Грег Бир
Академия и хаос
(Основание — 9)
Айзеку и Джанет
Автор выражает особую признательность Джанет Азимовой, Грегори Бенфорду, Дэвиду Брину, Дженнифер Брель, Дэвиду Барберу и Джо Миллеру, а также миллионам поклонников Айзека Азимова, благодаря которым его миры и герои будут жить еще долгое, долгое время.
Проходят столетия, а легенда о Гэри Селдоне обрастает все новыми подробностями. Он был блестящим ученым, мудрым и печальным человеком — он, предсказатель будущего человечества во времена древней Галактической Империи. Однако распространяются и ревизионистские точки зрения, и от них не так легко отмахнуться. Для того чтобы понять, что собой представлял Селдон, порой приходится изучать апокрифы, мифы и даже сказки тех далеких времен. Нас сбивают с толку противоречия, на которые мы натыкаемся в не полностью сохранившихся документах и в несметном числе литературы житийного толка.
Однако одно неоспоримо, и даже ревизионисты не станут против этого возражать: Селдон действительно был блистательным ученым, подлинным гением. Однако он не был ни святым, ни вдохновенным пророком, и, конечно, он работал не один. В наиболее распространенных мифах говорится о…
«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.
Азимов Айзек
Глава 1
Лучший друг
Айзек Азимов
Гэри Селдон, в шлепанцах и тяжелой зеленой профессорской мантии, стоял в бронированной лоджии эксплуатационной башни и с двухсотметровой высоты смотрел на темную алюминиевую и стальную поверхность Трентора. Небо над этим сектором нынче ночью было ясное. Лишь редкие облака заслоняли звездные скопления, подсвечивающие их призрачным светом.
Лучший друг
- Где Джимми, дорогая? -- спросил мистер Андерсон.
Под звездным небом, ниже рядов плавно возвышающихся куполов, подернутый и приглушенный ночным мраком, лежал открытый океан. Огромное металлическое покрытие площадью в тысячи гектаров сейчас было снято. Обнаженная поверхность огромного океана мягко мерцала, отражая ночное небо. Селдон не мог вспомнить, как называлось это море — морем Покоя морем Мечты или морем Сна. Все закрытые моря Трентора носили такие древние, успокаивающие, убаюкивающие душу и согревающие сердце имена. Сердце Империи нуждалось в тепле не меньше Гэри. В тепле, но не в убаюкивании. Теплый, нежный ветерок, а точнее — струя воздуха из вентилятора овевала голову и плечи. Гэри знал, что воздух здесь чище, чем где бы то ни было в Стрилинге, — возможно, потому, что воздухозаборные устройства всасывали его непосредственно из атмосферы. Температура за колпаком из пластали равнялась двум градусам. Этот холод был хорошо знаком Гэри — он познал его во время одного опасного приключения на поверхности Трентора, случившегося много лет назад.
- На кратере, - ответила миссис Андерсон. -- Ничего не может случиться, с ним вместе Робачонка. А... эту уже доставили?
- Да. Она еще в космопорте, проходит обследование. Честно говоря, мне самому не терпится ее увидеть. Ведь с тех пор, как, пятнадцать лет назад улетел с Земли, я не видел ни одной. Кино не в счет.
Большую часть своей жизни он провел в замкнутом пространстве, отделенном от холода, свежести и новизны. Точно так же, как пластик и металл отделяли его от мороза снаружи, так и цифры и уравнения психоистории отделяли его от суровой реальности жизни отдельных людей. Но разве может хирург трудиться плодотворно, остро ощущая при этом боль рассеченной плоти?
- Джимми не видел ни одной вообще, - сказала миссис Андерсон.
Строго говоря, пациент уже был мертв. Трентор, политический центр Галактики, умер несколько десятилетий — а быть может, и столетий — назад и теперь попросту разлагался. Маленький огонек жизни Гэри должен был погаснуть задолго до того, как тлеющие угли Империи остынут и обратятся в холодную золу, однако уравнения Проекта позволяли ему ясно видеть бесповоротность гибели Империи, посмертный слепок ее лика.
Это мрачное предсказание принесло ему печальную славу. Его теория приобрела известность не только на самом Тренторе, но и по всей Галактике. Его прозвали «Вороном» Селдоном, мрачным прорицателем.
- Потому что он родился на Луне и бывать на Земле не может. Почему я ее сюда и выписал. Мне кажется, она будет первая на Луне.
Распад должен был продлиться еще пять веков, а на языке уравнений все происходило просто и очень быстро: социальная оболочка морщилась и истлевала, обнажая стальной каркас секторов и муниципалитетов Трентора… Сколько людских судеб унесет с собой этот распад! Империя в отличие от умершего человека продолжает испытывать боль и после смерти. Глядя даже на самые короткие и наименее надежные уравнения, горящие на дисплеях величественного Главного Радианта, Гэри почти воочию видел миллионы миллиардов лиц, сплавленных в огромную массу, заполняющую пространство под нисходящей кривой графика, который описывал упадок Империи, точнее, ускорение упадка, и в котором отражалась судьба каждого человека, а людей было столько же, сколько точек на графике… Это не поддавалось пониманию — не поддавалось без психоистории.
- Уж очень она дорого стоила, - заметила миссис Андерсон с легким вздохом.
- Робачонка тоже обходится нам недешево, - сказал мистер Андерсон.
Селдон надеялся содействовать возрождению чего-то лучшего и более живучего, чем Империя. Он был близок к успеху судя по уравнениям. И все же в эти дни им чаще всего владело холодное сожаление. Перенестись во времена яркой юности, когда Империя достигла расцвета и могущества, — это стоило всей его славы, всего, что он сумел добиться! Если бы он мог вернуть своего приемного сына Рейча и Дорс — загадочную, прекрасную Дорс Венабили, под искусственной плотью и внутри потаенного стального тела которой жили страсть и преданность, сделавшие бы честь десятку героев… За одно лишь их возвращение Гэри готов был в геометрической прогрессии ускорить приближение собственного конца, а тот был не за горами, судя по тому, как у него ныли суставы, как болел желудок, как отказывали глаза…
Джимми и в самом деле сейчас был на кратере. По земным меркам, для десятилетнего он был слишком худым и высоким. Руки и ноги у него были длинные и гибкие, но в скафандре он выглядел шире и коренастей. Так или иначе, к лунной гравитации он был адаптирован много больше любого человека, родившегося на Земле. Когда, сгибая и распрямляя ноги, Джимми начинал прыгать, как кенгуру, отец и мечтать не мог о том, чтобы его догнать.
Но этой ночью настроение у Гэри было почти умиротворенное. Суставы болели меньше, чем обычно. Тоска не так сильно грызла его сердце. Ему удалось по-настоящему расслабиться и устремить мысленный взор к окончанию своих трудов.
Наружный склон кратера был здесь обращен на юг, и Земля, стоявшая низко в южном небе (так бывает всегда, если посмотреть из Лунного Города), была сейчас почти полной и ярко освещала эту сторону кратера.
Обстоятельства торопили его, подталкивали. Развитие событий близилось к кульминации. Через месяц над ним должен был состояться суд. В его исходе Селдон практически не сомневался. В этой точке, выражаясь математическим языком, должны были пересечься две кривые. Все, ради чего он жил и трудился, вскоре должно было осуществиться, его труд приближался к новой ступени — и к его уходу. Окончание внутри роста, остановка внутри потока: Гэри ожидал встречи с Гаалем Дорником, на которого сделал одну из главных ставок в своих планах. Как математик Гааль был его давним знакомцем, но лично они прежде ни разу не встречались.
Склон был пологий, и хотя весил скафандр немало, Джимми, прыгая по склону вверх, казалось, парил над поверхностью, как если бы гравитации на Луне не было вообще.
- Робачонка, пошли! -- крикнул он.
А еще Гэри казалось, что он еще раз видел Дэниела, хотя и не был в этом уверен. Быть может, Дэниел хотел, чтобы он поверил в это?
Робачонка, слышавшая Джимми по радио, пискнула и запрыгала за ним следом.
Многовековая история Трентора сейчас буквально дышала бедой. Для дел государственных смятение — это всегда беда, но порой беда — насущная необходимость. Гэри знал, что у Дэниела еще множество важных дел, которые он обязан вершить тайно. Но Гэри ни за что не стал бы — да и не мог — рассказывать об этом ни единому человеку. Дэниел позаботился. По этой же причине Гэри никому никогда не мог рассказать всей правды о Дорс, никому не мог поведать о странных и удивительно совершенных отношениях, связавших его с женщиной, которая на самом деле не была женщиной, которая не была человеком, но тем не менее стала его другом и возлюбленной.
Хотя Джимми передвигался быстрее отца, до Робачонки ему в этом смысле было далеко; правда, ей не нужен был скафандр, ног у нее было четыре, а сухожилия были из стали. Она проплыла, кувыркаясь, у Джимми над головой и опустилась ему под ноги.
Гэри устало сопротивлялся, но все же не смог окончательно подавить сентиментальную грусть. Он был стар, а старикам так трудно переносить потерю любимых и друзей. Как было бы славно снова встретиться с Дэниелом!
- Не хвастайся, Робачонка, - сказал Джимми, - и не убегай далеко.
Мысленно он легко представлял себе эту встречу: после первых радостных мгновений Дэниел почти наверняка обрушил бы на него массу упреков и требований, и ему пришлось бы с трудом сдерживать охвативший его гнев. Лучшие друзья — всегда самые требовательные учителя.
Робачонка пискнула снова, тем особенным писком, который означал \"да\".
Гэри моргнул и прищурился, глядя за окно. В последние дни он слишком часто предавался таким раздумьям.
Даже чудесное мерцание океана было признаком упадка: полчища люминесцентных водорослей уже почти четыре года беспрепятственно размножались, пожирая урожай кислородных ферм, и от этого воздух на поверхности, невзирая на холод, стал немного затхлым. Пока это никому не грозило удушьем, но сколько осталось ждать?
- Ты обманщица, я тебе не верю! -- крикнул Джимми.
Советники, адъютанты и защитники Императора всего несколько дней назад объявили о блестящей победе над этими красивыми и опасными водорослями. По их словам, океан теперь был Засеян искусственными штаммами фагов, которые вскоре положат конец распространению водорослей. И действительно, сегодня океан светился не так ярко, хотя, возможно, лишь казался более темным под необычно ясным небом. «Смерть может быть жуткой и прекрасной одновременно», — подумал Гэри. Сон. Мечта. Покой.
И он взлетел еще в одном, последнем прыжке, который перенес его через закругленный верхний край кратера на внутренний склон.
Посреди Галактики в имперском астрофизическом исследовательском звездолете летел Лодовик Трема. Он был единственным пассажиром на борту. Сейчас он в гордом одиночестве восседал в роскошной кают-компании и с нескрываемым удовольствием смотрел легкомысленную развлекательную программу. Команда корабля, тщательно отобранная из класса горожан, увозила с собой в далекие рейсы, на целые месяцы уносившие их от цивилизации, тысячи таких программ. Офицеры и капитан, чаще всего являвшиеся выходцами из дворянских, аристократических семейств, предпочитали более изысканные библиофильмы.
Земля скрылась за краем, и вокруг стало совсем темно. В этой теплой, какой-то дружелюбной темноте исчезло всякое различие между поверхностью Луны и небом, если не считать мерцания звезд.
Вообще-то Джимми не полагалось играть на внутренней, темной стороне стены кратера. Взрослые говорили, что это опасно, но они говорили так потому, что никогда сами там не бывали. Грунт здесь был гладкий и похрустывал под ногами, и Джимми точно знал, где лежат немногочисленные валуны.
Лодовику Треме на вид было лет сорок пять. Он был плотного телосложения, но не толстяк, некрасив, но обаятелен. Руки у него были большие, сильные, с длинными и толстыми пальцами. Один глаз немного косил, а уголки пухлых губ были опущены, отчего он казался либо законченным пессимистом, либо человеком, придерживающимся самых нейтральных взглядов. Волосы его были коротко стрижены, лоб — высокий, без единой морщинки, и лицо его выглядело бы из-за этого намного моложе, если бы не складки у глаз и рта.
К тому же, какая может быть опасность в том, чтобы бегать в темноте, если все время около тебя Робачонка, если она все время прыгает, пищит и светится? Да она и без света всегда знает, где Джимми, у нее есть радар. С ним ничего не может стрястись, пока рядом Робачонка, пока она бросается, когда Джимми оказывается слишком близко к какому-нибудь валуну, ему под ноги, когда она прыгает на Джимми, чтобы показать, как его любит, или бегает по кругу и пищит тихо и испуганно, когда Джимми спрячется за валуном, хотя на самом деле Робачонка прекрасно знает где он. Как-то раз Джимми лег на грунт, как будто ему стало плохо, и тогда Робачонка включила сигнал тревоги и из Лунного Города моментально прибыли люди. Отец в тот раз сказал Джимми, что он думает о таких шутках, и больше Джимми не делал этого никогда.
Несмотря на то что Лодовик был представителем высшей власти Империи, и капитан, и весь экипаж корабля его полюбили. За односложными, сухими замечаниями по поводу его намерений или каких-либо фактов, похоже, крылся наблюдательный и добрый ум. Он никогда не говорил лишнего, но между тем его нельзя было упрекнуть в том, что он чего-либо недоговаривал.
Он как раз вспоминал об этом, когда услышал на своей радиочастоте голос отца:
Корабль окружала фистула гиперпространства, в котором он находился во время прыжков. Гиперпространство не было отчетливо различимо даже для корабельных компьютеров. И люди, и техника — рабы состояния пространства-времени — по-своему коротали время до окончания прыжков.
- Джимми, возвращайся. Я хочу кое-что тебе сказать.
Лодовик всегда предпочитал более скоростные, хотя порой и не самые безопасные полеты по системе космических туннелей, однако эта транспортная сеть в последние десятилетия преступно мало использовалась и в итоге, подобно заброшенным туннелям подземки, пришла в негодность. В ряде случаев ожидающие пассажиры погибали на станциях пересадки. Словом, космическими туннелями теперь пользовались редко.
Джимми снял скафандр и помылся. Всегда приходится мыться после того, как побываешь снаружи. Даже Робачонку опрыскивают, но она это любит. Стоит на своих четырех лапах, небольшое, всего в фут длиной тело, вздрагивает и слабо светится, голова маленькая, рта нет, два больших глаза за стеклами, и на голове шишка -- в ней мозг. Попискивает, пока мистер Андерсон не скажет: \"Замолчи, Робачонка\".
Сейчас мистер Андерсон улыбался.
Капитан Картас Тольк вошел в каюту и на миг задержался за креслом Лодовика. Его подчиненные занимались тем, что следили за машинами, которые следили за целостностью корабля во время прыжков.
- Джимми, у нас для тебя кое-что есть. Пока еще в космопорте, но завтра, когда там закончат обследования, это доставят к нам. Я решил сказать тебе прямо сегодня.
Тольк был высокого роста, с густыми светлыми волосами, пепельно-смуглой кожей. Его манеры отличались патрицианской напыщенностью, как правило, свойственной уроженцам Сароссы. Лодовик оглянулся через плечо и приветственно кивнул.
- С Земли, пап?
- Собака с Земли, сынок. Живая. Щенок скотч-терьера. Первый пес на Луне. Робачонка тебе больше не нужна. Держать их обоих мы не можем, а Робачонка перейдет теперь к какому-нибудь другому мальчику или девочке.
— После последнего прыжка останется два часа полета, — сообщил Тольк. — Укладываемся в расписание.
Он замолчал, ожидая, похоже, что Джимми что-нибудь скажет, но, не дождавшись, заговорил снова:
— Прекрасно, — кивнул Лодовик. — Где мы совершим посадку?
- Ты ведь знаешь, Джимми, что такое собака, настоящая. Робачонка -- это металлическая имитация живой собаки, собачонка-робот. Потому она так и называется.
Джимми насупился.
— На Сароссе-Мейджор, столичной планете. Именно там хранятся записи, которые вы ищете. Затем, как вы распорядились, мы вывезем оттуда максимально возможное число аристократических семейств по списку, составленному Императором. Корабль будет набит битком.
- Робачонка вовсе никакая не имитация, пап. Она -- моя собака.
- Не живая, Джимми. Робачонка всего лишь игрушка из стали и проводов, в которую вставлен простой позитронный мозг. Она не настоящая.
— Могу себе представить.
- Она делает все, что я захочу, пап. Она все понимает. Значит, она настоящая.
- Нет, сынок. Робачонка всего-навсего машина. Просто она запрограммирована вести себя так, как она себя ведет. А вот собака, она по-настоящему живая. Когда у тебя будет собака, Робачонка больше не понадобится.
— Осталось всего дней семь до того момента, как ударная волна достигнет окраин системы. После этого она поглотит Сароссу всего за восемь часов.
- Но ведь для собаки нужен будет скафандр, правда?
— Времени неутешительно мало.
- Да, конечно. Но все равно собака лучше, а к скафандру она привыкнет. В Городе ей скафандр не нужен. Когда собака будет здесь, ты увидишь разницу сам.
Джимми посмотрел на Робачонку, та пищала опять, очень тихо и протяжно. Джимми протянул к ней руки, и Робачонка прыг -- и оказалась у него на руках.
— Живой пример халатности и небрежения со стороны Империи, — сказал Тольк, даже не пытаясь скрыть язвительности. — Имперским ученым еще два года назад было прекрасно известно о том, что Кейл обречен и его звезда того и гляди взорвется.
- Ну и какая же между ними разница? -- спросил Джимми.
— Сведения, сообщенные саросскими учеными, были далеко не самыми точными, — возразил Лодовик.
- Это трудно объяснить, - ответил мистер Андерсон, - ты сам увидишь. Собака будет любить тебя по-настоящему. А Робачонка просто сделана так, чтобы показывать тебе, будто она тебя любит.
Тольк пожал плечами. Не было смысла вступать в споры. Все были виноваты в равной мере. Солнце Кейла превратилось в сверхновую год назад, взрыв звезды наблюдали в телескопы девять месяцев спустя, а потом… Бесчисленные дебаты, затем скуднейшие субсидии и, наконец, этот полет, который, безусловно, никак нельзя было счесть адекватной мерой.
- Но, пап, мы же не знаем, какие настоящие чувства у собаки. Может, она только притворяется.
Капитану не повезло. Именно его отправили туда, где он должен был своими глазами увидеть, как гибнет родная планета. Спасти же он должен был только Имперские летописи и несколько привилегированных семейств.
Мистер Андерсон нахмурился.
— В лучшие времена, — вздохнул Тольк, — Имперский флот мог возвести защитные противоударные экраны, и тогда можно было бы спасти около трети населения планеты. Мы могли отправить к месту предстоящего бедствия целые флотилии эвакуационных судов и вывезти миллионы, даже миллиарды людей. Этого бы хватило для того, чтобы сохранить и восстановить индивидуальность Сароссы. А Саросса прекрасна даже сейчас, поверьте.
- Джимми, ты сам увидишь разницу, когда испытаешь любовь живого существа.
— Я слышал об этом, — негромко проговорил Лодовик. — Мы сделаем все, что в наших силах, уважаемый капитан, хотя, как я понимаю, мое обещание звучит слишком холодно и вряд ли вас утешит.
Тольк скривился.
Джимми крепко прижимал Робачонку к груди. Лицо его выражало отчаянье.
— Лично вас я ни в чем не виню, — сказал он. — Вы проявили сочувствие и были честны и откровенны, а главное — вы не сидели сложа руки в отличие от других членов правительственных комиссий. Мои подчиненные считают вас своим среди чужих.
- Разве важно только то, что чувствуют они? -- сказал он. -- А что я чувствую, разве не важно? Я люблю Робачонку, и это самое главное.
Лодовик предупреждающе покачал головой.
И маленький робот, которого еще никогда не обнимали так крепко, запищал счастливым громким прерывистым писком.
— Даже самые невинные жалобы на действия Империи могут быть опасны. Вам не стоит так откровенничать со мной. Зря вы мне так доверяете.
Корабль едва заметно дрогнул, в каюте прозвенел мелодичный сигнал. Тольк закрыл глаза и автоматически ухватился за спинку кресла. Лодовик же и головы не повернул.
— Последний прыжок, — сказал капитан и посмотрел на Лодовика. — Я действительно доверяю вам, советник, но еще больше я доверяю самому себе. Ни Император, ни Линь Чен не станут разбрасываться людьми моего ранга. Я до сих пор знаю, как заново собрать наши двигатели, если они вдруг развалятся. Теперь мало кто из капитанов звездолетов такое умеет.
Лодовик кивнул. Это было правдой, но для защиты вряд ли годилось.
— Умение наилучшим образом использовать главные человеческие качества и при этом не злоупотреблять ими — тоже почти утраченное искусство, капитан. Считайте это честным предупреждением.
Капитан сразу посерьезнел.
— Намек понят, — кивнул он и уже развернулся к двери, но тут услышал нечто необычное. Он оглянулся через плечо на Лодовика. — Вы ничего не почувствовали?