможешь продержаться еще несколько минут. А когда мы закончим, подруги объяснят тебе, почему это настолько важно. О’кей?

Джоанна словно одним махом опрокинула чашу с ядом. И постарела лет на тридцать.

– Справишься? Ради меня?

Джоанна откинулась на спинку стула, закатила глаза:

– Да пофиг.

– Вот и умница.

Зрители смотрели с одобрением: у нас есть победитель. Джулия и Холли улыбались. Элисон выглядела одновременно напуганной и счастливой.

– Так вот, – Конвей обернулась к остальным, – ты, кто бы ты ни была. Знаю, что тебе это понравилось, но у тебя точно такая же проблема. Ты не принимаешь убийцу всерьез. Возможно, потому что на самом деле не знаешь, кто это, и он или она для тебя не совсем реальный человек. Возможно, наоборот, знаешь, и он или она не кажется таким уж опасным.

Джоанна пялилась в стенку, обиженно скрестив руки на груди. А вот прочие девицы были в полном распоряжении Конвей. Она справилась, оправдала их ожидания.

Луч солнца падал прямо на фотографию, где радостно смеялся Крис.

– Крис, наверное, думал так же. Я видела много таких умников, которые решили не принимать убийцу всерьез. В основном в морге.

Голос у нее опять стал серьезным и мрачным. Когда она замолчала, девчонки, кажется, даже дышать перестали. Жалюзи колыхались на легком ветерке.

– Мы с детективом Мораном пойдем обедать. После этого зайдем в жилой корпус на пару часов. (А вот теперь последовала реакция. Локти заерзали, спины нервно выпрямились.) Дальше у нас другие дела. В общем, хочу сказать, спокойной жизни у тебя осталось часа три. Пока мы тут, убийца за тобой не придет. А вот потом…

Тишина. Орла так и замерла с открытым ртом.

– Если захочешь нам что-нибудь рассказать, можешь обращаться сегодня в любое время. Если боишься, что тебя заметят, – звони нам или даже напиши эсэмэс. Визитки у всех вас есть.

Конвей посмотрела поочередно в глаза каждой.

– Ты, к которой я обращалась: это твой шанс. Хватайся за него. А пока не схватишься – будь осторожна. – Она убрала фото в карман пиджака, деловито одернула его. – Скоро увидимся.

И вышла не оглядываясь. Меня не позвала, но я и так последовал за ней.

В коридоре Конвей прислушалась к происходящему за дверью. К напряженному гулу двух разных дискуссий. Слов не разобрать.

Хулихен шевелилась в отдалении.

Конвей распорядилась:

– Заходите. Наблюдайте.

Когда за Хулихен закрылась дверь, Конвей сказала:

– Понял, что я имела в виду? Насчет компании Холли? Что-то там есть.

– Пожалуй, – согласился я. – Я тоже заметил.

Коротко кивнула, но я видел, что она явно расслабилась: успокоилась.

– Так. И что это?

– Не пойму. Пока. Хотелось бы провести с ними больше времени.

Короткий сухой смешок:

– Не сомневаюсь. – Она двинулась по коридору своей стремительной походкой. – Пошли поедим.

10

Фонтан по центру “Корта” закрыт, на его месте вздымается ввысь огромная рождественская елка, огоньки отражаются в стекле и мишуре. Из динамиков тетка чирикает детским голоском: “Я видел, как мамочка целует Санта-Клауса”. Воздух так вкусно пахнет корицей, хвоей и мускатным орехом, что хочется откусить от него, и кажется, даже чувствуешь во рту его мягкие крошки.

Первая неделя декабря. Крису Харперу – пакет новых футболок перекинут через плечо, в компании приятелей выходит из “Джек Уиллс” на третьем этаже, спорит о “Кредо убийцы II”, гладкие волосы в свете ламп блестят, как спелый каштан, – остается жить пять месяцев и почти две недели.

Селена, Холли, Джулия и Бекка завершили рождественский шопинг. Они сидят на бортике фонтана под рождественской елкой, пьют горячий шоколад и перебирают покупки.

– А для папы у меня так ничего и нет, – роется в сумке Холли.

– Я думала, та здоровенная шоколадная туфелька ему, – замечает Джулия, помешивая напиток – в баре он называется “Маленький помощник Санты” – карамельной тросточкой.

– Ха-ха, хештег “похоженашуткунонет”. Туфелька для тетушки Джеки. А папе ужасно трудно подбирать подарки.

– Господи, – морщится Джулия, с отвращением разглядывая свой стакан. – На вкус ароматизированное дерьмо пополам с зубной пастой.

– Давай поменяемся, – предлагает Бекка. – Я ведь люблю мятное.

– А что у тебя?

– Пряничный что-то там мокка.

– Нет уж, спасибо. Про свое я хотя бы знаю, что оно такое.

– А у меня вкуснятинка, – удовлетворенно констатирует Холли. – Больше всего его порадовало бы, если б я вживила себе GPS-чип, чтобы он в любой момент знал, где я нахожусь. Все родители немножко параноики, конечно, но, клянусь, мой – полный псих.

– Это из-за работы, – говорит Селена. – Он столько всяких ужасов видит и представляет, что все это случается с тобой.

– Ой, ладно. – Холли закатывает глаза. – Он работает в офисе почти все время. Самое страшное, что он видит, это папки с бумагами. Просто он ненормальный. На прошлой неделе, когда приехал меня забирать, знаешь, что сказал первым делом? Я выхожу, а он смотрит поверх меня на фасад и заявляет: “На этих окнах нет сигнализации. Я мог бы забраться внутрь быстрее чем за полминуты”. И хотел пойти к Маккенне и сообщить ей, что в школе небезопасно, и не знаю что, заставить ее установить сканеры отпечатков пальцев на каждом окне или как. Я была в ауте вообще. Лучше, говорю, пристрели меня прямо на месте.

И вновь Селена слышит его – серебристо-хрустальный звон, такой тонкий и чистый, что легко проникает сквозь толщу слащавых мелодий и какофонию шумов. И падает ей в ладонь – дар, только для них.

– Мне пришлось умолять его просто отвезти меня домой. Я, типа, такая: “Тут есть ночной охранник, в спальном крыле есть сигнализация, богом клянусь, я не буду связываться с торговцами людьми, и вообще, если ты пойдешь к Маккенне, я с тобой никогда в жизни больше не буду разговаривать”, и только после этого он угомонился. Говорю: “И ты еще спрашиваешь, почему я предпочитаю ездить на автобусе, а не прошу забирать меня? Вот поэтому”.

– Я передумала, – говорит Джулия Бекке, скорчив рожу и вытирая рот. – Давай махнемся. Твое пойло не может быть хуже этого.

– Надо просто купить ему зажигалку, – продолжает рассуждать Холли. – Достало прикидываться, что я не знаю, что он курит.

– Фу-у!.. – Бекка чуть не плюется. Джулии: – Ты права. Похоже на детскую микстуру.

– Мятное дерьмо. Выкинь. Выпьем твою пополам.

– А я вот думаю кое о чем, – говорит Селена. – Думаю, нам пора начать выходить по ночам.

Все головы дружно разворачиваются к ней.

– Выходить – в смысле? – уточняет Холли. – Выходить из нашей комнаты? В общую гостиную? Или выходить в смысле выходить?

– Выходить в смысле выходить.

– Зачем? – удивляется Джулия.

Селена размышляет. Она словно слышит голоса, звучавшие вокруг нее в детстве, успокаивающие, ободряющие: не бойся ни чудовищ, ни ведьм, ни больших собак. И – обратно в сейчас, вопли со всех сторон: бойся, ты должна бояться, приказ, исполнять который ее святая обязанность. Бойся, что ты жирная, что у тебя слишком большие сиськи или что они слишком маленькие. Бойся гулять одна, особенно в тихих местах, где ты можешь расслышать собственные мысли. Бойся неправильно одеться, сказать не то, глупо смеяться, быть недостаточно крутой. Бойся, что не нравишься парням; бойся парней, они животные, дикие, не в состоянии владеть собой. Бойся девчонок, все они злобные стервы, предадут тебя раньше, чем успеешь предать их. Бойся незнакомцев. Бойся, что не сдашь экзамены, бойся неприятностей. Дико, до судорог бойся, что вся ты одна сплошная ошибка. Молодец, хорошая девочка.

В то же время спокойной, нетронутой частью сознания она видит луну. Чувствует мерцание грядущей, безраздельно им принадлежащей полуночи.

– Мы стали другими, – говорит она. – В этом и был весь смысл. Поэтому мы должны делать что-то иное, необычное. Иначе… – Она не знает, как объяснить. Тот волшебный миг на полянке ускользнет, теряя очертания. А их постепенно затянет в мутную обыденность. – Иначе получится, будто единственная разница в том, что мы просто чего-то не делаем, и все, и в конце концов мы станем как прежде. Мы должны делать что-то особенное.

– Если нас поймают, то исключат, – замечает Бекка.

– Знаю. Отчасти в этом и смысл. Мы слишком хорошие. Мы вечно слушаемся.

– Говори за себя, – бурчит Джулия и смачно слизывает с руки пряничный что-то там мокка.

– И ты тоже – да, Джули, ты тоже. Потискаться с парой парней, выпить и покурить – это не в счет. Так поступают все. И все ждут от нас этого, даже взрослые, они бы скорее встревожились, если бы мы этого не делали. Никто, кроме сестры Корнелиус, не считает это чем-то серьезным, а она ненормальная.

– И что? Я реально не хону грабить банки или ширяться героином, увольте. И если поэтому я буду считаться умничкой-преумничкой, что ж, придется жить с этим.

– Понимаете, – продолжает Селена, – мы делаем только то, чего от нас ждут. Либо потому что так велели родители или учителя, либо потому что мы подростки, а все подростки делают именно это. Я хочу совершить нечто непредсказуемое.

– Самобытный грех, – одобрительно ворчит Холли с полным ртом зефира. – Отлично. Я в деле.

– О боже, и ты туда же? На Рождество хочу в подарок нормальных подружек вместо этих фриков.

– Меня, кажется, оценивают. – Холли прижимает руку к сердцу. – Ах, каковы Заповеди на этот случай?

– Не Оправдывайся, – заунывно гнусит Бекка голосом сестры Игнатиус. – Не Огорчайся. Глубоко вдохни и будь Овцой.

– Тебе-то хорошо, – говорит Джулия Холли. – Если тебя вышибут, папочка тебя, наверное, наградит. А мои точно взбесятся на хрен. А потом еще будут долго решать, кто на кого дурно влиял, и просто запретят мне впредь общаться с любой из вас, в интересах безопасности.

Бекка аккуратно складывает шелковый шарф, который, как она уже догадывается, ее мать ни за что не наденет.

– Мои родители тоже охренеют. Но мне пофиг.

– Твоя маман будет в восторге, – фыркает Джулия. – А если убедишь ее, что шла на групповуху к своим дружкам бандюгам в наркопритон, то вообще сделаешь ее год.

Бекка получилась у своих родителей совсем не такой, как им хотелось. Обычно при их упоминании она закукливается и сворачивается в клубок.

– Да, но будут жуткие сложности с поисками новой школы. Им придется возвращаться домой и все такое. А они ненавидят сложности. – Бекка пихает шарф в сумку. – Так что обязательно взбесятся. Но мне все равно пофиг. Я за то, чтобы смыться ночью.

– Ты погляди, – Джулия, чуть отодвинувшись, весело разглядывает Бекку, – поглядите-ка, кто у нас внезапно такой дерзкий. Молодчина, Бекс.

Поднимает приветственно стакан. Бекка смущенно пожимает плечами.

– Слушай, я обеими руками за какой-нибудь самобытный грех. Но не могли бы мы, по крайней мере, выбрать что-то стоящее? Можете называть меня безвольной тряпкой, но уж если рисковать исключением из школы, то за что именно? Заработать цистит, сидя ночью на холодной лужайке, где я и так могу посидеть днем? Откровенно говоря, я представляю себе приятный вечерок несколько иначе.

Селена знала, что убедить Джулию будет труднее всего.

– Да, – говорит она, – я тоже боюсь, что нас застукают. Отцу дела нет, даже если меня вышвырнут из школы, но мама сойдет сума. Но мне так надоело всего бояться. Мы должны сделать именно то, чего мы боимся.

– Яне боюсь. Я не такая дура. Может, просто выкрасим волосы в розовый цвет или…

– Невероятно оригинально, – усмехается Холли.

– Да, твою мать. Или биться в конвульсиях каждый раз, разговаривая с Хулихен…

Даже для самой Джулии это прозвучало жалко.

– Такое не страшно, – говорит Бекка. – А я хочу страшного.

– Ты мне нравилась больше, пока в тебе не проснулся супергерой. Ну или, не знаю, отфотошопим портрет климактерички Маккенны, вставим в кадр из “Гангнам-стиль”[9] и прилепим ее на…

– Да все это уже было, – возражает Селена. – Нужно что-то совсем иное, новое. Понимаешь?

– И что мы собираемся делать, когда выберемся на волю?

Селена пожимает плечами:

– Пока не знаю. Может, и ничего особенного. Это, в конце концов, неважно.

– Ага, точно. “Простите, мам, пап, меня выперли, я, правда, ума не приложу, на фига я сбегала из школы, но выкрасить волосы в розовый мне показалось недостаточно оригинальным…”

– Привет. – Это Эндрю Мур. Улыбается. По обе стороны от него два дружка, все трое пялятся, как будто их позвали.

Бекку осеняет: они с девчонками расположились здесь расслабленно и вольготно, вытянули ноги, лениво облокотившись на кромку фонтана, – все это выглядит как приглашение. И Эндрю Мур отозвался.

Эндрю Мур – плечи регбиста, прикид из “Аберкромби”, суперголубые глаза, о которых все только и говорят. Лихорадочное возбуждение, звон в ушах, сладкие пузырьки лопаются на языке. О боже, неужели он, именно он и я, взрывается вдоль позвоночника. И ты уже чувствуешь, как тебя обнимают его горячие сильные руки, четко очерченный рот манит грядущими поцелуями. И ты поспешно выпрямляешься, демонстрируя грудь и ноги и все, что у тебя есть, такая крутая и такая непринужденная разбивательница сердец. И вы с Эндрю Муром медленно идете рука об руку по бесконечному неоновому коридору, король и королева “Корта”, и все девчонки разом оборачиваются, вскрикивают и завидуют.

“Привет”, – ошеломленно отвечают девчонки затаив дыхание и чуть подрагивают, как от электрического тока, когда он усаживается рядом с Селеной, а его прихвостни пристраиваются к Джулии и Холли. Вот он – взревели фанфары и флаги взмыли вверх, – момент, обещанный “Кортом” с самого начала самого первого года, миг, когда магия демонстрирует свою могучую силу.

А потом раз – и все кончилось. И Эндрю Мур всего лишь обычный парень, который вообще-то не нравится никому из них.

– Итак. – Он улыбается и вальяжно откидывается на бортик фонтана, дабы насладиться обожанием поклонниц.

Холли, даже не успев сообразить, что собирается сказать, произносит:

– Мы тут как раз обсуждаем кое-что. Подожди минутку.

Эндрю смеется, потому что это, разумеется, шутка. Его шестерки подхватывают. Джулия добавляет:

– Нет, серьезно.

Дружки Эндрю продолжают ржать, но до него самого, кажется, доходит, что это некий новый жизненный опыт.

– Стоп. – Ему не верится. – Вы че, типа предлагаете нам отвалить?

– Возвращайся через пять минут, – предлагает Селена. – Нам просто нужно обсудить одно дело.

Эндрю по-прежнему улыбается, но суперголубые глаза больше не милые и не славные.

– У вас че, групповой ПМС?

– О господи, ну что за бред, – вздыхает Холли. – Мы беседовали о самобытности и новизне. Тебе же это не интересно?

Джулия фыркает в стакан с пряничным напитком.

– А мы как раз беседовали о том, что половина Килды – лесбиянки, – огрызается Эндрю. – Вам же парни не интересны?

– Можно мы останемся и проверим? – ухмыляется один из прихвостней Эндрю.

– Мне вот ужасно любопытно, – задумчиво произносит Джулия. – Вам, ребята, никогда не хочется просто поболтать между собой? Вы тусуетесь вместе, только чтобы отсосать друг другу по очереди?

– Эй! – возмущается другой. – Полегче, ну. Твою мать.

– Боже, да вы прямо короли пикапа, – говорит Бекка. – Вот теперь я от вас без ума.

Джулия, Холли и Селена, оторопев, смотрят на нее, а потом взрываются смехом. Спустя миг Бекка присоединяется к ним.

– Да кому на хрен дело, от кого ты там без ума? – выходит из себя парень. – Сучка уродливая.

– Ой, как грубо. – Селена изо всех сил старается сдержать смех, из-за чего остальные хохочут еще громче.

– Кыш! – машет ручкой Джулия. – Пока-пока.

– Придурочные, – делает вывод Эндрю; он слишком самоуверен, чтобы чувствовать себя уязвленным, но страшно возмущен. – Вам нужно всерьез подумать о своем поведении. Пошли, парни.

И они встают и шествуют дальше по “Корту”; мальчишки на их пути разбегаются в стороны, а девчонки провожают их глазами. И даже задницы всех троих выглядят недовольными.

– О боже, – Селена, хихикнув, прижимает ладонь ко рту, – вы видели его рожу?

– Наконец-то мы сумели до него достучаться, – картинно стряхивает со лба пот Джулия, – даже баран быстрее сообразил бы.

Это рождает еще один приступ хохота. Бекка цепляется за ветку рождественской ели, чтобы не упасть с бортика фонтана.

– Походочка, – Холли тычет пальцем вслед парням. – Гляньте, как они идут, типа у нас такие могучие здоровенные яйца, что этим цыпочкам не справиться, такие яйца даже между ног не помещаются…

Джулия спрыгивает с бортика фонтана и изображает походку, Бекка все-таки сваливается на пол, девчонки уже практически визжат, так что охранник, неодобрительно хмурясь, подходит к ним. Холли сообщает ему, что у Бекки эпилепсия и если он их выгонит отсюда, это будет считаться дискриминацией инвалидов, и охранник удаляется, хмуро поглядывая через плечо и явно не слишком поверив.

Постепенно хихиканье стихает. Они весело смотрят друг на друга, в восторге от самих себя, потрясенные собственной дерзостью.

– Вот это было оригинально, – говорит Джулия Селене. – Ты должна признать. И, откровенно говоря, страшновато.

– Верно, – соглашается Селена. – Хочешь сохранить способность и дальше так действовать? Или хочешь вернуться к тем временам, когда была готова обмочиться от восторга, если Эндрю Мур вдруг заметит твое существование?

Тетка, надышавшаяся гелия, закончила петь “Я хочу на Рождество два передних зубика”. И за секунду до того, как включился “Малыш Санта”, Холли вдруг слышит совсем другую песню, лишь обрывок, полстроки, где-то вдалеке – возможно, за стенами “Корта”: Мне осталось, мне осталось только… – и тишина.

Джулия вздыхает и протягивает руку за пряничным питьем Бекки.

– Если ты думаешь, что я буду вылезать из окна по связанным простыням, как героиня дебильного фильма, ты дьявольски заблуждаешься.

– Нет, что ты, – успокаивает ее Селена. – Ты же слышала, что сказал папа Холли. Сигнализации нет на окнах фасада.

Главная роль достается Бекке. Изначально предполагалось, что щекотливую задачу возьмет на себя Холли или Селена – на случай, если медсестра вдруг хватится ключа. Холли лучше всех врет, а Селену просто никто никогда не заподозрит, зато на Джулию подумают в первую очередь, даже если ее ни в чем подобном никогда не уличали. И когда Бекка говорит: “Я хочу это сделать”, остальные ошарашены. Они пытаются убедить ее – Селена ласково, Холли тактично, Джулия бесцеремонно и прямолинейно, – что это плохая идея и пускай проблемой займутся специалисты, но Бекка упирается и настаивает, что она вызывает еще меньше подозрений, чем Селена, учитывая, что она действительно никогда не совершала преступления страшнее, чем дать списать домашку, и все считают ее пай-девочкой и подхалимкой – вот поэтому от нее в кои-то веки может быть толк. В итоге все понимают, что Бекку не переубедить.

После отбоя подруги инструктируют ее.

– Ты должна выглядеть достаточно фигово, чтобы она некоторое время подержала тебя в кабинете, – наставляет Джулия. – Но не настолько фигово, чтобы она отправила тебя обратно в комнату. Тебе нужно, чтобы за тобой типа немного понаблюдали.

– Но не слишком пристально, – напоминает Селена. – Не надо, чтобы она стояла над душой.

– Точно, – подхватывает Джулия. – Тебя будто бы тошнит, но ты не уверена. И ты думаешь, что тебе, наверное, нужно просто немного полежать.

Шторы в комнате открыты. На улице порядком ниже нуля, в уголках окна морозные узоры, небо прозрачной льдинкой укрывает звезды. Залп холодного воздуха, словно прорвавшись сквозь стекло, настигает Бекку, дикий и волшебный, едко пахнущий псиной и можжевельником.

– Но не прикидывайся, что тебя прямо сейчас вывернет на ковер, – уточняет Холли. – Это выглядит фальшиво. Действуй так, как будто не хочешь, чтобы вырвало. Типа изо всех сил сдерживаешься.

– Уверена? – спрашивает Селена. Приподнявшись на локте, она силится разглядеть лицо Бекки.

– Если ты не готова, – говорит Холли, – не вопрос. Только скажи сразу.

– Я готова, – возмущается Бекка. – Хватит уже спрашивать одно и то же.

Джулия ловит взгляд и легкую улыбку Селены: гляди, наша скромница Бекка, вот что я имела в виду…

– Молодчина, Бекси. – Потянувшись через проход между кроватями, она приветственно шлепает ладонь подруги. – Давай, не посрами нас.

На следующий день, лежа на узкой кушетке в медицинском кабинете, прислушиваясь к медсестре, которая напевает Майкла Бубле и заполняет бланки за своим столом, Бекка ощущает, как дикий холод ключа прожигает ее ладонь, и чувствует запахи лесной чащи, и лисьей шерсти, и ягод, и ледяных звезд.



Еще до отбоя они разложили на кроватях одежду и начали облачаться. Многослойно – ночь ясна и морозна. Фуфайки, толстые джинсы, а пижамы поверх всей этой амуниции, вплоть до нужного момента. Пальто затолкали под кровати, чтобы не греметь вешалками и не скрипеть дверцами гардероба. Угги выстроились в ряд у дверей, чтобы не копаться и не терять времени.

История обретает плоть, это словно игра, эксцентричная ролевуха, где им вручат игрушечные мечи и нужно будет сокрушить воображаемых орков. Джулия напевает “Порочный роман”, виляя бедрами и размахивая джемпером, как дерзкая стриптизерша; Селена вращается в вихре собственных волос; Холли присоединяется к ним с парой легинсов на голове. Они чувствуют себя глупо и дурачатся, чтобы отвлечься от ощущения неловкости.

– Так нормально? – спрашивает Бекка, раскинув руки.

Остальные замолкают и смотрят на нее: темно-синие джинсы и темно-синее худи, раздувшееся почти в шар из-за множества поддетых вниз кофточек, капюшон затянут так, что только кончик носа торчит наружу. Девчонки прыскают.

– Ну? – настаивает Бекка.

– Ты похожа на самого толстого в мире грабителя банков, – стонет Холли, и подруги киснут от смеха.