– Все эти дни мне не позволяли видеться с тобой и твоим добрым мужем, и даю слово, можешь посмеяться надо мной, но мне вас очень не хватало.

– Я не стану смеяться: мне тебя тоже не хватало.

Шут просиял и еще сильнее сжался.

– Ты знакома с человеком, которого мы ждем? – осторожно спросил он.

– Нет, но это знаменитый человек. О нем много пишут и говорят. Мне кажется, это хороший человек, который не сделает нам зла.

– Правда? – шут беспокойно заерзал. – Возможно, моя госпожа, но он уже допрашивал меня, да так строго и напористо, что я вспоминаю об этом со страхом. Он задает такие странные вопросы, что я и слова не могу сказать в ответ. Я начинаю верить сказочнику, который говорил мне, ребенку, что иногда сердце встает поперек горла и не дает говорить.

– Сейчас другое дело. Мы вдвоем, двоих он не запугает, правда?

– Наверное, моя госпожа.

Где-то хлопнула дверь, и в дом ворвался вопль, похожий на львиный рык. У самого порога он оформился в слова:

– Вон отсюда!

Дверь открылась, и Байта увидела, как двое охранников ретируются. Вошел сердитый Эблинг Мис, поставил на пол какой-то сверток и пожал Байте руку, ничуть не заботясь о том, чтобы не сделать ей больно. Она ответила сильным мужским пожатием. Мис кивнул шуту и обратился к молодой женщине:

– Вы замужем?

– Да, мы прошли все предусмотренные законом формальности.

– Счастливы? – спросил Мил после небольшой паузы.

– Пока да.

Мис пожал плечами и, разворачивая сверток, спросил шута:

– Знаешь, что это такое?

Магнифико сорвался с места и вцепился в инструмент со множеством клавиш. Попробовав клавиши, шут в избытке радости сделал сальто назад, отчего обрушилась шаткая мебель.

– Визисонор, – пропел он, – инструмент, извлекающий радость даже из остывшего сердца.

Длинные пальцы шута любовно гладили инструмент, перебирали клавиши, ненадолго задерживаясь то на одной, то на другой, и в воздухе возникла какая-то теплая розовость.

– Ты говорил, что умеешь играть на таких штуках, – сказал Мис, – вот, играй и радуйся. Только сначала настрой инструмент: он из музея, – и вполголоса Байте. – Ни один человек в Фонде толком не умеет на нем играть, – и еще тише. – Шут не хочет без вас говорить. Поможете?

Байта кивнула.

– Спасибо. Он в постоянном страхе и, боюсь, под психозондом сойдет с ума. Поэтому я хочу усыпить его бдительность, а после этого задать несколько вопросов. Вы меня понимаете?

Она снова кивнула.

– Визисонор – первый шаг. Шут говорил, что умеет на нем играть, а сейчас по его реакции я вижу, что эта одна из величайших радостей в его жизни. Поэтому, понравится вам его игра или нет, сделайте вид, что понравилась. По отношению ко мне выразите расположение и доверие. И во всем следуйте моим указаниям.

Мис быстро взглянул на Магнифико, который возился в углу дивана с визисонором и, казалось, был полностью поглощен своим занятием, и светским тоном спросил у Байты:

– Вы когда-нибудь слышали визисонор?

– Слышала однажды, – так же небрежно ответила Байта. – На концерте редких инструментов. Мне не очень понравилось.

– Значит, плохо играли. Хорошие мастера игры на визисоноре очень редки. Дело здесь не в быстроте и ловкости пальцев; орган требует более серьезной физической подготовки. Для визисонора нужна определенная раскованность мышления, – и тише. – Поэтому наш ходячий скелет может показать высокий класс игры. Часто случается, что люди, хорошо играющие на визисоноре, во всем остальном идиоты. Это один из парадоксов, которые делают психологию увлекательной.

– Вы знаете, как работает эта хитрая штуковина? – продолжал Мис, снова светским тоном. – Я ее осмотрел и выяснил, что ее сигналы непосредственно стимулируют мозговой зрительный центр, не затрагивая зрительного нерва. В природе такое явление невозможно. А звук нормальный. Работает барабанная перепонка и все, что положено. Тс-с-с! Он приготовился играть. Нажмите вон тот выключатель. В темноте будет лучше.

Когда свет погас, Магнифико почти растворился в темноте, а Мис превратился в бесформенную, тяжело сопящую массу. Байта изо всех сил таращила глаза, но ничего не видела. Раздался тонкий, пронзительный дрожащий звук и стал набирать высоту. Где-то в немыслимой выси он остановился и покатился вниз, распух, заполнил комнату и с оглушительным взрывом лопнул. В воздухе возник маленький пульсирующий цветной шарик. Он рос, выбрасывал протуберанцы, которые ползли вверх и в стороны, извиваясь и переплетаясь. Некоторые оторвались, образовав маленькие шарики разных цветов. Байта стала обнаруживать странные вещи.

Она заметила, что с закрытыми глазами видит танец цветовых пятен гораздо лучше, что малейшей пульсации цвета соответствует определенный звук, что она не может назвать ни одного из цветов, участвующих в игре и, наконец, что цветовые шарики – вовсе не шарики, а какие-то фигуры.

Сказочные фигуры, танцующие языки пламени, исчезающие в никуда и возникающие из ничего, обвивались один вокруг другого и сливались в новые фигуры.

Байта вспомнила, что нечто похожее она видела в детстве, когда по ночам зажмуривалась до боли, а потом всматривалась в темноту. А цветные шары, круги и волны вертелись вокруг нее в бешеном танце и вдруг понеслись прямо на нее; ахнув, она закрыла лицо руками, они остановились, и Байта оказалась в центре сверкающего водоворота, холодный свет сыпался с ее плеч, как снег, стекал по рукам, капал с пальцев и, подхваченный невидимым течением, возвращался в центр комнаты. А под ногами струились ручьи музыки. Потом Байта перестала понимать, где звук, а где свет. Ей стало любопытно, видит ли Эблинг Мис то, что видит она, и если нет, то что он видит. Долго думать об этом Байта не могла: перед ней запрыгали новые фигуры – человеческие? Да, женщины с волосами, пляшущими, как огонь. Они схватились за руки и закружились в хороводах, а музыка зазвучала, как смех, тихий женский смех.

Хороводы превратились в звезды; звезды, перемигиваясь, образовали сложный узор, вспыхнули, и на их месте встал дворец. Каждый камень в его стене сверкал, двигался и играл цветами по-своему, и по этим камням взгляд бежал все выше и выше – а там ослепительно сверкали двадцать башен, которыми был увенчан дворец.

Из ворот дворца выстрелил ковер, покатился, раскручиваясь и опутывая пространство. Из него поднимались фонтаны цвета, превращались в деревья и пели своими собственными голосами.

Байта потеряла ощущение реальности. Она вдыхала музыку, как воздух. Потянувшись к тоненькому деревцу, она тронула рукой цветок. Лепестки осыпались на землю с хрустальным звоном.

Зазвенели цимбалы, и перед Байтой завертелся огненный смерч. Он посыпался ей на колени, разлетаясь сверкающими брызгами, которые собирались в радугу, а по радуге, как по мосту, побежали фигурки людей. И все это: дворец, сад, люди на мосту – плыло по волнам плотной, почти осязаемой музыки.

И вдруг музыка испуганно задохнулась. Дворец, сад, мост, люди смешались, собрались в шар, шар сжался, подпрыгнул к потолку и исчез.

Снова стало темно.

Мис, пошарив по полу ногой, нашел выключатель, наступил на него, и в комнате зажегся свет, прозаический дневной свет.

Байта заморгала, и из ее глаз покатились слезы, словно от тоски по законченной сказке. Эблинг Мис сидел, не двигаясь, широко открыв глаза и рот. Магнифико в экстазе прижимал визисонор к груди.

– Госпожа моя, – выдохнул он, – это волшебный инструмент. Как он слушается руки, как отвечает на движения души. На нем можно творить любые чудеса. Тебе понравилась моя композиция?

– Это твоя собственная музыка? – благоговейно произнесла Байта.

Шут покраснел до самого кончика длинного носа.

– О да, моя госпожа, собственная. Мулу она не нравилась, но я часто играл для себя. Я лишь однажды, в молодости, видел дворец – обитель роскоши и богатства. Это было во время какого-то праздника. Таких нарядных людей, такого великолепия мне больше не пришлось видеть, даже при дворе Мула. Увы, бедность моего воображения не позволяет мне передать все краски, звуки, все великолепие того праздника… Я назвал свое сочинение «Воспоминание о рае».

Мис очнулся и приступил к делу.

– Слушай, Магнифико, – сказал он, – хочешь сыграть свою музыку для всех?

Шут вздрогнул и отступил на шаг.

– Для всех?

– Для тысяч, – убеждал Мис, – в большом зале. Ты будешь свободен, богат, уважаем и… и, – на большее у Миса не хватало воображения, – и все такое прочее? А? Что скажешь?

– Как я могу всем этим быть, светлый сэр, если я всего лишь бедный шут, не способный на великое?

Психолог выпятил губы и тыльной стороной ладони стер пот со лба.

– Позволь, – сказал он, – ты играешь, как никто в Галактике. Сыграй так перед мэром и его магнатами, и они бросят мир к твоим ногам. Неужели ты этого не хочешь?

– А она будет со мной? – шут бросил быстрый взгляд на Байту.

– Конечно, глупышка, – засмеялась Байта. – Разве я могу тебя бросить, если ты вот-вот станешь знаменитым и богатым?

– Я буду играть для тебя, – торжественно сказал шут, – и все богатства Галактики отдам тебе. Даже этого мне не хватит, чтобы оплатить тебе за добро.

– Но сначала, – небрежно бросил Мис, – ты должен помочь мне.

– Что это такое?

Психолог слегка замялся и ответил:

– Поверхностный зонд. Тебе он не причинит ни малейшего вреда. Он затрагивает самую поверхность мозга.

Смертельный страх мелькнул в глазах Магнифико.

– Только не зонд! Я видел, как он действует! Он высасывает мозг и оставляет пустой череп. Мул наказывал зондом предателей и выгонял их на улицу, и они бродили, безумные, пока из милости их не убивали, – шут поднял руку, защищаясь от Миса.

– То был психозонд, – терпеливо объяснял Мис, – вредил он людям лишь потому, что его применяли, как оружие. Мой зонд поверхностный, он не повредит даже ребенку.

– Это правда, Магнифико, – подхватила Байта. – Он поможет нам отбить атаки Мула и даже победить его. А потом мы с тобой будем богатыми и знаменитыми до конца жизни.

– Ты подержишь меня за руку? – рука шута дрожала.

Байта сжала ее в ладонях и шут почувствовал, как на глаза ему опустились электроды…

Эблинг Мис, не поблагодарив за оказанную ему честь, плюхнулся на роскошный стул в личных апартаментах мэра Индбура. Он отбросил окурок сигареты и, выплюнув остатки табака, неприязненно уставился на мэра.

– Кстати, Индбур, если вы хотите увидеть что-то приличное на концерте в Мэллоу-Холле, бросьте ваших проходимцев с электронными инструментами обратно в канализацию, из которой они вылезли, и послушайте, как этот идиот играет на визисоноре. Индбур, это потрясающе!

– Я пригласил вас к себе не для того, чтобы выслушивать от вас лекции по музыке, – сварливым тоном произнес мэр. – Расскажите мне о Муле. Что вы о нем узнали?

– О Муле? Сейчас расскажу. Я применил поверхностный зонд и узнал очень немного. Психозонд применить не могу, потому что этот тип его до смерти боится, и если я подойду к нему с психозондом, в его нецензурной башке перегорят все предохранители. А то, что я выяснил при помощи поверхностного зонда, я расскажу при условии, что вы перестанете барабанить ногтями по дереву.

Во-первых, не стоит преувеличивать физическую силу Мула. Надо полагать, что он силен, но не в такой степени, как говорит шут. Он получил от Мула слишком много тумаков и потому не сохранил о нем приятных воспоминаний. У Мула странные очки и убийственный взгляд. Очевидно, он обладает гипнотическими способностями.

– Вы не сообщили мне ничего нового, – кисло заметил мэр.

– Подтвердив правдивость этих сведений с помощью зонда, я смог использовать их в качестве данных для математических расчетов.

– Ну и что? Я до сих пор ничего не узнал, но скоро оглохну от вашей болтовни. Сколько времени займут расчеты?

– Около месяца. Возможно, они дадут результаты, но возможно, не дадут. В любом случае, из этого ничего не следует. Если это не предусмотрено планом Селдона, наши шансы малы, нецензурно малы.

– Это ложь! – взвизгнул мэр. – Вы предатель! Посмейте только сказать, что вы не один из злостных распространителей слухов, что сеют пораженческие настроения и панику среди граждан Фонда и делают мою работу вдвойне сложной!

– Это я предатель? Я? – задохнулся Мис.

– Клянусь туманностями, – разошелся мэр, – Фонд победит! Он должен победить!

– Несмотря на поражение при Орлеггоре?

– Это не поражение! Вы поверили лживым слухам. Нас было мало, и нас предали!

– Кто же? – с презрением спросил Мис.

– Демократы, которые выползли из сточных канав! – закричал Индбур. – Я подозревал, что флот оплетен паутиной демократической организации. Многие предатели уже выявлены, но осталось достаточно. Они еще сдадут без боя оставшиеся двадцать кораблей. Они готовы сдать весь Фонд.

И в этой связи, мой откровенный и прямой патриот, поборник примитивных добродетелей, скажите мне, какое отношение имеете вы к демократам?

Эблинг Мис пожал плечами.

– Вы наверное, бредите? Может быть, вы скажете, что в отступлении и в потере половины Сайвенны тоже виноваты демократы?

– Нет, не демократы, – ехидно улыбнулся тщедушный мэр. – Мы отступаем по плану, как всегда отступали при встрече с сильным противником. И будем отступать до тех пор, пока к нам не придет неизбежная победа. Я уже вижу ее. Уже так называемое демократическое подполье выпустило манифест, в котором заявляет о солидарности с правительством и готовности сотрудничать с ним. Это может оказаться обманом, прикрытием для более глубокой измены, но я использую это заявление в своих интересах. Заключенная в нем пропаганда соберет вокруг меня людей. Более того…

– Куда больше, Индбур?

– Судите сами. Два дня назад так называемая Ассоциация Независимых торговцев объявила Мулу войну, и флот Фонда усилился, в одночасье, тысячей кораблей. Мул слишком далеко зашел. Он начал войну, когда среди нас не было единства, но перед угрозой порабощения мы забыли вражду, объединились и стали сильнее. Он не может нас победить. Он потерпит поражение. Это неизбежно: так было всегда.

Мис излучал скептицизм.

– Вы хотите сказать, что Селдон предусмотрел даже случайную мутацию чьих-то генов?

– При чем здесь мутация! Ни у меня, ни у вас нет доказательств того, что Мул мутант. Стоит ли прислушиваться к бреду мятежного капитана, чужеземного мальчишки и придурковатого шута? Вы забываете самое важное – ваши собственные открытия.

– Мои открытия? – Мис удивился.

– Вот именно, – фыркнул мэр. – Через два месяца открывается Хранилище. Ну и что? А то, что оно открывается во время кризиса. Если наступление Мула не кризис, где же настоящий кризис, тот, ради которого оно открывается? Отвечайте, вы, кусок сала!

Психолог пожал плечами.

– Ну, если вам от этого легче… Прошу вас, сделайте милость: позвольте мне присутствовать при открытии Хранилища. Вдруг старик Селдон скажет что-нибудь не слишком приятное.

– Хорошо. А теперь убирайтесь. И в ближайшие два месяца постарайтесь не показываться мне на глаза.

Выходя, Мис пробурчал себе под нос:

– С нецензурным удовольствием, ты, скелетина!

18. Падение Фонда

Внешне все было спокойно. Освещение и вентиляция работали нормально. Стены были окрашены в веселые цвета, а стулья, расставленные вдоль стен, казалось, были рассчитаны на века. Хранилищу было всего-то триста лет, и это недолгое время не оставило на здании следов. И архитектура, и обстановка были чрезвычайно скромными: Селдон не ставил себе целью повергнуть слушателей в благоговейный ужас.

И все же что-то было не так, что-то отрицательно заряженное висело в воздухе, сгущаясь в центре зала вокруг пустого стеклянного куба. На протяжении трехсот лет изображение Хари Селдона четырежды говорило из глубины куба, и дважды его слушали.

Этот человек, заставший золотой век Галактической Империи, видел на несколько столетий вперед и знал о жизни своих праправнуков больше, чем знали они сами.

Стеклянный куб ждал своего часа.

Проехав по затихшему в тревожном ожидании городу, первым в Хранилище вошел мэр Индбур III. Мэр привез с собой собственный стул, который был выше и шире установленных в Хранилище. Стул мэра поставили впереди других, и Индбур III оказался почти наравне со стеклянным кубом. Секретарь, стоящий слева, почтительно склонил голову.

– Ваше превосходительство, закончены приготовления к вашему вечернему выступлению с официальным заявлением.

– Хорошо. Пока пусть продолжаются межпланетные передачи, посвященные истории Хранилища. Надеюсь, в передачах на эту тему можно избежать спекуляций. Как реагирует население?

– Весьма удовлетворительно, ваше превосходительство. Распространившиеся недавно клеветнические слухи затихают. Люди проникаются оптимизмом.

– Хорошо, – мэр жестом отослал секретаря прочь и поправил замысловато завязанный шейный платок.

Было без двадцати двенадцать.

По одному и по двое стали собираться столпы государства – главы торговых корпораций – с помпой, соответствующей их достатку и популярности у мэра. Каждый подходил к мэру засвидетельствовать почтение, и, удостоившись одного-двух благосклонных слов в ответ, усаживался на отведенное место.

Появился Рэнду с Хэвена, неожиданно, скромный на фоне всеобщей помпезности, и, вразрез с этикетом церемонии, без доклада, протолкался к креслу мэра.

– Ваше превосходительство, – буркнул он и поклонился.

Индбур нахмурился.

– Вам не давали аудиенции.

– Ваше превосходительство, я просил о ней неделю назад.

– Я очень сожалею, но государственные дела, связанные с явлением Селдона народу, не позволили…

– Ваше превосходительство, я сожалею не меньше вашего и вынужден просить вас об издании приказа, согласно которому корабли независимых торговцев были бы равномерно распределены между флотами Фонда.

Оскорбленный тем, что его перебили, Индбур покраснел.

– Сейчас не время обсуждать подобные вопросы.

– Самое время, ваше превосходительство, – не отставал Рэнду. – Упомянутый приказ нужно издать до выступления Селдона. Я настаиваю на этом как представитель независимых миров. После явления Селдона приказ не будет выполнен. Если Селдон решит наши общие проблемы, наш союз распадется. Мы заключали его лишь на время кризиса.

Индбур холодно взглянул на Рэнду.

– Известно ли вам, что я, и никто другой, стою во главе вооруженных сил Фонда, и потому я, и никто другой, определяю военную политику государства?

– Бесспорно, ваше превосходительство, но есть процессы, ходу которых никто не в силах помешать.

– Я не разделяю вашей позиции. В данных условиях нельзя допустить рассредоточения сил. Это сыграет на руку противнику. Нам необходимо единство, господин представитель, как военное, так и политическое.

У Рэнду заиграли на скулах желваки. Он не счел нужным тратить время на произнесение титула.

– Вот как вы заговорили теперь, когда с минуты на минуту явится Селдон. Месяц назад вы были мягче и податливее. Тогда наши корабли остановили Мула у Терела. Позвольте напомнить вам, что корабли Фонда пять раз подряд терпели поражение, а все победы, одержанные объединенными силами, одержаны благодаря кораблям независимых миров.

Индбур угрожающе сдвинул брови.

– Господин посол, вы больше не являетесь реrsоnа grаta3 на Термине. Вопрос о вашей высылке будет возбужден сегодня же. Кроме того, будет проведено расследование вашего сотрудничества с антиправительственными подпольными силами Термина.

– Я уйду, – ответил Рэнду, – но со мной уйдут наши корабли. Мне ничего не известно о вашем подполье, зато мне известно, что ваши корабли сдавались Мулу в результате измены их командиров, а не матросов. Мне известно, что двадцать кораблей сдались при Орлеггоре по приказу контр-адмирала – уж не знаю, демократ он или нет. Контр-адмирал, ваш ближайший соратник, сдал без боя двадцать совершенно целых кораблей, а потом председательствовал на суде над моим племянником, вернувшимся с Калгана. Это не единственный известный мне случай измены в верхах, и мои люди вместе со мной не хотят воевать под командованием потенциальных предателей.

– До момента отъезда с Термина, – сказал Индбур, – вы будете взяты под стражу.

Под обстрелом враждебных взглядов правителей Термина Рэнду направился к выходу.

Было без десяти двенадцать.

Байта и Торан уже сидели в зале. Они помахали проходящему Рэнду со своих мест в заднем ряду.

– В результате вы здесь! – удивился Рэнду. – Как это вам удалось?

– Нашим адвокатом был Магнифико, – улыбнулся Торан. – Индбур заказал ему композицию по мотивам сегодняшней церемонии с самим Индбуром в главной роли. Магнифико отказался присутствовать на церемонии без нас, и переубедить его было невозможно. Эблинг Мис тоже с нами. Куда-то пошел, – и вдруг испуганно. – Дядя, что с тобой? У тебя ужасный вид.

– Нечему радоваться, – сказал Рэнду. – Близятся тяжелые времена. Избавившись от Мула, Индбур примется за нас.

Подошел высокий прямой человек в белом и торжественно поклонился, приветствуя их.

– Капитан Притчер! – Байта с улыбкой протянула ему руку. – Вы уже на службе?

Капитан, пожимая ее руку, наклонился ближе.

– Что вы! Об этом не может быть и речи. Доктору Мису пришлось проявить чудеса изобретательности, чтобы вытащить меня сюда. Завтра опять домой – под домашний арест.

Было без трех минут двенадцать.

Магнифико был само страдание и уныние. Он скорчился в своем постоянном стремлении стушеваться. Нос его заострился, а глаза затравленно бегали.

Он схватил Байту за руку и, когда она нагнулась, прошептал:

– Как ты думаешь, моя госпожа, все эти великие люди были в зале, когда я играл на визисоноре?

– Я уверена, что все, – успокоила его Байта. – И я уверена, что все они считают тебя величайшим мастером игры во всей Галактике, а твой концерт – величайшим концертом в истории. Поэтому выпрямись и сядь как следует. Нужно всегда сохранять собственное достоинство, – и она легонько толкнула шута. В ответ на ее шутливо-суровую гримасу он слабо улыбнулся и выпрямился.

Наступил полдень, и стеклянный куб уже не был пуст.

Никто не заметил, как это произошло. Только что в кубе ничего не было, и вот, в мгновение ока появилось…

…Изображение старика, немощного и сгорбленного, сидящего в кресле на колесиках. На его морщинистом лице светились ясные глаза, и голос был живой и сильный. На коленях старика лежала книга.

– Я Хари Селдон, – сказал он.

Наступила тишина, зловещая, как перед грозой.

– Я Хари Селдон! Не знаю, слушает ли меня кто-нибудь, но это неважно. Я почти уверен в успехе плана. На протяжении первых трех столетий вероятность успеха равнялась девяноста четырем и двум десятым процента, – он улыбнулся и мягко добавил. – Если кто-то из вас стоит, садитесь. Если хотите, можете закурить. Я присутствую здесь не во плоти и не нуждаюсь в церемониях.

Вернемся к последним событиям. Впервые в своей истории Фонд переживает гражданскую войну, возможно, ее завершающую стадию. До сих пор все нападения извне получали достойный отпор. Такова была воля психоистории. В настоящее время происходит борьба левых сил, сосредоточенных в провинции, с авторитарным центральным правительством. Этот процесс неизбежен, и результат его очевиден.

Собравшаяся в зале аристократия утратила достоинство. Индбур привстал со стула.

Байта вслушивалась, вытягивая шею. Что сказал великий Селдон? Ах, пропустила какую-то фразу!

– …компромисс необходим по двум причинам. Восстание независимых торговцев внесло в правительство, почившее на лаврах славы предков, элемент неуверенности, который, в свою очередь возродил элемент конкуренции. Здоровые демократические силы…

Стало шумно. Люди перестали шептаться и испуганно загалдели. Байта почти прокричала Торану в ухо:

– Почему он ничего не сказал о Муле? Торговцы еще не выступили против Фонда!

Торан пожал плечами.

Человек в кресле продолжал говорить, несмотря на шум и панику.

– Для прекращения гражданской войны, возникшей вполне закономерно, необходимо сформировать новое, более устойчивое коалиционное правительство. Тогда единственным препятствием на пути дальнейшего развития и выхода в Галактику будут доживающие свой век обломки старой Империи. В ближайшие несколько лет они не станут Фонду серьезной помехой. Как всегда, я не стану вскрывать причины и характер следующего кри…

Публика заревела, губы Селдона шевелились беззвучно.

Эблинг Мис, красный от волнения, подскочил к Рэнду.

– Неужели старик спятил? Он объявил не тот кризис! Вы вправду готовили восстание?

– Готовили, – ответил Рэнду, – но отложили перед лицом угрозы со стороны Мула.

Значит Мул – посторонний фактор, не предусмотренный планом Селдона? Что такое?

Во внезапно наступившей ледяной тишине Байта обнаружила, что стеклянный куб снова пуст. Свет погас и ток подогретого воздуха прекратился.

Откуда-то донесся пронзительный вой сирены, и Рэнду едва слышно произнес:

– Это налет!

Эблинг Мис поднес к уху часы и крикнул:

– Галактика! Часы стоят! Кто-нибудь может сказать, который час?

Двадцать ушей прислушались к двадцати часам, и меньше, чем через двадцать секунд стало ясно, что ни одни часы не идут.

– Ну что ж, – сказал Мис с выражением покорности судьбе, – это значит, что подача атомной энергии в Хранилище прекращена и флот Мула атакует Термин.

Высокий голос Индбура перекрыл шум:

– Всем сесть! Мул находится в пятидесяти парсеках отсюда!

– Он там был неделю назад! – закричал Мис. – А сейчас идет обстрел Термина!

Байта почувствовала, как ее со всех сторон сдавливает какая-то сила. Ей стало больно дышать.

Снаружи доносился шум собравшейся толпы. Распахнулись двери, и в Хранилище вбежал человек. Индбур бросился ему навстречу.

– Ваше превосходительство, – быстро заговорил вошедший, – транспорт и связь в городе не работают. Поступило сообщение о том, что Десятый флот сдался. Корабли Мула стоят на границах атмосферы. Генеральный штаб…

Индбур скорчился и упал на пол. В зале наступила тишина. Смолкла и толпа на улице. Все оцепенели от страха, холодного, как космос.

Индбура подняли. Откуда-то появился стакан вина. Не открывая глаз, Индбур шевельнул губами, произнося слово «капитуляция»

Байта поймала себя на том, что вот-вот заплачет – не от сожаления или унижения, а от самого обыкновенного страха. Эблинг Мис дернул ее за рукав:

– Пойдемте, голубушка!

Она не двигалась, и Мис стащил ее со стула.

– Пора уходить, – сказал он, – и музыканта своего заберите.

Толстые губы ученого побледнели и дрожали.

– Магнифико, – позвала Байта слабым голосом.

Шут в ужасе вцепился в стул. Глаза у него были безумные.

– Мул! – вскрикнул он. – Мул прилетел за мной!

Шут ударил Байту по протянутой руке. Торан сунул ему под нос кулак, и шут упал в обморок. Торан взвалил его на плечо, как мешок, и понес.

На следующий день уродливые, закопченные корабли Мула опустились на посадочные площадки Термина. Командующий оккупационным флотом пронесся по пустой главной улице Терминус-Сити в наземной машине неизвестной в Фонде конструкции. Машины Фонда, использующие атомную энергию, стояли мертвые.

Об оккупации было объявлено через двадцать четыре часа после выступления Селдона перед бывшими правителями Фонда. Независимые торговые миры отказались признать власть Мула и продолжали вооруженное сопротивление. Теперь все силы Мула были направлены против них.

19. Поиски начинаются

Одинокая планета Хэвен – единственная планета единственного в этом секторе Галактики солнца, постепенно сползающего в межгалактический вакуум, оказалась в осаде.

С точки зрения военной науки это был неоспоримый факт, так как на расстоянии двадцати парсеков от Хэвена к центру располагалось внешнее кольцо военных баз Мула. Через четыре месяца после капитуляции Термина связь Хэвена с другими торговыми мирами оборвалась, как паутина, перерезанная лезвием бритвы. Правда, почти все корабли Хэвена вернулись домой, и Хэвен оказался единственным очагом сопротивления.

С точки зрения мирного населения Хэвена осада была не только очевидной, но и мучительной. Тяжело сознавать себя отрезанным от жизни.

Байта брела по проходу между столами из молочно-белого пластика. Свое место она отыскала автоматически. Взобралась на высокий табурет, машинально ответила на приветствия, которых почти не слышала, потерла уставшими руками уставшие глаза и потянулась за меню.

У нее хватило времени определить, что чувство, возникшее у нее при чтении списка хэвенских деликатесов, – это отвращение. Воспитанная на Термине, она не могла признать грибы съедобными.

И тут Байта услышала, что рядом кто-то плачет. Она огляделась. До сих пор она лишь краем глаза замечала сидящую наискосок некрасивую, с круглым носом, блондинку Джадди. Сейчас Джадди плакала, кусая мокрый носовой платок. Она изо всех сил старалась подавить рыдания, и от напряжения лицо ее покрылось красными пятнами. Капюшон противорадиационного костюма был откинут на спину, смотровое стекло упало в тарелку, да там и осталось.

Байта присоединилась к трем девушкам, которые чередовались в безуспешных попытках утешить Джадди, то хлопая ее по плечу, то гладя по голове.

– Что случилось? – шепотом спросила Байта.

– Не знаю, – осторожно ответила одна из утешительниц, пожав плечами.

Потом, устыдившись своей скрытности, она отозвала Байту в сторону.

– Наверное, у нее сегодня был трудный день. И о муже беспокоится.

– Он ушел в дозор?

– Да.

Байта заглянула Джадди в лицо.

– Почему ты не идешь домой, Джадди? – спросила она бодрым и деловым голосом. Джадди, ожидавшая очередной ласковой глупости, подняла голову и взглянула на Байту чуть ли не с отвращением.

– Я уже была наверху на этой неделе.

– Значит, нужно выйти еще раз. Иначе на следующей неделе придется выходить три раза. Поэтому, если ты сейчас пойдешь домой, ты совершишь патриотический поступок. Девочки, кто с ней работает? Проследите, чтобы с пропуском было все в порядке. А ты, Джадди, сходи в уборную и смой с лица сливки. Живенько.

Байта с печальным облегчением вернулась на свое место и снова принялась изучать меню. Как заразительно плохое настроение. Стоит одной заплакать, весь цех сойдет с ума. Байта выбрала наиболее съедобные блюда, нажала соответствующие кнопки на столе и опустила меню обратно в кармашек. Высокая темноволосая девушка, сидящая напротив, заметила:

– Только и осталось, что плакать, правда?

У нее были удивительно полные губы, которые почти не двигались, когда девушка говорила. Байта заметила, что соседка подкрашивает уголки губ таким образом, чтобы создать впечатление постоянной полуулыбки. Байта не знала, как отвечать на этот провокационный вопрос, заданный с полуулыбкой, то ли нарисованной, то ли настоящей, и с хитрым взглядом из-под длинных ресниц. К ее великому облегчению, стол раздвинулся и снизу подали обед. Байта разорвала фольгу и нехотя ковыряла вилкой в тарелке, пока еда не остыла.

– Мне кажется, Гелла, – сказала она, – что ты можешь найти себе более полезное занятие, чем слезы.

– Что правда, то правда, – ответила Гелла, – могу.

Привычным и небрежным жестом она отправила окурок сигареты в атомный дезинтегратор, и окурок исчез, не успев долететь до дна.

– К примеру, – Гелла сцепила тонкие, холеные руки под подбородком, – можно было бы договориться с Мулом и прекратить всю эту чехарду. Правда, мне не на чем будет смываться отсюда, когда Мул придет к власти.

Чистый лоб Байты не омрачился, а голос оставался ясным и спокойным.

– Наверное, ни твой брат, ни твой муж не участвуют в вылазках?

– Нет. И я не вижу смысла в том, чтобы жертвовать братьями и мужьями других женщин.

– Если мы сдадимся, жертв будет больше.

– Термин капитулировал и теперь живет спокойно. А наши мужчины носятся в космосе и наживают себе новых и новых врагов.

Байта пожала плечами и с милой улыбкой сказала:

– По-моему, тебя больше беспокоит первое, – и уткнулась в тарелку.

Никто из сидевших поблизости не потрудился ответить на циничное заявление Геллы. В полной тишине Байта закончила обед и поспешно ушла, нажав на кнопку, по сигналу которой стол очистился для следующего посетителя.

– Кто это такая? – поинтересовалась у Геллы одна из девушек.

Гелла поджала губы.

– Племянница нашего координатора. Ты не знала?

– Правда? – девушка стрельнула глазами Байте вслед. – Что она здесь делает?

– Работает. Сейчас модно быть патриоткой. Все такие демократы, что просто тошнит.

– Зачем ты так, Гелла? – сказала соседка Геллы справа. – Она ведь не пользуется дядиным именем.

Гелла смерила соседку презрительным взглядом и закурила новую сигарету.

Сидящая чуть поодаль большеглазая бухгалтерша увлеченно рассказывала:

– …говорят, что она была в Хранилище, прямо в Хранилище, когда являлся Селдон. Говорят, тогда случились беспорядки, у мэра был припадок. Вот-вот должен был приземлиться Мул, и она чудом спаслась. Говорят, ей пришлось прорываться через блокаду. Почему она до сих пор не написала об этом книгу? Сейчас военные приключения имеют такой успех! А еще говорят, что она была на главной планете Мула, на Калгане, и…

Зазвенел звонок: пора было уходить. Бухгалтерша продолжала тараторить на ходу, а несколько слушательниц смотрели ей в рот и в нужных местах восклицали: «Правда?!»

Когда Байта вернулась домой, на улицах уже гасли огни, напоминая излишне увлекшимся работой, что пора спать. Торан встретил ее на пороге с куском хлеба в руках.

– Где ты была? – спросил он с полным ртом. – Я тебя не дождался, половину ужина съел. А может, и больше, ты, пожалуйста, не обижайся.

– Где твоя форма? Почему ты в гражданском? – удивленно спросила она вместо ответа.

– Таков приказ, Бай. Рэнду заперся с Эблингом Мисом и о чем-то с ним договаривается.

– А мне можно с тобой? – она с надеждой взглянула на мужа.

Торан поцеловал ее и сказал:

– Наверное, можно. Только это опасно.

– Сейчас все опасно.

– Верно. Мне велели послать за Магнифико. Наверное, его тоже нужно будет взять с собой.

– Значит, придется отменить его концерт на двигателестроительном заводе.

– Скорее всего.

Байта прошла в комнату и села к столу, на котором стояли остатки ужина. Байта быстро разрезала сэндвичи надвое и сказала:

– Жаль, если концерта не будет. Девочки так ждали. И сам Магнифико тоже. Какой он все-таки чудной!

– Он просто дразнит твои материнские инстинкты. Когда-нибудь у нас будет ребенок, и ты забудешь Магнифико.

– Когда-нибудь мои материнские инстинкты не выдержат, и я тебе задам!

– пригрозила Байта, увлеченно жуя сэндвич.

Вдруг она отложила сэндвич и посерьезнела.

– Тори!

– Да?

– Я сегодня была в муниципалитете, в отделе промышленности. Потому и задержалась.

– Что ты там делала?

– Понимаешь, – она замялась, – обстоятельства сложились так, что я не могу больше оставаться на заводе. Работницы совершенно деморализованы. Плачут на ровном месте. Притворяются больными, говорят ужасные вещи. В моем цехе производительность снизилась втрое по сравнению с тем временем, когда я пришла. Каждый день кто-нибудь не выходит на работу.

– При чем тут отдел промышленности?

– Я задала несколько вопросов, мне сказали, что таково положение дел на всем Хэвене. Производительность труда падает, антиправительственные настроения растут. Начальник отдела только пожимает плечами – после того, как я прождала его час в коридоре и попала к нему только потому, что я племянница координатора, – и говорит, что ничего не может поделать. Мне показалось, что он ничего и не хочет делать.

– Ну, это слишком!

– А я говорю, он ничего не хочет делать, – рассердилась Байта. – Никто ничего не хочет делать. Я сама в отчаянии с тех пор, как нас покинул Селдон. И ты упал духом.

– Допустим.

– В таком настроении мы не сможем победить Мула, – яростно продолжала она. – У нас есть оружие, но нет воли, и всякая борьба становится бессмысленной.

Торан никогда не видел Байту плачущей, да и сейчас она не плакала, но было в ее голосе что-то такое, отчего он положил ей руку на плечо и шепнул:

– Не расстраивайся, малышка. Я все понимаю, но мы ничего…

– Правильно, ничего не можем сделать. Все так говорят, и никто ничего не делает, все сидят и ждут, пока Мул придет по их души.

Байта доедала сэндвич, Торан стелил постель. На улице было совершенно темно.

Рэнду, назначенный на период войны координатором действий городов Хэвена, попросил для себя комнату во втором этаже, из окна которой можно было бы смотреть на деревья и городские крыши. Вечером, когда гасли огни, город превращался в царство теней. Вот и сейчас, с наступлением темноты, Рэнду отвернулся от окна: ему был чужд символизм.

Рэнду сказал Мису, которому в этот момент, казалось, не было дела ни до чего, кроме бокала, наполненного чем-то красным.

– На Хэвене бытует поговорка о том, что если в городе гасят огни, значит, честным людям пора спать.