Андрей Мартьянов

При участии Елены Хаецкой

Der Architekt

Том 1. Без иллюзий

Роман

Вместо предисловия

Про внутреннюю политическую жизнь нацистской Германии за последние 70 лет написано много книг — как исторических, так и мемуарных. Несколько хуже освещена тема экономики Третьего Рейха, но и тут исследований хватает.

Однако все эти труды обладают одним из двух недостатков: либо они заведомо критичны по отношению к Третьему Рейху, либо излишне апологетичны к людям, о которых ведут речь, — последнее в первую очередь относится к мемуарам и биографиям. Увы, большинство мемуаристов, занимавших при нацизме видные посты, откровенно стремились преуменьшить свою роль в нацистской административной машине — особенно там, где это касалось военных преступлений, — и в то же время преувеличить свою оппозиционность режиму.

У военных мемуаристов к этому прибавилось еще и стремление оправдать свои поражения, всемерно занижая как военную, так и экономическую мощь Германии. Оценивая имевшиеся в их распоряжении ресурсы, они охотно оперируют удобными им количественными параметрами (число танков, самолетов, солдат в боевых частях), при этом не упоминая параметры неудобные: количество автотранспорта, объем выпущенных боеприпасов, а зачастую даже просто общую численность войск.

С качеством боевой техники вообще возникла парадоксальная ситуация: хвалебные оды непобедимым советским танкам КВ и Т-34 в исполнении «битых немецких генералов» охотно цитировались советской пропагандой. Но вот служебные отчеты по сравнению нашей и немецкой боевой техники, подготовленные специалистами еще в 1940-х годах, почему-то говорили строго обратное. В них указывалось на низкую бронепробиваемость советских пушек вкупе с высоким качеством немецкой брони, отмечался высокий уровень технического исполнения немецких машин, их высокая надежность и ремонтопригодность, наконец — неизмеримо лучшие условия для работы экипажа в боевой обстановке. А ведь именно эти условия, а вовсе не цифры из умных справочников, обеспечивают победу в реальном бою.

Одна маленькая деталь: немецкие танки еще с конца 1930-х годов имели цементированную броню, которая заметно повышала ее снарядостойкость. В то же время советская промышленность вплоть до 1944 года не могла наладить производство цементированных броневых плит большой толщины — слишком высок оказался процент брака при их обработке. В результате броня немецких средних танков, на бумаге не слишком толстая, на практике оказывалась более мощной, чем у советских машин.

С другой стороны — а могло ли быть иначе? Уже в начале XX века маркировка товаров «Made in Germany», введенная англичанами для обозначения массового дешевого ширпотреба и поначалу означавшая примерно то же, что «Made in China» в конце XX века, внезапно стала признаком высокого качества при относительно невысокой цене. Уже к Первой мировой войне Германия имела наивысшие в Европе темпы экономического роста, самую передовую в мире промышленность, самых квалифицированных рабочих — и самых лучших солдат. Да, переоценка этого превосходства раз за разом оборачивалась против немцев, но нельзя сказать, что она была совершенно беспочвенной!

Можно по-разному оценивать темпы и масштабы подъема немецкой экономики после прихода к власти нацистов, но нет сомнений в том, что такой подъем действительно был. Хорошо известно, что Гитлер считал рост жизни среднего немца главной своей заслугой и даже в годы войны всячески противился сокращению гражданского производства в пользу производства военного. В результате полный перевод германской экономики на военные рельсы был осуществлен только к 1943 году, что оказалось большим счастьем для противников Германии.

Однако ни один из этих фактов не дает нам представления — как все происходило? Даже если экономические решения принимал лично Гитлер, как и кем они проводились в жизнь? Можно ли было действовать лучше, или, наоборот, управленческий аппарат нацистской Германии действовал с максимальной эффективностью?

Гораздо больше мы знаем о военных решениях и о конфликтах между политическим и военным руководством Германии, а также между ОКВ (Главное командование вооруженных сил) и ОКХ (Главное командование сухопутных войск). Известно, что в 1938 году германский генералитет пришел в ужас от Мюнхенского шантажа, считая, что Германия не способна даже на быструю кампанию против Чехословакии. Хорошо известен и скепсис германского командования относительно кампании 1940 года на Западе, и оппозиция ОКХ операции «Везерюбунг» — вторжению в Норвегию, которое в итоге осуществлялось под руководством ОКВ. Многократно описан конфликт между Гитлером и высшим германским генералитетом относительно приоритетности тех или иных операций на Восточном фронте в августе — сентябре 1941 года: генералы (и в их числе Гудериан) стояли за продолжение наступления на Москву; Гитлер считал, что сначала надо обеспечить правый фланг наступления, одновременно захватив промышленные и сельскохозяйственные районы Украины.

Если в позиции военных 1938–1940 годов при желании можно узреть элементы саботажа, то относительно действий на Востоке очевидно: военное руководство Германии расходилось с политическим руководством не по вопросу целей, а во взглядах на способы их достижения. Даже нацистские методы ведения войны не вызвали протеста у военных. Сдержанно возмутился лишь начальник военной разведки адмирал Канарис, остальные проглотили и «Приказ о комиссарах», и «Приказ об особой подсудности в зоне „Барбаросса“». Лишь приказы о тотальном уничтожении евреев вызвали сдержанное недовольство, да и то скорее потому, что возлагали на армию дополнительные и не особенно приятные функции. Впрочем, это не помешало Манштейну потребовать от шефа «айнзатцгруппы D» Отто Олендорфа, чтобы снятые с убитых евреев часы были переданы в распоряжение его штаба для награждения отличившихся офицеров — тем самым поставив себя на уровень банального мародера… Да и в своих мемуарах уцелевшие генералы не приписывали себе борьбы с режимом — они искренне доказывали, что хотели только выиграть войну, а Гитлер им мешал…

Трудно представить себе, что Гудериан не понимал, что нельзя наступать на Москву, не ликвидировав мощную группировку советских войск под Киевом, все еще нависавшую над правым флангом группы армий «Центр». В итоге мы вынуждены предположить, что либо германский генералитет действительно обладал отвратительным стратегическим мышлением («Мои генералы совершенно не разбираются в военной экономике!» — в сердцах воскликнул Гитлер), либо реальной подоплекой оппозиции военных «повороту на юг» была некая борьба в германском военном руководстве, невидимая глазу современных историков.

И в том, и в другом случае германская военно-политическая машина неожиданно рисуется в совершенно непривычном свете: вместо единого, идеально работающего механизма мы видим отсутствие дисциплины, некомпетентность и тотальную политическую грызню, а вместо всемогущего фюрера — задерганного истеричного коротышку-рейхсканцлера, пытающегося добиться выполнения своих приказов и совсем не уверенного в том, что поступающие к нему доклады отражают реальную действительность, а не являются фальшивками…



Чтобы эта картина сложилась воедино, следует понять одну важную вещь: в 1933 году к власти в Германии пришла коалиция, состоявшая из весьма разнородных сил: «революционного» нацизма, военных и крупного бизнеса. Нацисты обладали массовой поддержкой, деловые круги — финансами и контролем над экономикой, военные — силовым аппаратом рейхсвера и традиционным влиянием в элите общества: отставные генералы традиционно занимали посты «силовых» министров, входили в руководство большинства политических партий, часто становились канцлерами, а фельдмаршал Гинденбург с 1925 года являлся рейхспрезидентом.

Ни одна из этих сил не имела возможности удержать власть в одиночку при противодействии остальных. Коалиция же была средством достижения общих целей: все ее участники были едины в том, что следует наконец-то установить в стране внутреннюю стабильность, обеспечить Германии внешнюю экономическую экспансию (прерванную поражением в Мировой войне), а в перспективе — добиться и прямого военного реванша.

Безусловно, разные участники коалиции имели разные взгляды на приоритетность указанных целей, а также на методы их достижения. Именно это и вызвало борьбу внутри коалиции, не закончившуюся даже с началом Второй мировой войны. Но в любом случае не может быть и речи об однородности и «тотальности» нацистского государства. Следует признать: цели нацистов были не только их целями, в той или иной степени они разделялись всеми политическими силами Третьего Рейха.

При этом изначально нацисты были всего лишь младшим партнером в этой коалиции, а само возведение Гитлера на пост рейхсканцлера было обеспечено двумя важными акциями военных. Первая из них имела место весной 1932 года, когда прусская полиция (в то время контролируемая социал-демократами) получила доказательства подготовки нацистскими военизированными формированиями вооруженного мятежа. Прямолинейный и решительный генерал Вильгельм Гренер, занимавший одновременно пост министра рейхсвера (то есть военного министра) и министра внутренних дел, издал приказ о запрещении СА и СС, и тут же столкнулся с обструкцией своих подчиненных: командующего сухопутными войсками генерал-полковника Курта фон Хаммерштейн-Эквордта и командующего 1-м военным округом (Восточная Пруссия) генерал-лейтенанта Вернера фон Бломберга. Против запрета нацистских боевиков выступили также командир 2-й дивизии Федор фон Бок и командир 3-й дивизии фон Штюлпнагель — интересно, что именно они позднее приобрели репутацию «оппозиционеров» гитлеровскому режиму.

Особенно же постарался давний выдвиженец и протеже Гренера — начальник Войскового управления (Труппенамт) генерал Курт фон Шлейхер. Он также подписал приказ своего начальника, но одновременно при поддержке Гинденбурга начал кампанию против приказа, а также впрямую против Гренера.

В итоге эта беспрецедентная для Германии кампания, организованная военными против военных, привела к отставке Гренера и всего правительства. Указ о запрете СА и СС был отменен. 1 июня прежнее правительство ушло в отставку, канцлером Германии вместо Брюнинга стал Франц фон Папен, а Шлейхер в награду за свою активность получил пост военного министра.

Новое правительство не пользовалось популярностью, а сам Папен даже был исключен из своей партии Центра. Тем не менее 20 июля он совершил шаг на грани военного переворота — в нарушение конституции страны объявил о роспуске социал-демократического правительства Пруссии, того самого, что пыталось запретить нацистских боевиков. Одновременно Берлин был объявлен на военном положении, а функции исполнительной власти здесь были переданы командующему 3-м военным округом генералу Герду фон Рундштедту — еще одно знакомое имя… Цель этой акции была вполне прозрачна: требовалось отстранить от власти социал-демократов и «зачистить» прусскую полицию, что полгода назад обнаружила подготовку нацистов к вооруженному мятежу. В итоге антинацистски настроенный шеф прусской полиции Зеверинг был отправлен в отставку, а социал-демократы, не желая ссориться с генералами (при которых работали «кровавыми собаками» еще в 1919-м), в очередной раз трусливо проглотили пощечину.

Однако новое правительство, прозванное «кабинетом баронов» (среди его членов было пять титулованных аристократов и два директора крупных корпораций), явно не пользовалось поддержкой — и не только населения, но и ведущих центристских партий, не говоря уже о левых. Поэтому военные не решились довести дело до конца и вывести на улицы войска, а сначала постарались заручиться поддержкой справа.

Шлейхер начал переговоры с нацистами об условиях их вхождения в правительство. На свою беду он вел их одновременно с тремя нацистскими деятелями — Гитлером, Штрассером и Рёмом… Гитлер требовал себе поста рейхсканцлера, на что генерал был не согласен: ведь он сам метил на него, ради него поступился «честью немецкого офицера» и ударил в спину Гренеру.

В итоге переговоры провалились, а в последних числах ноября правительство Папена также ушло в отставку. Наконец-то Шлейхер сам занял вожделенный пост рейхсканцлера. Увы, ненадолго… В конце января командующий 1-м военным округом генерал-лейтенант фон Бломберг посетил Гинденбурга и от имени рейхсвера потребовал создания коалиции с широким участием нацистов. 28 января под давлением Гинденбурга Шлейхер подал в отставку, а на следующий день он, вместе с Хаммерштейн-Эквордтом и начальником центрального управления министерства рейхсвера генералом фон Бредовом, предложил Гинденбургу назначить рейхсканцлером Гитлера.

30 января 1933 года Гинденбург назначил нового рейхсканцлера — Адольфа Гитлера. Военным министром в правительстве Гитлера стал фон Бломберг, но уже 1 февраля генерал фон Бредов был смещен со своего поста и заменен генералом Вальтером фон Рейхенау, известным своими симпатиями к нацистам. В октябре 1933 года генерал Адам был назначен на должность командующего 7-м военным округом, а вместо него начальником Войскового управления стал генерал Людвиг Бек — будущий руководитель заговора 20 июля 1944 года, после провала не сумевший даже как следует застрелиться…

1 февраля 1934 года Хаммерштейн-Экворд был также отправлен в отставку, а должность главнокомандующего сухопутными силами занял генерал Фрич. Шлей-хер более не занял никаких военных постов и 30 июня 1934 года был убит во время «Ночи длинных ножей» вместе со своим старым знакомым Эрнстом Рёмом…



Столь долгий экскурс в историю возникновения нацистского режима мы привели здесь, чтобы показать: будущая «оппозиция» Гитлеру в свое время приложила немало усилий, чтобы привести его к власти, естественно, на роли младшего партнера в коалиции. То же можно сказать и про «гражданское» крыло заговора 20 июля, и в первую очередь про его лидера, Карла Гёрделера, имперского комиссара по ценам, обер-бургомистра Лейпцига, а затем советника при дирекции электроконцерна «Бош».

В отличие от военных, в мире крупного бизнеса не существует чинов и званий, и даже по занимаемой должности не всегда можно определить истинный вес топ-менеджера. Однако еще в 1932 году Брюнинг, уходя с поста рейхсканцлера, рекомендовал Гёрделера как своего преемника. Уже в 1935 году, при его уходе с должности рейхскомиссара по ценам, Крупп предлагал Гёрделеру занять пост в совете директоров своей компании. Тогда это запретил Гитлер, очевидно, полагая, что перескок крупного государственного чиновника с поста контролера за ценами в кресло директора крупной частной корпорации будет выглядеть слишком вызывающе, особенно на фоне тогдашней антикапиталистической риторики нацистов. Это позднее, к началу 1940-х, россказни о «национальной революции» и вообще о революционном характере нацистского режима прекратились, задевать друг друга даже на словах у участников коалиции стало не принято…

На этом фоне обстановку, царившую в нацистской Германии, трудно назвать иначе, чем коалиционной грызней: каждый из участников коалиции преследует свои интересы и отказывается брать на себя чужую работу, особенно там, где она не соответствует его интересам. Из-за этого саботажа приходится создавать параллельные, дублирующие структуры, которые начинают конфликтовать с уже существующими.

Крупный бизнес Германии вовсе не был заинтересован в выполнении социальных программ нацистов, скептически относился он и к внешней экспансии, осуществляемой военными средствами, предпочитая экспансию экономическую и не желая рвать устоявшиеся связи с партнерами из западных стран. В этом плане военная экспансия на Восток была ему более по душе — отсюда родился и «Генеральный план „Ост“», и менее глобальные планы по освоению «Восточных территорий», к которым приложили руку деловые круги. Достаточно вспомнить скромного юриста Эрхарда Ветцеля, советника по юридическим вопросам при руководстве НСДАП, а затем заведующего расово-политическим отделом Министерства Восточных территорий. Один из главных разработчиков «Плана „Ост“» (а по совместительству — видный теоретик «окончательного решения»), вернувшись в 1956 году после советской тюрьмы в Западную Германию, он сразу же получил там пост советника министерства внутренних дел Нижней Саксонии — то есть даже через 15 лет сохранил свой вес и связи в определенных кругах. Можно также вспомнить, что Людвиг Эрхардт, отец западногерманского «экономического чуда», многолетний министр экономики в правительстве Аденауэра, в итоге сменивший его на посту бундесканцлера, начинал свою карьеру экономиста в Имперском министерстве экономики под непосредственным начальством все того же группенфюрера Отто Олендорфа…

Напротив, военные выступали за силовую экспансию, хотя побаивались Англии и поначалу считали внешнюю политику Гитлера излишне авантюрной. Однако почти все они дружно не любили нацистов, особенно же их военизированные структуры, не подчиняющиеся армии. Нацисты платили генералам той же монетой, а Геринг вообще взялся за создание собственного рода войск — Люфтваффе, целиком подконтрольного ему, а через него — партии. Чуть позже при партии начала создаваться и отдельная сухопутная армия — СС. Естественно, это не могло понравиться генералам, особенно если учесть, что к 1939 году затраты на авиацию составляли уже треть всего военного бюджета Германии. В конце концов рейхсмаршал дотянулся даже до флота: когда началось строительство авианосца «Граф Цеппелин», Геринг добился, чтобы палубная авиагруппа корабля подчинялась ему, а не флоту. В итоге авианосец так и не достроили, но ВВС свои палубные самолеты построили и испытали — хотя и оказалось, что делать им совершенно нечего…

В этом свете становится понятным и отсутствие особо теплых отношений между армейцами и авиацией и явная, демонстративная (и взаимная) неприязнь военных к эсэсовцам. Вовсе не потому, что СС занимались чем-то нехорошим (сами армейцы кое-где прекрасно занимались тем же самым), а потому что они — «чужие». При этом и в нацистах, и в их методах так или иначе нуждались все участники коалиции, но всячески старались от них дистанцироваться: дескать, мы тут ни при чем, у нас ручки чистенькие…

Отсюда — все подковерные игры армии, противостояние ОКХ и ОКВ («карманного» Генштаба, созданного Гитлером под себя), постоянная «оппозиция» генералов планам Гитлера, доходившая до открытого неподчинения и саботажа. Отсюда такой же саботаж представителями старых политических элит и крупного бизнеса решений и программ нацистских властей — там, где они не отвечали интересам деловых кругов Германии. Совершенно наособицу стояла корпорация дипломатов «старого» Министерства иностранных дел, которая в «коалицию» не входила и действительно пребывала в ужасе от ее совместных планов.

В результате создается впечатление, что разные структуры Рейха работали как бы спиной друг к другу, делая вид, что другой структуры просто не существует. Хотя при этом нельзя не признать великолепное взаимодействие ВВС с сухопутными войсками на тактическом и оперативном уровне.

Ну и, конечно, возникает невольный вопрос: если даже в условиях взаимного соперничества, подсиживания и разброда нацистское государство сумело добиться весьма серьезных успехов — как экономических, так и военных, — то что же было бы без этого разброда. А главное, какие силы смогли разбудить нацисты, если им все равно удалось то, что не удалось никому?.. Что бы произошло, если бы в Германии действительно случилась настоящая — а не фальшивая — революция, сумевшая консолидировать все политические силы страны или хотя бы заставить их, пусть даже грубой силой, не тянуть каждая в свою сторону и работать в одной упряжке, как это было в СССР?..


Владислав Гончаров


Предварение. Человек в синей шинели

— Гляди-ка, Люка, какой франт…

— Пьяный, что ли? — Люка прищурился.

В неясных отсветах портовых огней, проникавших в переулки квартала Ла Кабюсель, разглядеть силуэт человека было непросто. Шинель или темное пальто, фуражка вроде бы военно-морского образца, однако без кокарды. Трость в руке — металлический наконечник постукивает по булыжникам мостовой. Мерцает тускло-оранжевым огонек сигареты.

…Господин в фуражке неторопливо шел по улице Мадрагвилль, тянущейся вдоль Новой гавани мимо пакгаузов, нефтяных танков и железнодорожных путей сортировочной станции. Этот район и в довоенное-то время не считался респектабельным — неистребимые запахи нефти, угольной пыли и креозота, да и публика весьма сомнительная, — а теперь соваться в Ла Кабюсель вовсе не рекомендовалось. Особенно после заката. Уличного освещения нет, — экономия! — полиция режется в карты в участке в трех кварталах выше, даже грязненькие припортовые бордели и те закрыты: дефицит клиентов.

С колокольни церкви Сен-Луи донесся перезвон — четверть третьего ночи.

— Пощупаем? — вполголоса сказал Люка. Покосился на компаньона — Жак не возражал. В конце концов, незнакомца с тросточкой сюда никто не звал. Лишится часов и нескольких франков — так впредь умнее будет.

— Не подаст ли сударь отставным матросам на выпивку? — Люка оторвался от стены дома с облезлой вывеской «Литораль. Бар и комнаты» и решительно загородил дорогу. Жак оставался чуть позади и справа, страховал. — В горле пересохло — страсть.

Сударь остановился. Без малейших эмоций оглядел обоих клошаров. Парочка живописная, что и говорить. Брезентовые куртки, картузы самого пролетарского вида, рожи мало что много дней небритые, так еще и благообразностью не отличающиеся. Премерзкие рожи, прямо скажем, даже в темноте хорошо заметно. Перегаром разит.

Бросив сигарету, господин преспокойно сунул руку во внутренний карман шинели, — именно шинели, темно-синей, сейчас кажущейся черной, без единого знака различия. Извлек банкноту. Молча отдал.

Так.

Люка глазам своим не поверил — пять тысяч франков довоенного образца с богиней Никой, «Francs Victoire». Редкость по нынешним временам несказанная: в 1940 году после отступления из Дюнкерка значительную часть ассигнаций Банка Франции вывезли из страны, так что новому правительству в Виши пришлось начать печатать свои деньги, обесценивающиеся с каждым прошедшим месяцем…

Странный незнакомец продолжал сохранять абсолютную невозмутимость — другой на его месте давно начал бы взывать о помощи или умолять о пощаде, с угодливой торопливостью расставаясь со всеми имеющимися в наличии ценностями и при этом уверяя, что ни бумажник, ни перстень, ни карманный брегет ему вовсе не нужны. Особенно учитывая нож, которым лениво поигрывал на заднем плане Жак — лезвие взблескивало тонкой серой полоской.

Люка терпеть не мог таких пошлостей, то ли дело этот — стоит, ни слова не сказал, смотрит безмятежно. Заслуживает уважения.

Господин едва слышно (и будто бы разочарованно?) вздохнул, повесил трость на локтевой сгиб, полез за портсигаром. Чиркнул спичкой — золотистый язычок пламени выхватил из темноты грубоватое красное лицо с широкими скулами, темные брови над глубокими глазницами, выбивающиеся из-под морской фуражки седые волосы.

Глаза синие, цвета моря.

— Мсье… — Люка отшатнулся. Мозаика сложилась мгновенно. — Мой адмирал!.. Я… Мы…

Вытянулся. Непроизвольно бросил руку к засаленному картузу:

— Старший матрос Люка Блан, линкор «Бретань»! В отставке с тысяча девятьсот тридцать пятого года, мой адмирал!

— Надеюсь, этого хватит? — ровным голосом сказал седой, указав взглядом на злосчастную купюру, сжатую в левой ладони бывшего старшего матроса.

— Мой адмирал… — Люка отступил на шаг назад. Голос тоже узнал. Неуверенно протянул ассигнацию. — Извинения! Примите!

— Оставьте, — поморщился человек, которого упорно называли «адмиралом». — Какие мелочи, право. Можете идти.

— Слушаюсь! То есть… Вас проводить, мой адмирал?

— Нет, благодарю. Ступайте.

— Тут небезопасно, мой адмирал!..

— Знаю. Идите же.

Тросточка застучала по камням. Коренастая фигура в длинной флотской шинели затерялась в полумраке — его превосходительство неспешно отправился дальше, свернув с улицы Мадрагвилль на Рю д’Александри.

— …Вот я тебя, скотина! — Люка замахнулся на приятеля, но не ударил, только покачал кулачищем в воздухе. — Позор какой! Ты бы и у маршала Франции своей поганой железкой под носом вертел?

— А я знал?! — возмутился Жак. — Сам же сказал — пощупаем, пощупаем. Дощупались! Вот дерьмо!

Люка промолчал. Растерянно пожал плечами. Встретить в припортовых кварталах Марселя самого морского министра адмирала Франсуа Дарлана, любимца и кумира французского флота, он никак не ожидал. Галлюцинация?

Нет. Пять тысяч франков вполне осязаемы.

Стыдобища. Бесчестье для военного моряка!

— Ну и ну, — Люка сплюнул. — Что сделано, то сделано — не вернешь. Пошли к «Синему омару», там до утра открыто. Хоть выпьем за здоровье… Сам знаешь кого.

— Чего это ему взбрело разгуливать среди ночи черт знает где? — протянул Жак. — Странно. Ладно, пошли.

* * *

Капитан первого ранга Жозеф дю Пен де Сен-Сир откровенно волновался. Подступало утро, небо над Прованскими Альпами посветлело, ветер с моря разогнал облака — погода налаживается, C.440 Goeland полностью заправлен и готов к вылету, три истребителя сопровождения ожидают команды на взлет.

Его превосходительство изволит отсутствовать — минувшим вечером Дарлан взял машину и отправился в город, как обычно отказавшись от сопровождения охраны. С недавнего времени за адмиралом наблюдалась столь опасная экстравагантность — в Виши он тоже предпочитал гулять ночами без телохранителей, будто нарочно рисковал…

C.440 вылетел вчерашним вечером из Виши по направлению к Марселю. Предполагалось переночевать на военном аэродроме Мариньян, а с рассветом отправиться дальше — в Алжир, где умирал от полиомиелита сын адмирала Ален. Телеграмма о том, что положение безнадежно, пришла в шесть пополудни, болезнь осложнилась сердечной недостаточностью.

Премьер Пьер Лаваль предоставил морскому министру свой самолет, и Дарлан вместе с начальником штаба контрадмиралом Бюффе и несколькими офицерами Военного бюро отправился в путь. Исходно останавливаться в Марселе причин не было, но метеорологическая служба дала неблагоприятный прогноз — облачный фронт от Мальорки до Корсики, штормовое предупреждение, лучше переждать на земле.

— Это невыносимо! — простонал де Сен-Сир, приложившись лбом к грязноватому стеклу. За окном серел рассвет. — Если через полчаса он не появится, будем объявлять тревогу…

Господин капитан относился к тому типу людей, коих в декадентской литературе начала века традиционно называли «нервными» — «нервные пальцы», «нервный взгляд», «нервные манеры». У Анри де Ренье или Мориса Метерлинка такие герои всегда были положительными и запредельно романтичными, но совершенно безмозглыми — в отличие от худощавого, вечно бледного и донельзя аристократичного де Сен-Сира, куда лучше смотревшегося бы при дворе поздних Людовиков, чем в штабе адмирала Дарлана.

Жозеф де Сен-Сир был не то чтобы гениален, но очень умен. А прежде всего обладал фантастической интуицией и не считал нужным скрывать свое мнение в присутствии шефа — по крайней мере, он был первым (и единственным), кто озвучил невозможную, на грани ереси и пораженчества мысль, что весенняя кампания 1940 года окажется абсолютно, катастрофически провальной. Тогда, утром 12 мая, после сообщения о взятии немцами форта Эбен-Эмаэль, Дарлан лишь беззлобно отругал своего любимца наедине, но уже две недели спустя осознал, насколько оказался прав капитан…

Де Сен-Сир точно знал, в чем причина странных ночных прогулок адмирала — Дарлан искал смерти. Единственный выход, которого он желал. Слишком силен оказался моральный надлом после поражения, слишком непопулярным среди французов становилось l’État franḉais[1], а вместе с «Французский государством» — и сам адмирал. Он с горечью упоминал о своей мечте, которую вынашивал так долго и которая теперь вряд ли осуществится — закончить свои дни сенатором от департамента Лот-э-Гаронн.

Тупик.

На капитана, так и не прилегшего отдохнуть, этим утром «нашло» — вроде бы ничего необычного, в половине пятого доставили шифровку из Виши, секретариат премьера. Депеша самая срочная, лично в руки, степень секретности максимальная. Первый раз, что ли? Осложнения в Алжире, очередные эскапады купленного с потрохами англичанами де Голля? Боши опять что-нибудь выдумали?

Какая, в сущности, разница?

Однако Жозеф де Сен-Сир будто обжегся, приняв пакет из рук офицера связи. Можно сколько угодно говорить о том, что интуиция как вид познания весьма сомнительна, но…

— Кажется, это он, — капитан первого ранга вздрогнул, услышав голос контр-адмирала Бюффе. Он тоже подошел к окну. В утренних сумерках было видно, как через пост на въезде в аэродром проследовал черный Peugeot 401. — Наконец-то.

Дарлан вошел стремительно, зло. Словно был чем-то крепко разочарован. В ответ на приветствия только поморщился. Осведомился, готов ли самолет.

— Ваше превосходительство, — де Сен-Сир шагнул вперед. — Экстренное, из столицы.

— Столица? — в синих глазах Франсуа Дарлана мелькнул яростный огонек. — Выбирайте выражения, мсье капитан! Давайте! Моего шифровальщика сюда.

Сен-Сир понял, что сморозил лишнее — сравнить Париж и Виши? Это чересчур.

Десять минут спустя господин адмирал поднялся из-за стола, смерил тяжелым взглядом капитана первого ранга. Покосился на застывшего у окна Бюффе.

— Вылетаем. Погода, насколько я понимаю, позволяет. Ах да, Алжир отменяется. Обратно, в Виши.

— Но, господин адмирал, — Жозеф де Сен-Сир вытянулся. — Ваш сын, Ален?

— Франция, — жестко и громко сказал Дарлан. — Прежде всего Франция. Ален мне простит. Но сначала сделаем вот что…

С аэродрома Мариньян были отправлены шифровки в Тулон — командующему базой Жану де Лаборду и морскому префекту Андре Марки.

Боевая готовность. В случае возможного нападения любой ценой защищать телефонный и радиоцентры, форты и прежде всего форт Ламальг, где дислоцируется командование. Особое внимание на главный арсенал и береговые укрепления. При любой попытке атаки использовать все наличные силы для защиты базы в Тулоне.

Подпись — Франсуа Дарлан. Вице-президент Французского государства, адмирал флота.

Отдельная сентенция в тексте не допускала двойных толкований. «Это мой личный приказ. Консультации и запросы в канцелярию премьера и главы государства до моего отдельного распоряжения категорически запрещаю. Исполнять в точности».

Caudron C.440 Goeland поднялся в воздух с западной полосы Мариньяна, вслед за ним взлетели истребители. Транспорт совершил разворот к северу, пробил редкую облачность и поднялся до четырех тысяч метров.

Капитан де Сен-Сир, сидевший в кресле напротив адмиральского, помалкивал — субординация. Что, однако, не мешало пристально наблюдать за его превосходительством. Интересно, очень интересно…

Дарлан оставался бесстрастен, напоминая приходского священника, только что выслушавшего исповеди деревенских прихожан, раскаявшихся в своих немудрящих грехах. Уставился в прямоугольный иллюминатор, созерцая проплывавшие под брюхом самолета Прованские Альпы. В левой руке сжимал нераскуренную трубочку — свою любимую, старинную и почерневшую, еще времен Великой войны, когда в чине лейтенанта командовал артиллерийской батареей.

Обычно адмирал предпочитает сигареты, трубочку достает только в случаях особенных.

— А что, Жозеф, — Дарлан почувствовал пристальный взгляд капитана. Обратился неформально. — Мы ведь еще сразимся? Вернем честь знамени Франции?

— С кем, ваше превосходительство?

— Ну а вы как думаете? Есть с кем.

— Сейчас? — задохнулся де Сен-Сир, моментально всё поняв. — Как?

— Узнаете, — кивнул Дарлан. Чиркнул спичкой, затеплив трубку. — Думаю, уже сегодня вечером. Мир изменился, господин капитан первого ранга. Если, конечно, меня не обманули и это не ловушка, призванная спешно вернуть нас всех в Виши…

— Что могло измениться за двенадцать часов? Пожелай Лаваль вас арестовать…

— Какая чепуха! — поморщился адмирал. — Почитайте-ка, что скажете?

Дарлан покопался во внутреннем кармане шинели, вытащил смятое послание — под ровными строчками запутанных цифр и литер фиолетовыми чернилами шифровальщика был выведен исходный текст панической депеши премьера.

— Днем 3 ноября, значит… — преувеличенно спокойно сказал капитан де Сен-Сир, пытаясь унять внезапно появившуюся дрожь в руках. Неприлично, другие офицеры могут заметить! — Подтверждено?

— Не знаю. Не знаю, дружище. Но если правда — это шанс. Огромный.

— Для кого? — еще более осторожно шепнул Сен-Сир.

Его голос заглушил гул моторов самолета, но Дарлан прочитал по губам. Ответил так же тихо:

— Для Франции, сударь. Для Франции.

Часть первая

МИНИСТР

Рассказывает Альберт Шпеер

I. Ближний круг


Днепропетровск — Растенбург,
6–8 февраля 1942 года


Это ж дурдом какой-то, — недовольно ворчал Зепп Дитрих. — Они не знают, что от бригады считай ничего и не осталось? Технику всю потеряли. Штыков половина от начального состава! И все равно, только я пятый батальон сформировал, а его под Ленинград — фон Кюхлеру и его 18-й армии штаны держать! Надо же! Много они там батальоном навоюют!

— Активных действий на юге пока не предвидится, — возразил я, пожав плечами и не обращая внимания на неистребимое косноязычие Дитриха. — А Манштейн в Крыму пока справляется и без вашей помощи, обергруппенфюрер. В любом случае новый танковый батальон из Вильдфлекена следует на усиление Лейбштандарта.

— Да ну, — недовольно отмахнулся Дитрих. — До весны нам здесь делать решительно нечего! Вы за окно гляньте, Альберт!

Поезд медленно шел по заснеженной голой степи. Всех цветов — белого, серого и черного, появлявшегося, когда мы проезжали мимо выгоревших зданий на редких станциях. Мир монохромной фотографии, без единого яркого пятна.

— Выпьем, — решительно сказал обергруппенфюрер и потянулся за початой бутылкой «Круазе». Хороший алкоголь пришлось сюда везти из Берлина, когда неделю назад я напросился на самолет Дитриха, летевший в Днепропетровск. — Кроме как свински нажраться, идей никаких…

С бокалом в руке я прошелся вдоль окон вагон-салона. Темнело, при вечернем освещении равнина становилась сине-фиолетовой. Как обычно — ни единого огонька. Пустыня пустыней. Если абстрагироваться от реальности, можно без особых затруднений вообразить, что находишься в Антарктиде или Гренландии.

…Мне пришлось отправиться в Рейхскомиссариат Украина по настоятельной просьбе доктора Тодта, который во время декабрьской инспекции имел возможность лично убедиться в разразившейся транспортной катастрофе невообразимых масштабов — ни с чем подобным мы не сталкивались за все два с половиной года войны, начиная от Польской кампании. Войсковая организация с пресловутой русской зимой не справлялась, и дело было даже не столько в природных условиях (поверьте, в Норвегии ничуть не теплее!), а в системном крахе инфраструктуры на перерастянутых коммуникациях.

Главным врагом оказался не мороз, а расстояния, кроме того, русские при отступлении старательно уничтожали все железнодорожные объекты — за минувшие дни я успел вдоволь насмотреться на взорванные депо, водокачки и поврежденное полотно. Разумеется, среди эйфории, порожденной успехами прошлых лета и осени, никто всерьез не задумывался о восстановлении транспортной сети, ограничиваясь лишь самым необходимым ремонтом. Казалось, что вот пройдет неделя или две, максимум месяц, боевые действия в России прекратятся, и уж тогда можно будет заняться делом в спокойной обстановке, но…

Но теперь мы имеем то, что имеем. Намертво вставшие поезда с техникой и боеприпасами. Раненые, насмерть замерзшие в вагонах. Некоторые части оказались в полной изоляции в редких поселках и городишках, без снабжения и продовольствия.

На нашей встрече в Хинтерзее 27 декабря доктор Тодт прямо сказал: «Зреет недовольство. Пока что глухое, неявное, но тем не менее это настораживающий и печальный факт. Если мы не предпримем немедленных действий, наши армии на Востоке окажутся в сложнейшем положении…»

Совершенно аналогичные слова я слышал от чиновников Рейхсбана и генералов ВВС из штаба моего старого друга Эрхарда Мильха — те, кто непосредственно сталкивался с почти непреодолимыми проблемами, не питали никаких иллюзий.

Решение выработали меньше чем за час. Управление строительства автобанов берет на себя восстановление железных дорог центра и севера России, мне отводится самый тяжелый участок: Украина. Пришлось высвободить тридцать тысяч рабочих и инженеров, настоящая трудовая мобилизация — между прочим, фюрер не соглашался с этой идеей на протяжении двух недель, и только панические сообщения в Ставку заставили его подписать подготовленные мною бумаги. Чего нам стоило промедление, я хорошо осознал, прилетев в Днепропетровск.

Сформированный за несколько дней «Стройштаб Шпеера» отправился в Рейхскомиссариат заранее, для оценки обстановки. Ежедневные отчеты, поступавшие в Берлин, не радовали — как и было сказано, мы столкнулись с транспортной катастрофой. Я поначалу глазам своим не верил, читая сообщения: инфраструктура как таковая отсутствует полностью. Совсем. Нет ни-че-го — костылей, шпал, рельсов. Что русские не успели вывезти — взорвано.

Надо лететь на Восток и разбираться лично. Такого просто не может быть! Пускай Советский Союз в техническом отношении и отставал перед началом войны от Германии, но не настолько же! Впрочем, у меня не было оснований не доверять своим сотрудникам.

30 января переделанный в пассажирский самолет Heinkel He.111 вылетел из Темпельхофа — возвращавшийся в свою бригаду обергруппенфюрер Дитрих согласился взять меня с собой, вместе будет веселее. Я, однако, никакой веселости не испытывал. Вовсе наоборот, за четыре часа полета настроение испортилось окончательно: пилот ориентировался по железнодорожной линии Киев — Смела — Днепропетровск, и на протяжении четырехсот километров я сумел разглядеть лишь два состава, двигавшихся на запад.

— Оценили? — спросил тогда Зепп Дитрих, заметивший растерянное выражение на моем лице. — Войска на юге практически отрезаны от поставок из тыла. Положение хуже не придумаешь. Справитесь, а, Шпеер?

— Постараюсь, — кратко и без всякой уверенности ответил я. Дитрих, поняв интонацию, лишь усмехнулся криво.

— Эту хрень на Востоке надо было осенью закруглять, — неожиданно сказал он. — Любой ценой. Стоп-приказ как под Дюнкерком, сепаратный мир, да что угодно! Мне вся эта бодяга не нравится категорически…

И снова уткнулся в иллюминатор.

Я промолчал.

* * *

Неделя прошла беспокойно. Подтвердились худшие опасения — «Стройштаб Шпеера» не сгущал красок и не дезинформировал руководство. Незамерзающие водокачки? Отсутствуют. Восстановление уничтоженных разъездов? Почти исключено — нет строительного леса и взять его негде. Строительство новых платформ для разгрузки техники? Только насыпные, поскольку нет бетона, да и с насыпными ничего не получится — почва смерзлась, доставить гравий невозможно.

Хорошо, что с электричеством перебоев пока не отмечалось: меня отвезли в расположенный рядом город Запорожье, осмотреть плотину Днепрогэса, подлатанную нашими строительными частями. Шла подготовка к установке дополнительных турбин немецкого производства — но опять же доставить необходимое оборудование сейчас было невозможно.

Проведя несколько дней в Днепропетровске, Зепп Дитрих уехал в Мариуполь, его Лейбштандарт сейчас дислоцировался в прифронтовой полосе, ожидая пополнений. Однако мы вдвоем успели совершить несколько поездок по окрестностям — мой штаб расположился в нескольких спальных вагонах, инженерный состав сумел пробиться до Синельниково и Павлограда, но пути к Сталино оказались заметены и нам пришлось возвращаться. Обергруппенфюрер оставался мрачен, много пил и взирал на наши старания скептически — он не хуже любого инженера понимал, какой объем работ предстоит.

Айзек Азимов

На фронте тем временем тоже не происходило ничего хорошего — армейское руководство уведомило нас, что русские развернули наступление со стороны Балаклеи и Лозовой[2], прорвавшая фронт танковая часть шла на Днепропетровск. У меня особую тревогу вызывал железнодорожный мост через Днепр, с невероятным трудом восстановленный после осенних боев — при ремонте использовалось дерево, достаточно было его поджечь, и вся наша южная группировка в районе Ростова оказалось бы отрезана до самого конца зимы даже от того минимального снабжения, что имелось на сегодняшний день.

Обошлось. 6-я и 17-я армии восстановили фронт, а приблизившиеся к Днепропетровску всего на два десятка километров танки русских упустили инициативу — перерезать единственную тонкую артерию не получилось. При этом в нашем «Стройштабе» на полном серьезе велись обсуждения, как действовать в случае появления противника.

Удирать, господин Шпеер. В нашем распоряжении всего несколько винтовок и брошенное еще осенью поврежденное 3,7-сантиметровое орудие без снарядов.

Мнимые величины

Но и удирать-то некуда, дороги непроходимы, железнодорожные пути заметены.

Телекоммуникатор разбрасывал судорожные вспышки, пока психолог с Ригеля Тан Порус неторопливо устраивался перед экраном. В глазах Тана появился блеск, возбуждение передалось всем членам его худенького тела. И даже необычная его поза – Порус уселся, водрузив ноги на стол, – подчеркивала неординарность происходящего. Наконец коммуникатор ожил, засветился, и на экране появилось широкое лицо жителя Арктура, глядевшего раздраженно и хмуро.

— Отправляйтесь домой, — напрямую сказал мне руководитель штаба, Ханс Лист. — К геройству вы не расположены, принести своим присутствием прямой пользы не сумеете. Это объективная реальность, Альберт. Общее впечатление составили? Вот и чудесно. Доложите в Берлине.

– Сейчас середина ночи! Ты вызвал меня сюда прямо из постели, Порус!

— Вы отлично знаете, каково мое впечатление, — устало и недовольно ответил я. — Ледяной апокалипсис, не больше и не меньше. Фюрер и армейское руководство будут требовать от меня точных сроков, а что им пообещать — ума не приложу.

– А у нас самый что ни на есть день, Финал. Но мое сообщение у тебя начисто прогонит мысли о сне.

— В самом лучшем случае, — сказал Лист, подумав, — полтора месяца. Объективно — не меньше двух. Ремонтные поезда с основной технической базой в Люблине движутся по оси Ковель — Коростень — Киев, рано или поздно доберутся и до нас.

— До Люблина тысяча сто километров, — напомнил я. — Два месяца? Уверены?

Легкое беспокойство охватило Гара Финала, редактора журнала «Галактическая психология». Финал знал, что Порус, как и всякий гуманоид, имеет множество недостатков, но обладает при этом одним несомненным достоинством: никогда и никого не поднимет из постели по ложной тревоге. Если Порус говорил, что назревает событие огромной важности, то степень важности оказывалась не просто огромной, а, как минимум, колоссальной. К тому же сейчас Порус был несомненно доволен собой, что случалось с ним не так уж часто.

— Тут ни в чем нельзя быть уверенным. Ни в чем.

— Хорошо, — я кивнул. — Вот и осмотрю трассу на всем протяжении. Готовьте литерный.

– Финал, – произнес он, – следующая статья, которую я намерен продать вашему журналишке, станет величайшей работой, когда-либо мною напечатанной.

Ханс Лист посмотрел на меня, будто на умалишенного.

На Финала это произвело впечатление.

— Поездом?

– Вы отдаете отчет своим словам? – спросил он.

— Почему бы и нет?.. Можно попытаться.

– Не задавайте идиотских вопросов. Разумеется, отдаю. Послушайте…

* * *

Тут последовало неожиданное молчание, в течение которого нетерпение Финала возрастало с величайшей скоростью, но наконец Порус, будто актер, разыгрывающий на сцене драму, выдавил из себя напряженным шепотом:

Оказалось, и впрямь «нет» — состав из четырех вагонов всю ночь едва полз, то останавливаясь для расчистки путей, то снова набирая неслыханную скорость в десять — двадцать километров в час. Я задремал, а на рассвете обнаружил, что поезд прибыл на подозрительно знакомую станцию: закопченный пакгауз с провалившейся крышей, полуразрушенное здание вокзала красного кирпича постройки 1880-х годов с двумя башенками по центру — ужасный псевдорусский стиль царских времен…

– Я разрешил проблему сквида!

Снова Днепропетровск? Ну конечно!

В подавленном настроении я зашагал к вагону-ресторану на боковых путях, где располагался «Стройштаб». Вытянутое лицо господина Листа дало понять, что персонал не в восторге от моего возвращения, но делать нечего — прорваться сквозь снежные завалы поезд не сумел.

Реакция оказалась как раз такой, какую психолог предвидел. Своим сообщением он вызвал немалой силы эмоциональный взрыв, продолжавшийся примерно минуту, в течение которой ригелианин не без удовольствия отметил, что словарный запас благочинного и респектабельного арктурианца богат также и непристойными выражениями.

— И что же делать? В мои планы не входит застрять на краю света до самой весны, которая здесь наступит в лучшем случае в конце апреля!

Сквид Поруса давно стал притчей во языцех для всей Галактики. Вот уже два года ученый бился с непонятным организмом с Беты Дракона, который настойчиво погружался в сон, когда ему вовсе не полагалось этого делать. Порус выводил все новые уравнения и уничтожал их с такой периодичностью, что это уже превратилось в стандартную шутку среди психологов Федерации, но необычную реакцию сквида объяснить не мог никто. И теперь Финала вытащили из постели, чтобы сообщить, будто решение найдено, – всего-то навсего!

— Думаю, выход мы отыщем, — Лист поднял трубку полевого телефона. — Как раз с утра отправил пакет с документами для секретариата доктора Тодта на аэродром, самолет, на котором вы прилетели с обергруппенфюрером Дитрихом, возвращается в Германию. Надеюсь, он еще не улетел. Минутку, я узнаю.

Можно сказать, что мне повезло — Герхард Найн, пилот личной авиаэскадрильи фюрера, без лишних разговоров согласился взять на борт дополнительного пассажира. Как раз сейчас расчищают полосу, господин Шпеер успеет до нас добраться.

Финал разразился заключительной фразой, передать которую телекоммуникатор мог лишь частично.

— Что значит «успеет»? — переспросил я у Листа.

Порус выждал, пока ураган стих, после чего мирно поинтересовался:

— Аэродром в Подгородном, примерно десять километров отсюда. Автомобиль для вас найти не смогу, придется пешком. Я провожу, разумеется.

– Знаешь, каким образом я ее решил?

— Господи, — только и вздохнул я. — Хорошо, идемте. Надеюсь, прогулка по городу безопасна?

В ответ послышалось невнятное бормотание.

— Смотря с какой точки зрения, — невозмутимо ответил Лист. — Подождите, поищу для вас зимнюю шапку.

Наконец ригелианин заговорил. От былого его веселья не осталось и следа, а после первых слов пропали и следы ярости на лице Финала, уступив место выражению, означавшему, что арктурианец испытывает нескрываемый интерес.

В двадцатых годах я совершал восхождения в Альпах, ходил на байдарках. Словом, имею определенную подготовку. Но одно дело забираться на гору с полным альпинистским снаряжением, и совершенно другое — передвигаться по городу, в котором прекратили действовать практически все службы коммунального обеспечения. Наледь в несколько слоев, сугробы, через которые протоптаны узкие тропинки. Из-под снега видны бесчисленные следы боев за город в прошлом августе — завалы никто не разбирает, а руководству Днепропетровского округа Рейхскомиссариата Украина до облика города нет никакого дела.

– Не может быть! – с трудом выдавил журналист.

Расчищена только площадь перед Историческим музеем, где теперь резиденция штадткомиссара Рудольфа Клостермана, и некоторые центральные улицы — там, где расположены управы. В остальном полнейшая разруха. Смеркается, а в уцелевших зданиях неровный свет керосинок и свечей едва ли в четверти окон, электричество есть только в домах, занятых немецким военным и техническим персоналом.

Порус договорил, и Финал тут же принялся яростно дозваниваться до издательства, чтобы приостановить печатание журнала «Галактическая психология» на две недели.

— Ужас просто, — я в очередной раз поскользнулся, и если бы не Лист, вовремя ухвативший меня за рукав шинели, непременно расшибся бы на льду. Мы как раз вышли на набережную с улиц, примыкавших к вокзалу. — Десять километров? Вы уверены?

* * *

— При необходимости хожу в Подгородное хотя бы раз в неделю, привык. Выделить «Стройштабу» автомобиль власти комиссариата отказались — бензина нет, каждая единица техники на счету. Ай, что тут объяснять, сами видите!

Фуро Сантис, декан математического факультета университета Арктура, долго и внимательно рассматривал своего коллегу с Сириуса.

За всю нелегкую дорогу к аэродрому мы встретили лишь четверых гражданских — две старухи, мальчик в овчинной шубке, беззаботно катавшийся с горки на огрызке доски, и прилично одетый господин с седой бородкой, какие носят провинциальные врачи или театральные критики старой школы.

– Нет, нет, вы ошибаетесь. Его уравнения совершенно правильны. Я сам работал с ними.

Дважды остановили патрули, не без удивления изучившие мои документы: «Доктор Шпеер?.. Невероятно!» Причем невероятность была вполне предсказуемой, репутация «кабинетного» берлинского архитектора, статс-секретаря и Генерального инспектора по делам строительства и реконструкции Имперской столицы не допускала мысли о моем появлении в этом обледенелом медвежьем углу. О визите в Днепропетровск был извещен штадткомиссар, однако господин Клостерман даже не соизволил нанести визит вежливости — только со стороны военных, жизненно заинтересованных в восстановлении железной дороги, я встретил теплый прием.

– Математически – да, – отозвался круглолицый сирианец. – Но с точки зрения психологии они лишены смысла.

Уж не знаю, как мы добрались до Подгородного — под ветром я замерз до полусмерти и начал всерьез думать о том, что встречу финал карьеры в очередном сугробе. Необычайно экзотическая смерть для главного архитектора Рейха. Воображаю себе некрологи!

Сантис хлопнул себя по широкому лбу:

Вот и аэродром — оказывается, он мало пострадал во время взятия Днепропетровска. В стороне валяются с трудом опознаваемые остатки русского бомбардировщика ТБ-3, видимо, разбитого на земле, административное здание и домик радиоузла целы, полосу расчищают два десятка человек с лопатами. Несомненно, местные жители.

— Эй, эй потише! — Лист замахал руками, узрев, как меня окружили пятеро русских, что-то возбужденно галдевших и тыкавших руками мне в лицо. — Назад! Отцепитесь от него!

– Смысл! Послушайте только – и это говорит математик! Всемогущий Космос, коллега, что общего у математики со смыслом? Математика просто инструмент, и до тех пор пока с его помощью даются правильные ответы и делаются верные предсказания, актуальный их смысл роли не играет. Именно так я и заявил Тану Порусу. Большинство психологов знают математику настолько, чтобы не всегда путаться со сложением и умножением, но он в этом деле разбирается.

Они не говорили по-немецки, я и Ханс Лист не понимали русского. Лишь минуту спустя до меня начало доходить, что хотел донести особо настойчивый субъект, небритый, в темной телогрейке и обязательной ушанке. Он попросту зачерпнул в правую ладонь снега и начал бесцеремонно растирать мне лицо. Щеки ничего не чувствовали.

Собеседник Сантиса с сомнением покачал головой:

Обморозился! Попомнишь тут студенческие походы в Тирольские Альпы!

– Да знаю я, знаю. Но использование мнимых величин в уравнениях по психологии несколько превосходит мою веру в науку. Квадратный корень из минус единицы?

— Greifen, — с чудовищным акцентом сказал небритый, сунув мне в руку извлеченный из кармана фуфайки неожиданно чистый, белоснежный носовой платок. — Beri, vytirai!

Он передернул плечами.

— Спасибо, — слабым голосом прохрипел я. Лист чуть подтолкнул меня в спину, идем, мол!

— …М-да, — гауптман Найн узнал меня с полувзгляда, едва мы вошли в протопленное служебное здание с сохранившимися советскими плакатами в помещении для пассажиров. — Я думал, так и не появитесь — эдакий буран!

Комната отдыха старших в здании Психологического центра была переполнена и гудела взволнованными голосами. Слух о том, что Порус разрешил ставшую ухе классической проблему сквида, распространился мгновенно, и разговоры велись только об этом.

— Сможем взлететь? — сразу осведомился я. При одной мысли о пешем возвращении на вокзал мне становилось нехорошо.

— Думаю, да, задувает как раз вдоль оси полосы, если не изменится в ближайшие полчаса — поднимемся против ветра как миленькие. Не беспокойтесь, доктор Шпеер, не в первый раз.

— В Берлин? — с надеждой спросил я.

Постепенно всеобщим вниманием завладел Лор Харидин, который, несмотря на свою молодость, недавно был удостоен титула старшего. И теперь, являясь ассистентом Поруса, он явно считал себя хозяином положения.

— Нет, — отрицательно покачал головой Найн. — Пункт назначения Растенбург, Восточная Пруссия, основная база эскадрильи. Оттуда вы запросто доберетесь до столицы.

Привередничать не приходилось. Ждать другого борта в Германию? Увольте. Кроме того, я раньше не бывал в Растенбурге, хотя и принимал участие в строительстве комплекса ставки — из берлинского управления, разумеется. Ну что ж, пусть будет Растенбург.

– Значит, слушайте, коллеги… только учтите, всех подробностей я не знаю. Они секрет старика. Все, что я могу сообщить, это, так сказать, генеральную идею, то есть каким образом Порус решил эту проблему.

— Переночую здесь, — сказал мне на прощание Лист. — Утром вернусь в штаб. Доброй дороги, Альберт…

Психологи пододвинулись ближе.

He.111 взлетал в кромешной тьме, но оптимизм Найна оправдался. Незадолго до полуночи мы без затруднений преодолели облачный слой и вышли на высоту в четыре километра под звездное небо, взяв курс на северо-запад. Я почти тотчас заснул, не представляя, сколь резкий поворот в моей судьбе готовят предстоящие два дня.

* * *

– Говорят, он воспользовался мерой новых математических символов, заметил один из присутствующих, – и как раз в тот момент, когда у нас возникли затруднения с гуманоидами с Земли.

Примерно за час до посадки в Восточной Пруссии меня разбудил штурман и пригласил в кабину — командир Найн оказался любезным человеком, извлек из ящичка возле кресла пилота термос с теплым кофе и бумажный пакет с бутербродами, передал мне. Известил, что полет проходит абсолютно спокойно, погода в отличие от Украины преотличная, скоро мы увидим огни Кёнигсберга по правому борту, а там и до ставки рукой подать…

Лор Харидин покачал головой:

Щеки горели ярким пламенем — жжется так, будто я выплеснул себе на лицо кастрюлю кипятка. Оно и к лучшему, значит, я зря боялся серьезного обморожения, отходит.

– Еще хуже! Представить не могу, что заставило старика работать в том направлении. Может, мозговая атака, может, кошмары. Но, как бы там ни было, он обратился к мнимым величинам – квадратному корню из минус единицы.

— Наконец-то полностью обустроили аэродром «Вольфшанце», — неторопливо журчал Найн, решив, что в его обязанности входит развлекать высокопоставленного пассажира разговором. А может быть, просто от скуки, ведь кроме капитана, штурмана и меня самого на борту больше никого не было. — Раньше тяжелые машины наподобие «Кондоров» садились в Гердауэне, тридцать пять километров от Растенбурга. Гостей перевозили в ставку «Юнкерсами-52», летный персонал жил в городе, что, согласитесь, не очень удобно. Впрочем, большая часть «Кондоров» нашей эскадрильи так и остается на аэродроме Гердауэна, вы ведь знаете пристрастия фюрера.

Наступило благоговейное молчание, снова прерванное тем же голосом:

— Знаю, конечно…

– Просто не могу поверить!

Гитлер недолюбливал предоставленный в распоряжение рейхсканцлера комфортабельный Fw.200 — отлично помню, как он с отчетливо видимой опаской интересовался у меня и фельдмаршала Мильха, насколько надежен механизм выпуска шасси и велика ли опасность, если таковой не сработает при посадке, — ведь придется садиться на воду?

– Это факт! – благодушно ответил Харидин.

При всем своем увлечении техническими новшествами фюрер не стремился опробовать их на себе, предпочитая проверенную временем «Тетушку Ю» с жестким креплением шасси. При дальних перелетах, однако, все равно приходилось пользоваться «Кондором».

– Но ведь в этом нет никакого смысла. Что может собой представлять квадратный корень из минус единицы, если брать его в психологическом понимании? Значит… – говорящий производил в уме быстрые вычисления, как и большинство присутствующих… – получается, что нервные синапсы смыкаются не более и не менее как в четырех измерениях.

— Мы дома, — уверенно сказал Найн, кивком указав на россыпь оранжевых и желтоватых огней внизу, за фонарем кабины. — Обязательной светомаскировки в Кёнигсберге нет, русские тут не появляются, а бомбардировщики англичан попросту не дотянут… Господин Шпеер, вернитесь в салон, начинаем снижаться.

Двадцать пять минут спустя He.111 приземлился в «Вольфшанце». Капитан Найн на прощание пожелал мне счастливого пути до Берлина и высказал надежду, что мы еще полетаем вместе — приятно иметь на борту некапризного пассажира.

– Именно так, – раздался еще один голос. – Если воздействовать на сквид сегодня, то его реакция последует вчера. Вот что должны означать эти мнимые величины. Кометный газ! И ничего больше.

Я только хмыкнул: да уж, по сравнению с Герингом или надутыми гауляйтерами я, должно быть, смотрелся образцом скромности и ненавязчивости.

– Дело в том, что Тан Порус – особенный человек, – снова вмешался Харидин. – Вы полагаете, что его интересовало, как много мнимых величин возникло на промежуточных стадиях, если все они в конечном счете свелись к квадратному корню из минус единицы? На самом деле, ему требовался конечный результат, сводившийся к простенькому выражению, которое может объяснить эти непонятные приступы сонливости. Что же касается их физической природы – какое это имеет значение? Математика всего лишь инструмент, не более.

Вскоре Герхард Найн стал пилотом моего личного самолета, но давайте соблюдать очередность событий.

Последовало длительное молчание: удивленные присутствующие обдумывали услышанное.

* * *

* * *

— Одну минутку, доктор Шпеер, — дежурный на аэродроме взялся за телефон. Быстро с кем-то переговорил и передал трубку мне, шепнув: — Полковник Рудольф Шмундт на линии…

Шмундт? Прекрасно. Главный адъютант Гитлера вхож к шефу практически в любое время, но сейчас около половины четвертого ночи, скорее всего, фюрер отправится отдыхать.

Тан Порус занимал отдельную каюту на борту новейшего и самого шикарного межзвездного лайнера. Перед психологом стоял смущенный молодой человек, которого Порус не без удовольствия осматривал. Он был в поразительно хорошем настроении и, пожалуй, впервые за всю свою жизнь не выходил из себя, давая интервью деловитому представителю прессы.

— Здравствуйте, весьма рад, — для столь позднего времени голос полковника был неожиданно бодрым. — Да, спит. Разумеется, утром я незамедлительно доложу о вашем прибытии. Прислать машину на аэродром? Ожидайте.

Репортер в свою очередь молча изумлялся приветливости ученого. На собственном горьком опыте он убедился, что ученые в большинстве своем недолюбливают репортеров, а психологи – в особенности, и часто используют их в качестве объектов для отработки своих методов, вызывая убийственно смешные для окружающих реакции.

Посадочная площадка находилась чуть восточнее ставки, вне особо охраняемого периметра. Если я правильно помню инженерный проект «Вольфшанце», автомобиль должен миновать три закрытых зоны до «Sperrkreis I», где находились собственно резиденция Гитлера, штабной комплекс и несколько бункеров для приближенных. Четверть часа в дороге, с учетом всех проверок. Тем более, что большинство офицеров охраны прекрасно знают меня в лицо, едва ли не во всеуслышание титулуя «любимчиком».

Журналист вспомнил, как однажды старикан с Канопуса убедил его, что величайшее наслаждение – жить на деревьях. Тогда потребовалось двенадцать человек, чтобы стащить его с вершины, а специальный психолог приводил в порядок его рассудок.

— Ого! — возглас Хайнца Линге, камердинера фюрера, оказался, может быть, и не совсем корректен, но в узком кругу строгий протокол отходил на второй план и блюсти субординацию было необязательно. — Неожиданно, неожиданно! Мне позвонил Шмундт, приказал встретить и устроить. Вы голодны, доктор?

— Не отказался бы от горячего ужина.

Сейчас же он имел дело с самым великим из психологов – Таном Порусом, который деловито отвечал на вопросы, как и полагается нормальному живому существу.

— Идемте!

– И еще, профессор, – продолжал расспрашивать репортер, – я хотел бы узнать, как следует понимать эти мнимые величины. Не в математическом смысле, – торопливо добавил он, – тут мы верим вам на слово, а, так сказать, генеральную идею, понятную среднему гуманоиду. Я слышал, что у сквида четырехмерный мозг?

Оберштурмбаннфюрер Линге, круглолицый и добродушный, работал с Гитлером, кажется, с 1935 года, по протекции Зеппа Дитриха. Его официальная должность языком бюрократическим обозначалась как «шеф персонального обслуживания». Сиречь на плечах Линге лежала забота буквально обо всем, обеспечивающем комфортную жизнь в государственных резиденциях, от рейхсканцелярии до Берхтесгадена и «Вольфшанце». Кухня, прачечные, своевременная доставка почты и прессы, вегетарианские продукты, подбор одежды и так далее до бесконечности.

Порус взревел.

Ума не приложу, как бывший каменщик из Бремена сумел перевоплотиться в идеального камердинера? Кроме того, Линге отличался еще одной редкой особенностью — он не испытывал усталости. После часа-двух сна выглядел свежим и отдохнувшим, всегда всё успевал и был изумительно внимателен к любым мелочам. Не слишком щедрый на похвалу Гитлер называл его «добрым волшебником», и в правоте фюреру не откажешь.

— Гостевую комнату в западном крыле вам немедленно подготовят, — Линге поставил передо мной поднос с разогретым ужином, сотрудники столовой давно ушли отдыхать. — Простите, доктор Шпеер, меню несколько ограничено. Вино?

– О Ригель! Четырехмерная чепуха. Если говорить чистую правду, то мнимые величины, вызывающие столь удивительные фантазии у общественности, на самом деле свидетельствуют лишь об определенных аномалиях в нервной системе сквида. Но каких именно, я не знаю. С точки зрения основополагающих законов экологии и микропсихологии, ничего необычного в обнаруженном не было, Очевидно, ответ нужно искать в атомной структуре мозга этого объекта, но тут я бессилен. – В голосе Поруса появились презрительные нотки. – Ядерные физики настолько отстали от психологов, что нет смысла просить их разобраться в этом нюансе.

— О нет, благодарю, — ответил я. «Ограниченность» предложения выражалась в венском шницеле, зеленом горошке, листьях салата и картофельном пюре с соусом. — У меня в настоящий момент осталось всего два желания, горячая ванна и мягкая постель.