Гнев, который поведение Абдул-Хамида и безуспешные карантинные меры вызывали у солдат Карантинного отряда и у людей, говоривших между собой по-мингерски, подпитывал еще только разгорающееся пламя мингерского патриотизма. Губернатор и Мазхар-эфенди видели этот огонек, но пока ограничивались только тем, что наблюдали за ним и держали его в уме. Главным врагом османского государства, разумеется, был национализм христианских народов (греков, сербов, болгар, армян), однако на глазах у чиновников распадающейся империи зарождался и национализм мусульман, не являвшихся турками: арабский, курдский, албанский. (Напомним, что в те времена слово «национализм» было не в ходу, говорили «национальный вопрос».) По мнению губернатора, главным было то, что солдаты Карантинного отряда – мусульмане, на каком бы языке они ни разговаривали. Будучи мусульманами, они были способны понять переживания и тревоги своих единоверцев. У дамата Нури имелись некоторые сомнения на сей счет, однако, когда ему рассказали, какое усердие проявили Меджид и Хадид, приставленные к огневой яме, он признал, что колагасы не зря взял их на службу.

Глава 39

Идею вырыть большую яму для сжигания зараженных вещей и крысиных трупов подал губернатору Бонковский-паша в первый свой день на острове. Он придерживался того мнения, что если предназначенные для уничтожения грязные шерстяные ткани, постельное белье, льняную одежду, соломенные тюфяки и прочее будут сжигать у всех на глазах, как делалось издавна, это послужит для всех наглядным уроком, принудив блюсти карантинные меры и чистоту. О таких ямах Бонковский-паша упоминал еще в записке о борьбе с чумой в странах Востока, подготовленной им в свое время для Абдул-Хамида.

После убийства Бонковского про яму для сжигания на время забыли. Когда же за дело взялся, и вполне успешно, Карантинный отряд колагасы Камиля, стали накапливаться большие кучи вещей, изъятых из зачумленных домов. Сжигать все эти грязные постели, одеяла и половики на месте представлялось опасным: дома-то были из дерева. Пойти навстречу просьбам хозяев вещей – хорошенько обрабатывать домашний скарб лизолом и отправлять на хранение, чтобы когда-нибудь потом вернуть законным владельцам? Для этого ни у кого не имелось времени, да и хранить пожитки было негде. Скорее всего, зараженные вещи вскоре оказались бы у старьевщиков. Поэтому по предложению доктора Нури было решено использовать две большие ямы, находившиеся сразу за городом, на плоской вершине холма между окраиной квартала Верхний Турунчлар и Новым кладбищем, ни для каких нужд ранее не употреблявшиеся. Правда, добираться туда приходилось по длинной, извилистой и изобилующей крутыми подъемами дороге, проходящей мимо задов Старого рынка и квартала Арпара, где стоял дом колагасы, но то был единственный недостаток.

Первый костер губернатор велел разжечь под вечер, всего через двадцать дней после объявления карантина. Посмотреть на него во все глаза собралось довольно много народу. Костер разрастался; колыхались огромные ярко-красные волны, взрывались шары желтого пламени, и все вокруг окрашивалось темно-сиреневым и фиолетовым. Горел первый костер очень долго (возможно, потому, что не поскупились на керосин), и зарево было видно не только в городе, но и повсюду на острове. На этом все не кончилось, и каждый раз валившие от костра клубы черного дыма пугали горожан, напоминая им о близости Азраила и о том, что уповать остается лишь на милость Аллаха. И еще почему-то рождалось в них ощущение одиночества. Пакизе-султан рассказывает в своих письмах, что те же чувства вызывала и телега с приговоренными к сожжению вещами умерших, которые постоянно собирали по городу и везли вверх по склону, прочь.

Меджид и Хадид, братья Зейнеп, самоотверженно трудились на Новом мусульманском кладбище за кварталом Турунчлар. Одно из главных правил чумного карантина – обязательно засыпать трупы известью – даже в Мекке, куда не пускали иностранных наблюдателей и врачей-христиан, не вызывало таких проблем, как поначалу на Мингере. Доктор Никос объяснял это тем, что на острове очень давно не было серьезных эпидемий и народ, увы, никак не может уяснить себе важность карантинных мер. Даже мягкому, обходительному и всеми любимому сержанту Хамди-бабе не удавалось договориться по-хорошему – слишком отвратительна была процедура похорон в извести, ее подробности повергали людей в ужас. Потом губернатору пришло в голову поручить это дело Меджиду и Хадиду. Те стали щадить чувства родственников умерших: при обработке известью закрывали лица покойницам, старались, чтобы не было видно срамных мест и вообще голого тела, а если видно – то чуть-чуть; клали известь лопатами аккуратно, а не с размаха; следили, чтобы известь не попадала в открытые глаза, рот и нос. Так и вышло, что проблема потеряла свою остроту и политическое значение.

Возили зараженные вещи к огневой яме на старой армейской телеге, отданной начальником гарнизона городской управе. Пока эта широкая, обитая жестью телега тащилась по длинной, извилистой дороге за город, на нее нападали воры, безобразники и просто недалекого ума люди. Утащенные половики, простыни и одежду они либо использовали сами, либо продавали старьевщикам, тайно продолжавшим заниматься скупкой, либо просто раздавали направо и налево. Несмотря на непрестанные предупреждения карантинной службы, многие люди (хотя и меньше, чем поначалу) упрямо продолжали пользоваться вещами умерших. Был в этом поведении какой-то вызов властям, модернизации, современной медицинской науке и международному общественному мнению; какая-то насмешка виделась в нем, хотя в первую очередь оно было просто глупым. Существует мнение, что бестолковое это упрямство подпитывалось тем пиететом, который власти проявляли к шейхам и ходжам, слишком уж им потакая.

К телеге приставили двух громил из личной охраны губернатора, которые принялись охаживать кнутами всякого, кто норовил подойти поближе, не исключая мальчишек. И через какое-то время крики, брань и проклятия, летевшие вслед телеге, смолкли, на смену им пришло угрюмое молчание, к которому жители острова постепенно привыкли за время чумы. Иногда телега проезжала по тихим, пустым улицам и вовсе не замеченной. Некоторые старики и старушки принимали ее за повозку старьевщика Фотия. Впрочем, отчаянно смелые и нахальные сорванцы, несмотря на кнут, порой все же пытались залезть на телегу, чтобы подурачиться и что-нибудь с нее стащить. Затем в кварталах Байырлар, Кадирлер и Герме при виде ее люди стали вздрагивать, словно столкнувшись с похоронной процессией, кто-то кричал: «Проваливай!», кто-то отпускал издевательские шуточки, мальчишки швырялись камнями, а собаки лаяли злее и дольше обычного, хотя и старались держаться подальше от кнутов.

Раздор между охранниками-кнутобоями и горожанами перерос в своего рода противостояние карантину, и первым это заметил доктор Нури, сначала сообщивший о своих наблюдениях не колагасы, а губернатору. Возможно, следовало сделать так, чтобы днем телега вовсе не показывалась на улицах.

Эпидемия все ширилась, и вот уже на пути телеги стали подбрасывать трупы, которые некому было хоронить. Их, конечно, следовало немедленно забирать. Подбрасывали трупы, как правило, новые хозяева опустевших жилищ. Они не желали, чтобы их дом пропах, и боялись, как бы не пришли дезинфекторы, которые зальют все лизолом и заколотят двери гвоздями. Самым разумным было, не откладывая, довозить мертвые тела до кладбища на холме и, определив вероисповедание по кварталу, где их нашли, сразу хоронить в извести – без богослужения, намаза и молитв. Однако и это требовало деликатности, мастерства и опыта.

Внимательно следивший за происходящим губернатор предложил колагасы, чтобы тот поручил захоронение ничейных покойников Меджиду и Хадиду. Колагасы испытывал некоторые колебания, но Сами-паша настоял на своем, уверяя, что горожане, особенно с улиц, где разговаривают на старом мингерском языке, относятся к братьям с симпатией и даже с почтением. Однако все историки справедливо указывают на то, что, хотя Меджид и Хадид считались людьми простоватыми, они все же пользовались уважением соседей, одно время владели пекарней, у них водились какие-никакие деньжата, да и имущество тоже было, в том числе земельные участки, – словом, порученная братьям работа не соответствовала их общественному положению. Охотно – да и то за большие деньги – собирать трупы с улиц пошли бы только самые бедные и бесшабашные юнцы или глуповатые громилы из числа беженцев с Крита.

Тем не менее Меджид и Хадид поначалу согласились выполнять черную работу, взяв себе помощников. Должно быть, они думали, что колагасы, женатый на их сестре, наверняка отблагодарит родню: подарком, деньгами или еще как-нибудь. Но вскоре на них перекинулась злоба, которую вызывала у людей телега, везущая на сожжение заразные вещи. В отличие от своих предшественников, они не брали с собой кнуты. Увещевания, пусть и произносимые по-мингерски (кое-кто считает, что как раз по этой причине), не находили отклика. Губернатор быстро понял, что долго так близнецы не продержатся, и принял новое решение: отныне вещи, изъятые из домов, лавок и конюшен, следовало складывать неподалеку и оставлять под присмотром двух часовых до вечера, а уже после наступления темноты их будут тихо, не привлекая внимания, забирать Меджид и Хадид на своей телеге.

По ночам город замирал и окутывался, словно странным сиреневым туманом, пугающей, мертвящей тьмой. В порту и на проспекте Хамидийе уже не зажигали, как в былые, счастливые времена, керосиновых фонарей. У некоторых домов, хотя и обитаемых, не было ни светильника на садовой калитке, ни света в окнах – поди угадай, есть кто-нибудь внутри или нет. Кое-где на крышах и на деревьях в саду свили гнезда своенравные и мудрые мингерские совы. Некоторые горожане все-таки зажигали перед домами масляные лампы, чтобы воры и бандиты видели, что жилище не пустует.

Через неделю, то есть во вторую пятницу июня, братья сообщили Зейнеп, что не хотят больше заниматься порученной им работой. При этом известии колебания колагасы Камиля усугубились. Ему хватило семи дней после свадьбы, чтобы всей душой, безоглядно влюбиться в свою жену; молодой супруг не сомневался, что они будут очень счастливы вместе. Смущало его лишь то, что Зейнеп при каждом удобном случае все громче и решительнее заговаривала о своем желании уехать в Стамбул и напоминала мужу про данное им слово, причем вид имела такой, будто ни чумы, ни карантина на острове нет. Колагасы растерялся. Узнав от Зейнеп, что ее братья просят избавить их от нынешней работы и пристроить на секретарские должности в какой-нибудь конторе, он недовольно нахмурился и ответил, что Меджид и Хадид, а также их помощники будут состоять при телеге до тех пор, пока им не найдут замену.

Что же до Стамбула, то колагасы дважды обещал уехать «при первой возможности». Сквозь облака неуверенности брезжила догадка, что главная закавыка на самом деле заключается в другом: жена и оба шурина не настолько послушны ему, как хотелось бы. У семейной жизни, которую на все лады расхваливала мать, обнаружилась одна непредвиденная сторона – страх разочаровать жену и лишиться ее!

Однажды, когда супруги любовались из окна своего номера великолепным пейзажем, крепостью и лазурным морем, Зейнеп, сдерживая волнение и заходя издалека, поделилась новостью, которую принес ей Меджид. А рассказал он сестре о том, что лодочник Сейит и его люди вот уже две ночи перевозят желающих сбежать с острова на корабли, что поджидают в открытом море, и если ударить с ними по рукам, то за два дня можно добраться до Измира: пароход под османским флагом доставит их в Ханью, а оттуда прямой путь в Салоники или в Измир. Возможность эта появилась недавно, но в любой момент может исчезнуть. Нужно действовать быстро.

Напомним читателям, что Сейит был тем самым лодочником, которого губернатор хотел поддержать в его противостоянии с конкурентами-греками. Колагасы Камиль не сомневался, что агенты Сами-паши обязательно узнают об этой новой возможности бегства; он чувствовал нетерпение жены и решил в ту же ночь отправить Зейнеп к родственникам в Измир.

Пакизе-султан, рассказавшая в одном из своих писем эту историю, о которой не сообщают более никакие источники, слышала ее из первых уст. Однако мы, прочитав письмо, все равно не смогли понять, о чем думал колагасы, готовя побег. И оттого в этом месте нашего повествования нам, как, пожалуй, нигде, требовалось перевоплотиться из ученого в романиста, ибо, в конце концов, мы, подобно всем мингерцам, знаем, что колагасы Камиль не мыслил себе жизни за пределами острова, что он посвятил всего себя служению своему народу. Единственным разумным объяснением его действий следует признать, что на самом деле колагасы не желал, чтобы его жена сбежала с Мингера.

«Брат сказал, что, если мы захотим, Сейит может отвезти нас на критский корабль, который сегодня ночью будет ждать в открытом море», – сказала Зейнеп, пристально глядя мужу в глаза.

Неужели она предлагает уехать вместе с ней? Впрочем, приняв решение, Камиль и Зейнеп поняли, что счастливы. Физическая близость и супружеская дружба дарили им неведомое прежде, опьяняющее наслаждение. О любви они говорили на своем собственном, забавном языке, полном смешных детских словечек. А вот утверждения официальных историков и корыстных журналистов о том, что супруги «открывали красоты волшебного мингерского языка, способного выразить и описать все, что угодно», неверны. Да, у этого языка, унаследованного нами от древнего народа мингер, обитавшего в укромных долинах к югу от Аральского моря, богатая история. Но в 1901 году мингерский язык, на котором говорили лишь в некоторых кварталах Арказа да в деревнях, затерянных среди гор на севере острова (сказались века гонений со стороны крестоносцев, венецианцев, византийцев и турок), не был способен не только выражать понятия и описывать явления современного мира, но и проникать в глубины католической, православной и исламской культуры.

Собираясь в дорогу, Зейнеп немного поплакала. Она забыла в доме матери свой любимый гребень с перламутровой ручкой, подарок тети, с которым не расставалась с детства. Эту вещь она считала своим счастливым талисманом, так что перспектива надолго остаться без нее тоже печалила Зейнеп. Колагасы предложил послать за гребнем одного из солдат своего отряда, которые постоянно охраняли вход в отель на случай появления Рамиза, но супруги смогли лишь обняться и застыть в молчании. Оба боялись, что разлука окажется очень долгой.

Они в последний раз предались любви, ощущая не столько страсть и наслаждение, сколько печаль и тоску. При виде слез в глазах Зейнеп Камиль чувствовал, что воля его слабеет. Как он должен поступить? Он пытался убедить себя в том, что, уехав, жена уж точно спасется и от чумы, и от опасности, грозящей со стороны Рамиза, а когда эпидемия кончится, они встретятся в Измире. Но знал он и другое: когда Зейнеп уедет, он будет с тоской вспоминать дни и часы, проведенные вместе, и снова испытает одиночество, мучившее его в далеких провинциальных городках и в Хиджазе. Он не отрывал от жены глаз, стараясь вдоволь на нее насмотреться и запечатлеть ее облик в памяти (дойдя до этого момента, читатель писем Пакизе-султан может заподозрить колагасы в неискренности).

Едва стемнело, колагасы переоделся в гражданскую одежду и водрузил на голову шляпу, одолженную у Лами. На этом особо настаивал Меджид, которому было поручено договориться с лодочником Сейитом. Зейнеп отдала колагасы свою сумку со всем необходимым. Они прошли через оборудованную на современный манер кухню отеля «Сплендид палас» и выскользнули через заднюю дверь. Чума, казалось, не только прогнала людей с улиц, но и окрасила ночь в непроглядную черноту. Они скользили тихо, словно призраки, по пустым, темным переулкам, прислушиваясь к шороху ветра в листве. На многих калитках висел замок, в домах не горело ни свечи, ни керосиновой лампы, окна были черны. Но в душе у Камиля и Зейнеп не было страха перед чумой – ими владел страх разлуки. Они молча шли к тому месту, откуда Сейит должен был забрать Зейнеп, но при этом словно бы знали, что все-таки не расстанутся. Иначе, может быть, они и не вышли бы из отеля.

В бухте Ташлык, третьей на север от порта, еще во времена их детства была построена хижина для рыбаков. Идти туда пешком оказалось дольше, чем думали Камиль и Зейнеп. В тусклом свете полумесяца покосившийся причал был едва виден. Легкий плеск волн о скалы и еле слышный шорох ветра в листве рождали ощущение, будто рядом кто-то есть, – но никого не было. Камиль и Зейнеп притулились в уголке, обнялись и стали молча ждать. Внизу белела пена накатывающих на гальку волн.

– Я буду каждый день отправлять тебе телеграммы в Измир, – сказал колагасы.

Зейнеп тихо заплакала. Море терялось в непроглядном мраке. Вскоре должны были прийти Меджид и Хадид в сопровождении Сейита (лодочник сам вызвался доставить Зейнеп на корабль, не стал поручать это своим людям), и тогда они все вместе отправятся на причал. Но время шло, а никто не показывался. В конце концов стало понятно, что дальше ждать смысла нет, и тут же горные склоны слегка осветились. То были красные, оранжевые и розовые отблески пламени, в котором горели вещи покойников, и в этом свете колагасы увидел, что по щекам Зейнеп текут слезы.

– Мы не расстанемся, никто никуда не уезжает, – произнес он.

Глядя друг на друга, они понимали, что на самом деле довольны подобным исходом. Прождав долгое время на берегу, супруги теми же переулками, никем не замеченные, вернулись в «Сплендид палас». Колагасы держал жену за руку и чувствовал, что она счастлива.

Кроме писем Пакизе-султан, не существует никаких документов, свидетельствующих об этой попытке бегства, никаких доказательств, что она вообще была предпринята. Для патриотически настроенных историков Мингера эта тема – табу, они не желают о ней даже говорить. Ведь получается, что человек, которому вскоре предстояло изменить судьбу острова и его народа, намеревался отделить от нее судьбу своей семьи!

В вестибюле отеля их увидел Лами.

– Остров окружили военные корабли! – выпалил он так взволнованно, словно сообщал о смерти султана. – Всему миру теперь есть до нас дело – стало быть, скоро с эпидемией покончат! Вот и Роберт-эфенди, который вчера выехал из отеля, попросил вернуть ему тридцать третий номер.

Колагасы Камилю сразу стало ясно, что означает международная блокада острова кораблями великих держав: Мингер решили бросить на произвол судьбы. Однако он сделал вид, будто поверил утешительному умозаключению Лами. Зейнеп тоже преисполнилась радужных надежд. Но счастливы они с мужем были не поэтому, а потому, что не расстались и знали, что скоро поднимутся к себе, рухнут на постель и будут долго-долго наслаждаться друг другом.

Глава 40

Великие державы приняли решение о блокаде Мингера вместе со Стамбулом – или, во всяком случае, вынудили Османскую империю сделать этот шаг. Много лет спустя, читая в архивах дипломатическую переписку того времени, историки узна́ют, что английский посол сэр Филипп Карри высказывал такую точку зрения: если османское правительство не пошлет к Мингеру свой корабль, блокада, увы, будет восприниматься как мера, направленная против Османской империи. Если же османский корабль примет участие в блокаде, то в неудобном положении перед лицом всего мира окажется не Османская империя, а не сумевший навести порядок на острове губернатор и местная карантинная служба. По предложению Военно-морского министерства Абдул-Хамид приказал направить к Мингеру броненосец «Махмудийе» («Орханийе» снова находился в ремонте).

Решение о блокаде было телеграфировано Сами-паше и мингерской карантинной службе на следующее утро. Прочитав, что Мингер блокирован по просьбе губернатора острова, дабы защитить подданных Османской империи, Сами-паша понял, что это цитата из официального заявления для международной прессы.

Еще до полудня весь Арказ знал, что остров окружен британским, французским и русским военными кораблями, к которым присоединился и броненосец «Махмудийе», под османским флагом со звездой и полумесяцем, и что сделано это для того, чтобы остановить бегство с острова людей, не отсидевших в карантине и не прошедших врачебного осмотра. Мингерцы поняли, что теперь об их острове услышали во всех уголках мира, но гордости не испытали, ведь отзывались о них отнюдь не в хвалебном тоне. Они не смогли остановить эпидемию чумы и, что еще хуже, допустили дальнейшее распространение заразы по миру.

Местные газеты при каждом удобном случае (и с нескрываемым тщеславием: вот какую важность приобрел наш Мингер!) перечисляли характеристики участвующих в блокаде военных кораблей: длина французского броненосца «Адмирал Боден», построенного в 1883 году, составляет сто метров; британский броненосец «Принц Георг», спущенный на воду в 1895 году, оснащен великолепными пушками и так далее и тому подобное. Кайзер Вильгельм из дипломатических соображений и опасения обидеть Абдул-Хамида не отправил к Мингеру германского корабля. Горожане не могли разглядеть броненосцы невооруженным взглядом. Увидеть корабли удавалось только из горных деревень и монастырей или забравшись повыше на скалы, причем исключительно в ясную, ветреную погоду. Потом небо затянули тучи, и корабли великих держав окончательно скрылись из виду, породив беспочвенные слухи о том, что броненосцы ушли, а то и вовсе не приходили.

По приказу из Стамбула было распечатано и распространено по городу (подобно объявлениям о начале эпидемии и карантинных мерах) извещение о причинах блокады. В нем говорилось, что направлена она не против населения острова, а против преступных элементов, занимающихся незаконной перевозкой людей.

Блокада расстроила и деморализовала всех мингерцев. Она означала, что карантинные меры не принесли никакого результата и весь мир говорит теперь жителям вилайета Мингер: «Спасайтесь сами как хотите, а от нас держитесь подальше!» Православные греки, всегда видевшие в европейских и русских единоверцах своих защитников, убедились, что европейцы в первую очередь думают о себе. Но и у мусульман было такое чувство, будто Абдул-Хамид их бросил. Сразу же начали распространяться выдумки, способные смягчить горечь этой истины: султан уже направил на остров паром «Сухулет» с подмогой (медицинскими материалами, лекарствами и военными); смертность уже падает; англичане изобрели в Индии вакцину, с одного укола, как в случае с бешенством, излечивающую от чумы, но пока прячут ее за санитарными кордонами, чтобы выиграть время. Те горожане, что у себя дома говорили в основном по-мингерски и уважали текке и шейхов, были очень злы на англичан и французов. На Абдул-Хамида они зла не держали, понимая, что его принудили участвовать в блокаде.

Злость на христиан порой обращалась у приверженцев ислама в озлобление против османских чиновников, военных и губернатора. Почти все на острове разделяли чувство, которое можно было бы выразить такими словами: «После всего, что было сделано за последние пятьдесят лет в угоду Европе, после всех реформ, проведенных – отчасти под нажимом Европы, отчасти же вполне искренне – ради уравнения в правах христиан и мусульман, теперь, когда наш остров переживает тяжелые дни, европейцы, вместо того чтобы нам помочь, бросают Мингер на произвол судьбы». Люди, думавшие подобным образом, относились без малейшего пиетета к карантинным мерам и потому беспокоили губернатора больше, чем греки. С другой стороны, карантин, организация которого требовала взаимодействия между медиками, по большей части греками, и властями, сблизил образованных греков и образованных мусульман, обычно соприкасавшихся только в сфере государственного управления и коммерции. К тому же Греция мало того что не проявляла искренней озабоченности здоровьем говорящего по-гречески населения острова – губернатор не видел с ее стороны даже попыток извлечь из ситуации политическую выгоду.

Три дня лили дожди – те, что каждую весну питают корни растений и вливают жизненные силы во все живые существа, от улиток до сорок. Река Арказ вздулась, переполнилась, вымыла грязь с улиц и переулков, сделав воду в заливе мутной, густой, почти как буза[128], и желтоватой. Сами-паша подолгу смотрел из окна своего кабинета на море, которое вдали за крепостью обретало зеленовато-синий, а за Арабским маяком – лазоревый цвет, а потом вдруг снова припускал дождь, крепость скрывалась за его завесой, и губернатор, очнувшись, в сотый раз принимался ломать голову над главной проблемой.

«Если мы будем задействовать еще больше солдат Карантинного отряда, если станем отправлять еще больше людей в тюрьму и в изолятор, вспыхнет мятеж, – сказал он в один из тех дождливых дней доктору Нури. – Мы и так ежедневно сажаем в крепость по пятнадцать – двадцать человек – и тех, кто должен отсидеть в изоляторе, и преступников: воров, грабителей, бандитов, которые пользуются нынешними обстоятельствами».

Когда дожди прекратились, Сами-паша и доктор Нури стали каждый день минут по двадцать – двадцать пять ходить пешком по кварталам Чите, Герме и Кадирлер, сильнее всего пострадавшим от чумы. Их сопровождали охранники губернатора и колагасы с солдатами Карантинного отряда. Так они знакомились с положением дел в городе и своими глазами наблюдали за конфликтами и столкновениями на зачумленных улицах.

Пропахший лизолом Арказ был тих. Все деревья на обочинах, каменные изгороди, деревянные заборы и первые этажи домов солдаты обработали известью, так что порой Сами-паше казалось, будто он попал в какой-то другой город. Усиливало это ощущение и безлюдье. Больше двух человек кряду не попадалось. Глядя на город с моста Хамидийе, по которому в последние пять лет губернатор проезжал самое меньшее два-три раза в день, он вздрагивал при виде рынка, где позакрывалась половина лавок. И еще Сами-паше становилось не по себе, когда на глаза ему попадался сидящий на скалах у реки или на набережной и неподвижно глядящий на море безработный, или торговец, чью лавку закрыли, или притаившийся где-нибудь в уголке и словно бы чего-то ждущий незнакомец. Даже новый в городе человек сразу понял бы, что большинство его жителей прячутся по домам, за решетками, ставнями, эркерами и заборами, в окруженных надежными стенами комнатах. Девятнадцатого июня, в среду (день, когда умерло семнадцать человек), губернатор обратил внимание на то, что двери очень многих закрытых лавок заколочены досками. Некоторые из них после дезинфекции заколотили сами хозяева, чтобы внутрь не попали новые микробы (и воры). Однако многие меры, впопыхах принятые в первые дни карантина, теперь, через полтора месяца, не соблюдались, и каждый день возникали новые странные обстоятельства.

Заколачивать двери досками, чтобы не проникла зараза, в век микробиологии и эпидемиологии, возможно, и не было смысла, но теперь это делали для воспрепятствования участившимся воровству и захвату домов. Хозяев заколачиваемых помещений обложили было налогом с целью возместить стоимость досок и работы, но это решение быстро обнаружило свою ошибочность, и через некоторое время его отменили. Потом дома стали заколачивать реже. Губернатор и доктор Нури обсуждали все эти перемены и послабления, определяя степень строгости карантинных мер, а колагасы по большей части молча и почтительно их слушал. Читатели писем Пакизе-султан узна́ют, что губернатор был очень недоволен необходимостью все больше и больше ослаблять карантинную узду под напором бестолковых телеграмм из Стамбула.

За пять дней после установления блокады умерло восемьдесят два человека. Любопытно, что при этом смерть от чумы начальника гарнизона Мехмеда-паши поразила всех как удар грома. Описать чувство безнадежности и уныния, которое начало овладевать городом в середине июня, не под силу ни историку, ни даже писателю – для такого нужен поэт! Оно лишало осмотрительности, способности трезво мыслить и действовать. «Для нас уже все кончено», – шептало это чувство. Да, сейчас ты жив, но, как и все вокруг, заперт на острове, и смерть рано или поздно тебя отыщет.

Теперь уже не только греки, но и очень многие мусульмане жалели, что не уехали с острова до объявления карантина. Поэтому в скором времени вместо рейсовых пароходов, которые после начала блокады обходили Мингер стороной, в его водах по ночам стали появляться маленькие грузовые суденышки и рыбацкие шхуны, и лодочники снова предлагали свои услуги желающим сбежать. Зарабатывали они на этом огромные деньги и потому распространяли слухи, будто «Принц Георг» и «Адмирал Боден» уже ушли и по ночам путь на Крит, в Ханью, совершенно свободен. Это была ложь, а вот то, что одному лодочнику милостью ветров и течений удалось на весельной лодке за два дня доставить на Крит семью из трех человек, правда. Только на Мингере об этом тогда не узнали. Интересующимся той давней историей советуем прочитать опубликованную в 1962 году в Афинах чудесную книгу воспоминаний «Наш ветер – весла», написанную одним из людей, плывших в лодке (тогда он был ребенком).

Поначалу предприимчивые лодочники вели себя очень осторожно, но, увидев, что ни люди губернатора, ни Карантинный отряд не проявляют к ним интереса, развернули дело с прежним размахом. И случилось так, что однажды ночью, когда на море было волнение, лодка, набравшая слишком много пассажиров, потонула – или была потоплена. Так или иначе, погибло более пятнадцати человек – сплошь мингерские греки.

Говорили, что это несчастный случай, но мингерцы сразу угадали за ним чью-то злую воля. В те дни, осознав, что брошены на произвол судьбы, они готовы были винить в своих несчастьях кого угодно. В 1970-е годы советские историки нашли документы, свидетельствующие, что лодка «Топикос» была потоплена пушечным выстрелом с русского броненосца «Иванов». Великие державы, видя, что бегство с Мингера никак не прекращается, решили, по предложению англичан, потопить одну лодку, дабы нагнать страху на всех прочих. Вообще-то, ее пассажиров планировалось спасти и вернуть на остров, но в ночной темноте все пошло не так. Лодка сама выскочила на русский корабль. Министерство иностранных дел Российской империи вынашивало идею заявить, будто «Иванов» был вынужден обороняться от нападения «судна с чумными больными на борту», но в последний момент от нее отказалось. До сих пор прояснены еще не все обстоятельства этого потрясшего мингерцев трагического события. В последующие несколько дней волны выносили на берег трупы, и это жуткое зрелище внушало перепуганным мингерцам, что никуда им теперь не деться с острова.

Глава 41

На субботу, 22 июня (в тот день умер двадцать один человек), в Карантинном отряде состояло шестьдесят два поставленных под ружье и обученных колагасы Камилем добровольца. Более половины из них жили в кварталах Турунчлар, Байырлар и Арпара. Детьми они в большинстве своем болтали на улицах с друзьями и дома с родными по-мингерски, а некоторые и теперь под родным кровом продолжали говорить на этом языке. Однако новобранцы Карантинного отряда не думали, будто приняты на службу благодаря своей этнической принадлежности, – они полагали, что тут все дело в знакомствах и оставшихся сызмала дружеских связях, и верили, что им повезло. Большинству из них было около тридцати, однако колагасы принял в свой отряд и отца с сыном из Байырлара. Благодаря ассигнованным губернатором денежным средствам поначалу новобранцы получали жалованье вперед.

Каждое утро после совещания у карты колагасы на губернаторском бронированном ландо отправлялся в гарнизон, где посвящал какое-то время обучению своих солдат и проверке их обмундирования. Некоторым добровольцам так нравилась форма, что они никогда ее не снимали, носили и у себя в квартале, и дома – отчасти чтобы покрасоваться перед родными и соседями. Затем солдат отправляли туда, где они должны были встретиться с даматом Нури и доктором Никосом и получить от них задания. Например, сержанту Хамди-бабе и двум рядовым поручали успокоить толпу, собравшуюся у дома рядом с Каменной пристанью, из которого выселяли жильцов; Меджиду и Хадиду (если они не были заняты перевозкой вещей к месту сжигания) – восполнить нехватку рук в шатрах, разбитых в саду больницы «Хамидийе» (один санитар умер, а другой сбежал); отцу с сыном – вывести двух человек из недостроенной часовой башни (вообще-то, этим следовало заняться полиции, но имелись основания полагать, что пробравшиеся на верхушку башни люди больны и у них даже жар).

По мнению доктора Нури, тот факт, что ни один солдат Карантинного отряда до сих пор не заболел, со всею очевидностью доказывал: чума, как правило, передается человеку не от других людей, а от крыс. Доверяя его мнению, колагасы попросил выделить для своих добровольцев отдельную казарму в гарнизоне, где они могли бы ночевать, – чтобы держались подальше от заразы, ведь большинство из них жили в кварталах, сильнее всего затронутых эпидемией. Правда, солдатам не хотелось спать в казенном неуюте казармы, их тянуло вернуться на ночь домой, к своим семьям, женам или родителям, и некоторые все-таки нарушали дисциплину, сбегая из гарнизона. Колагасы знал об этом от осведомителей, но ему не хотелось наказывать ослушников, которые в остальном несли службу просто замечательно.

В то утро колагасы Камиль раздал поручения большей части солдат Карантинного отряда и разослал их по кварталам, а двадцать человек – тех, кому больше всего доверял, – отвел в сторонку, вручил каждому по три патрона из боеприпаса, выделенного начальником гарнизона, и приказал зарядить свои винтовки. Солдаты были немного испуганы, но приказ выполнили. Во главе взвода колагасы поставил Хамди-бабу. Заместителями назначил Меджида и Хадида (два дня назад они получили работу в конторе), а также Мустафу из Байырлара. Колагасы уже два дня готовил этих лучших своих бойцов к тому, что им предстояло сейчас совершить, но все равно счел нужным еще раз сказать: все, что они сделают, послужит для искоренения проклятой заразы. И еще: бояться не нужно, стрелять не придется – разве что разок пальнуть в здании почтамта. Со всеми он потолковал заранее, объяснив, что они возьмут под охрану телеграф, – иначе не положить конец эпидемии. В последний момент колагасы солгал, будто губернатор осведомлен о предстоящей операции.

Добровольцы во главе с колагасы Камилем вышли из главных ворот гарнизона (часовые отдали им честь) и вольным шагом, но не нарушая строя, двинулись вниз по улице, которая позже получит имя Хамди-бабы. Солдаты молчали, и было слышно, как жужжат пчелы, собирающие нектар с фиолетовых цветков бугенвиллей в зеленых садах квартала Эйоклима, пахнущих лизолом и жимолостью. Затем взвод через заднюю дверь вступил на просторный двор церкви Святого Георгия, очень хорошо знакомый солдатам, поскольку они много раз его дезинфицировали, и медленно направился в сторону моря. На дворе пахло смертью и миндалем. У главных ворот, где в некоторые дни все было заставлено гробами и ссорились между собой семьи умерших, сидели на ступенях двое унылых нищих, да еще человек пять, похожих на черные тени, проводили солдат испуганными взглядами.

А те, пройдя по улицам, где бывали по нескольку раз за день, и не замедлив шага у резиденции губернатора, направились на проспект Хамидийе и через две минуты уже были возле почтамта. Их мало кто видел, да и те не обратили внимания, решив, что солдаты спешат уладить очередной карантинный конфликт.

В соответствии с заранее разработанным планом Меджид, Хадид и еще трое рядовых свернули во двор, куда выходила задняя дверь почтамта. Колагасы в сопровождении семерых солдат поднялся по лестнице к главному входу, а еще восемь остались на маленькой площади, где много лет назад, когда пароходы прибывали реже, собиралась толпа в ожидании спешно сортируемой почты, и повернулись к почтамту спиной, не обращая внимания на зевак. Тех было еще немного, но становилось все больше: прохожие, завидев «карантинных солдат», понимали, что на почтамте происходит что-то интересное, и останавливались посмотреть, что будет дальше.

Колагасы вошел внутрь. В этот ранний час на почтамте было всего пять посетителей – слуги из богатых домов и господа в шляпах и сюртуках, пришедшие отправить телеграммы в Стамбул, Измир и Афины. Колагасы много раз видел этих людей, когда носил на почтамт письма Пакизе-султан; в своих телеграммах они, как правило, сообщали, что «у нас все хорошо» или «обстановка плохая, но мы из дому не выходим». (Те, у кого дома кто-нибудь умирал, не успевали отправить телеграмму: солдаты Карантинного отряда сразу препровождали их в изолятор.) Колагасы отметил, что мусульман в зале нет. С некоторых пор он стал обращать внимание на такие подробности.

Камиль-бей только было направил шаги к похожему на лягушку служащему, с которым познакомился, пока носил письма, как из своего кабинета наверху, привлеченный необычным поворотом событий, спустился сам директор.

– Принесли новые письма от Пакизе-султан? – спросил он с дружелюбной улыбкой.

Колагасы успел завести знакомство и с Димитрисом-эфенди. Тот был не здешний, двенадцать лет назад его прислали на Мингер из Стамбула, а родился он в Салониках. Директор работал на самых первых телеграфных станциях Османской империи, окончил стамбульское училище телеграфистов, что в Чемберлиташе[129], и за многие годы постиг все тонкости отправки телеграмм, как на французском, так и на турецком языке. В первые дни чумы Димитрис-эфенди, пока его подчиненные взвешивали тяжелые письма Пакизе-султан, оценивали стоимость их отправки и подбирали марки, развлекал колагасы беседой: рассказывал, как обучался телеграфному делу (уроки проходили на французском языке), говорил о Стамбуле тех лет и расспрашивал, что там с тех пор изменилось.

– На этот раз писем у меня нет, – сказал колагасы. – На этот раз я пришел закрыть почтамт.

– Как вы сказали?

– Почтамт закрывается.

– Тут какая-то ошибка, эфенди, – заявил директор уверенным тоном, словно указывал на опечатку в тексте телеграммы.

Колагасы разозлился.

– Извольте выполнять! – процедил он сквозь зубы.

– Но мне хотелось бы получить разъяснения…

Колагасы отошел от стойки, на которой стоял прибор для окуривания, сорок лет назад считавшийся новейшим средством предохранения от инфекций, выглянул на улицу и позвал внутрь Хамди-бабу с двумя солдатами. При этом он напустил на себя грозный вид, чтобы Димитрис-эфенди и другие почтовые служащие поняли, что с ним и с его солдатами шутить не стоит. Работники почтамта каждый день видели Хамди-бабу и его ребят на улице и знали, что те, не задумываясь, применят грубую силу или даже оружие.

В последние дни колагасы тревожил беспорядок на почтамте, где письма грудами валялись на столах и в коробках. В его детские годы здесь все блестело, как образцы открыток в рамочках на стенах, и пребывало в образцовом порядке, будто на кухне у рачительной хозяйки. Карантинные меры не могли послужить причиной нынешнего хаоса, поскольку в соответствии с решением последнего санитарного конгресса поступающие на почту бумаги не подвергались дезинфекции, а стало быть, никаких препятствий для отправки и получения писем не было. Разве что работа почтамта несколько затормозилась, поскольку почтовые пароходы стали приходить реже, а несколько служащих сбежали, испугавшись эпидемии. Колагасы объявил, что подниматься на верхний этаж запрещено, и отправил сторожить лестницу одного из солдат. Всем присутствующим стало ясно, что это было замыслено заранее.

Тем временем с директором заговорил пожилой человек, вышитый жилет которого ясно говорил, что обладатель его происходит из старой мингерской семьи. Месяц назад он отправил в Стамбул на пароходе «Гвадалквивир» компании «Мессажери маритим» ценную заказную бандероль с оплаченным уведомлением о вручении, однако уведомление все никак не приходило. Являлся он уже не первый раз, и директор почтамта дважды успел объяснить ему, как следует составить заявление, если он желает узнать, была ли бандероль отправлена. В последние две недели старик являлся через день, приносил очередное заверенное в резиденции губернатора требование вскрыть возвращенные запечатанные мешки, найти его бандероль и вернуть отправителю и принимался спорить со служащими почтамта.

Колагасы решил, что затянувшийся спор старика с директором, шедший на греческом языке, хороший повод окончательно прояснить свои намерения.

– Хватит! Этот спор не имеет смысла, – прервал он их по-турецки. – Работа почтамта отныне прекращается!

Говорил колагасы громко – так, чтобы всем было слышно. Директор почтамта сказал что-то по-гречески, и старик двинулся к выходу. За ним потянулись и другие посетители, испуганные появлением солдат.

– Что вы имели в виду, говоря «работа почтамта прекращается»?

– Вам следует прекратить всякую деятельность. Не отправляйте и не получайте телеграмм.

Директор почтамта указал глазами на стену с табличкой. Это были правила для посетителей, вывешенные по совместному решению губернатора и начальника карантинной службы через неделю после объявления карантина. Написанные по-турецки, по-французски и по-гречески, они требовали входить на почтамт по одному, не приближаться друг к другу, не прикасаться к работникам почтамта и не спорить с пожарными-дезинфекторами и разрешали бесплатно пользоваться приборами для окуривания. Доля грамотных на Мингере не превышала десяти процентов (особенно мала она была среди мусульман), однако по настоянию губернатора и доктора Никоса подобные таблички с правилами появились по всему Арказу: в лавках, в отелях, в ресторанах и даже кое-где на улицах, на стенах домов.

– Отправлять телеграммы тоже запрещено? – спросил Димитрис-эфенди. – Какое же отношение это имеет к эпидемии?

– Не запрещено. Но отныне будет установлен порядок их проверки и утверждения.

– Такое можно сделать только по распоряжению губернатора. У вас есть с собой письменный приказ? Вы очень способный молодой человек, вас ждет блестящее будущее. Но вам следует быть осторожнее.

– Хамди-баба! – окликнул колагасы пожилого сержанта.

Тот снял с плеча пехотную винтовку системы «маузер», спокойно, хотя и знал, что все взгляды обращены на него, снял ее с предохранителя и вставил патрон. Раздался щелчок, после которого в зале воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на Хамди-бабу, который приставил приклад к плечу и медленно начал прицеливаться.

– Хватит, я все понял! – проговорил Димитрис-эфенди.

Хамди-баба открыл прищуренный глаз, бросил взгляд на колагасы и понял, что должен действовать по плану.

Стоящий рядом с ним почтальон отодвинулся подальше. Господин в шляпе и работник почтамта, стоявшие у дверей, выскочили вон.

Хамди-баба спустил курок. Прогремел выстрел. Многие повалились на пол, попробовали спрятаться под столами за стойками.

Хамди-баба, словно войдя в азарт, выстрелил еще два раза.

– Прекратить огонь! – скомандовал колагасы. – На плечо!

Первые две пули попали в настенные часы швейцарской фирмы «Тета», разбив стекло. Третья засела в деревянном корпусе из грецкого ореха, отчего присутствующие подумали, будто она волшебным образом исчезла. В просторном зале стоял запах пороха.

– Достаточно! – взмолился директор почтамта. – Пожалуйста, не стреляйте больше!

– Рад, что вы всё поняли, – сказал колагасы. – У меня есть кое-какие предложения, которые нам нужно обсудить.

– Я никогда не спорю с вооруженными представителями власти, – ответил Димитрис-эфенди. – Давайте поднимемся ко мне в кабинет. Там я выслушаю ваши приказания.

В голосе умудренного жизнью директора почтамта слышалась насмешка, но колагасы не стал обращать на это внимания. Он отправил Хамди-бабу на улицу успокоить людей, сбежавшихся к дверям почтамта на звуки выстрелов. Туда уже подошли Меджид и Хадид, объяснявшие в ответ на взволнованные вопросы, как и велел им колагасы, что отныне почтамт прекращает отправлять, получать и выдавать телеграммы. Что до писем и посылок, то, когда придет почтовый корабль, их будут принимать и выдавать обычным порядком. Остановлена только работа телеграфа. Поскольку этому никто не поверил, на двери было повешено соответствующее объявление на турецком, греческом и французском. И все равно весь оставшийся день на почтамт шли люди, в большинстве своем желавшие отправить телеграмму.

Глава 42

Эпизод, описанный в предыдущей главе, вошел в историю Мингера под названием Взятие телеграфа. (Взят был, собственно говоря, почтамт, так что подобное определение может показаться неверным.) Историки, власти и вообще все мингерцы сходятся во мнении, что «Взятие телеграфа» стало началом «национального пробуждения». Двадцать второго июня на острове вот уже сто шестнадцать лет отмечается День взятия телеграфа – официальный праздник, выходной для государственных учреждений и школ. В утреннем марше «Карантинного отряда» от гарнизона до почтамта и в других торжествах принимают участие пожилые телеграфисты в фуражках. Может быть, в наши дни на Мингере уже не помнят, что явившиеся из гарнизона добровольцы Карантинного отряда были солдатами, а не телеграфистами? Событие, сопровождавшееся стрельбой и насилием, осталось в народной памяти радостным шагом к модернизации, что некоторые официальные «историки» объясняют миролюбивым характером мингерской нации.

Убедившись, что директор почтамта хотя бы некоторое время не осмелится нарушать его приказы, колагасы вернулся в отель «Сплендид палас» к жене и задержался в номере на два часа. Позднее он призна́ется журналистам, что чувствовал себя в эти два часа необычайно счастливым.

Когда колокол собора Святой Троицы пробил час дня, колагасы вышел из отеля через кухонную дверь и направился в резиденцию губернатора. На площади Хамидийе, вокруг недостроенной башни с часами и даже в окрестностях моста, где всегда толпились праздношатающаяся публика и торговцы (в том числе полицейские агенты, надевшие личину цветочников и продавцов жареных каштанов), не было ни души. Проходя мимо почтамта, колагасы убедился, что поставленные им часовые все еще на посту. Глядя из сегодняшнего дня, мы не можем не ощущать, что с каждым шагом он все увереннее входил в историю.

В резиденцию губернатора колагасы вступил решительно и без колебаний, с тем чувством, какое испытывает шахматист, сделавший неожиданный, блестящий ход. Его сразу же пропустили в кабинет Сами-паши. Там уже был доктор Нури.

– Извольте объяснить, зачем вы это сделали, каковы ваши цели и как вы собираетесь исправлять ситуацию! – гневно выпалил губернатор. – Посреди эпидемии вы оставили остров без связи с внешним миром!

– Ваше превосходительство, вы много раз говорили, что если бы хоть два дня не получали телеграмм из Стамбула, то положили бы конец сопротивлению карантинным мерам.

– Это была просто шутка!

– Паша, – заговорил доктор Нури, – если вы прикажете, телеграфную связь можно восстановить за полдня, и мы продолжим получать распоряжения из Стамбула. А можно немного затянуть с починкой… И тогда, как вы и хотели, два дня никто не будет нам мешать.

– Нам и так никто не мешает… – проворчал Сами-паша и, повернувшись к колагасы, сказал: – Я беру вас под арест!

В кабинет вошли два охранника. Колагасы не оказал им ни малейшего сопротивления. Прежде чем его посадили в камеру на первом этаже здания, губернатор пообещал, что позаботится о его жене и ее братьях. То, как уверенно и бесстрашно держался колагасы, произвело на него впечатление.

Несомненно, неколебимое спокойствие колагасы объяснялось сознанием того, что его план успешно осуществлен. Взятие телеграфа, еще не получившее своего исторического названия, заронило в сердца людей надежду. В те дни страх добрался уже до всех, даже до презираемых европейцами «фаталистов» и субъектов, по бесчувственности своей и тупоумию раньше смеявшихся над чужой тревогой. Международная блокада и гибель пассажиров потопленной лодки вызвали у мингерцев ощущение, что их заперли на острове и оставили умирать. В былые времена, читая в газетах ужасные новости, они порой благодарили Аллаха за то, что живут на маленьком острове, вдали от всех бед, войн и катастроф большого мира. Теперь же это превратилось для них в проклятие.

Бледный свет, порой желтоватый, порой бесцветный, всегда появлявшийся над городом в середине июня, теперь вселял во всех такое чувство, будто они попали в какой-то уготованный для них одних ад. Чума словно бы притаилась там, наверху, в этой желтизне, и неотрывно наблюдала за жителями острова, без долгих раздумий выискивая, кого забрать себе.

Очень многие, убежденные в том, что чуму на остров завезли извне, искренне верили, что виновные в этом силы теперь стянули к Мингеру военные корабли и без всякого стеснения взяли остров в блокаду. Среди этих людей были и некоторые христиане.

Губернатор прежде всех уловил странные настроения, стремительно охватывающие население острова. Вскоре осведомители доложили ему, что имя арестованного колагасы теперь на устах у всех мусульманских лавочников и ремесленников, у вспыльчивых парней из Вавлы и Кадирлера и даже у греков, которые терпеть не могут его, губернатора.

В тот же день, когда они с доктором Нури встретились у эпидемиологической карты, тот сказал:

– Теперь никто вам не мешает.

В ответ Сами-паша поделился воспоминанием:

– Когда я был молод, мы одно время по вечерам, закончив дела по службе, встречались со сверстниками из канцелярии покойного Фахреддина-паши – его особняк был по соседству – и из бюро переводов, что располагалось на другой стороне улицы, и делились друг с другом мыслями о будущем нашей Родины. Во время одной такой беседы Неджми из Назилли предложил: «Давайте каждый расскажет, что он сделает для блага Отечества, если сегодня же станет великим визирем, то есть будет обладать всей полнотой власти».

– И что же вы сказали, паша?

– Поскольку среди нас наверняка были доносчики и осведомители, я, как и все, сначала долго восхвалял султана Абдул-Азиза, а потом, увы, сказал нечто весьма банальное и до сих пор жалею, что не придумал ничего умнее. Сказал, что буду придавать больше значения науке и образованию, что закрою медресе и открою университеты, как в Европе. А потом много лет размышлял, чего бы мне тогда следовало предложить интересного, увлекательного… Иногда так хочется покарать всех негодяев и мошенников! А порой зло берет, когда думаешь о муллах и шейхах, которые сводят на нет наши с вами усилия и фабрикуют бумажки, якобы спасающие от чумы. Много лет я злюсь на здешних консулов. Но знаете, теперь мне кажется, самое лучшее, что можно было бы сделать для этого острова, – разом выдворить отсюда всех христиан.

– Зачем, паша? И что, если они не захотят уезжать? Что будем делать – перебьем всех?

– Помилуй Аллах, нет! Этого мы не сможем сделать, даже если захотим. Большинство из них хорошие, умные, трудолюбивые люди. Но как же меня мучает, что я ничего не могу поправить, когда гибнет столько людей – от своего упрямства, недисциплинированности, своенравия, невежества! Теперь все эти гнусные консулы начнут жаловаться, грозить и лгать, требуя открыть почтамт. Пришла пора поставить их на место!

– Пожалуйста, паша, не делайте этого, а то и они назло будут вставлять нам палки в колеса. Сообщите им, что на телеграфной станции поломка, связь со Стамбулом прервана. Скажите, что вы арестовали колагасы и никак не можете одобрить его глупую выходку.

– На самом деле связь со Стамбулом не прервана, – сообщил губернатор. – Телеграф на почтамте все время что-то отстукивает. Я велел секретарю продолжать расшифровывать телеграммы из Стамбула.

Две последние телеграммы Сами-паша прочитал. В первой сообщалось о том, что на остров направлен корабль «Сюхандан» с врачами и медицинскими материалами. Содержание второй губернатор от доктора Нури скрывать не стал:

– Стамбульский Карантинный комитет требует, чтобы отныне во время медицинских осмотров на дорогах, ведущих из Арказа в другие города острова, в Зардост и Теселли, всем измеряли температуру. Да у нас столько градусников не наберется. Зачем им это нужно?

Доктор Нури пояснил, что такая мера принималась в Индии, в Кашмире и Бомбее, когда эпидемия начинала распространяться на сельские районы.

И оба с раздражением высказались в том духе, что Стамбул заботит лишь, как бы чума не перекинулась на другие уголки острова. На следующий день губернатор усмирил возмущенных консулов, сообщив им, что колагасы взят под стражу. Однако телеграф работу не возобновил.

Глава 43

Утром в понедельник, 24 июня Сами-паша отправил посыльного в квартал Ора, в дом английского консула (ах, какой великолепный вид открывался из его окон!) с приглашением Джорджу-бею встретиться с ним, губернатором, в его резиденции. Надо сказать, что английский консул был в последнее время не слишком расположен к губернатору, хотя тот и настоял на его включении в Карантинный комитет.

Между тем губернатору Джордж-бей очень нравился, Сами-паша выделял его среди прочих дипломатов. Джордж-бей жил на острове не потому, что был представителем пароходной компании или какой-нибудь английской коммерческой фирмы, а потому, что ему здесь нравилось; он был настоящим англичанином и полноправным представителем своей державы, а не вице-консулом. Пятнадцать лет назад он, тогда молодой инженер, приехал на Кипр, находящийся под управлением Великобритании, чтобы строить дороги, женился там на православной девушке с Мингера и девять лет назад перебрался на ее родину. В отличие от других консулов, тех, что родились на острове, он никогда не пытался беззастенчиво пользоваться дипломатическими привилегиями и таможенными льготами в собственных коммерческих интересах.

Кроме того, Сами-паша искренне уважал Джорджа-бея за его отношение к жене, с которой тот держался на равных: Джордж и Хелен гуляли вместе и много где вместе бывали, открывали для себя исполненные дивной красоты уголки острова, выезжали на пикники, обсуждали любые темы, делились друг с другом мнениями. Они познакомили Сами-пашу с покойным мужем Марики, еще до того, как он увидел саму Марику. В те первые годы на острове губернатору очень нравилось, сидя рядом с Джорджем и Хелен в доме консула и любуясь великолепным видом, с бокалом вина в руке говорить о том, что он готов сражаться до конца, жизнь пожертвовать, только бы не отдать прекрасный Мингер, эту жемчужину Восточного Средиземноморья, в руки негодяев, желающих отторгнуть его от Османской империи. Сами-паша чувствовал, что супруги считают его грубым и чересчур самоуверенным в том, что касается любви, брака, да и многих других сторон жизни, и подозревал, что порой они про себя посмеиваются над ним (тут губернатор мог и ошибаться), но все равно дорожил дружбой с Джорджем-беем.

Увы, их рассорили споры о книгах и чересчур уж ценимой английским консулом свободе слова. Во времена султана Абдул-Хамида II любую книгу, присланную по почте из-за границы, сначала доставляли в резиденцию губернатора и адресату выдавали только после того, как цензурная комиссия выносила вердикт «дозволено». Джордж-бей писал на досуге историю Мингера и заказывал в Лондоне и Париже немало исторических сочинений и мемуаров. Порой эти книги конфисковывали, сочтя их вредными, либо отдавали через несколько месяцев. Затруднения эти чинила изучающая книги цензурная комиссия из трех чиновников, более-менее знающих французский. В конце концов Джордж-бей попросил своего друга-губернатора, чтобы тот заставил комиссию работать проворней, и на какое-то время это помогло. Но потом комиссия снова принялась тянуть канитель, и тогда в качестве адреса получателя консул стал указывать адрес «Французской почты», то есть расположенного на Стамбульском проспекте представительства компании «Мессажери маритим».

Этот шаг месье Джорджа губернатор расценил как начало политической интриги и одновременно исподтишка нанесенное ему оскорбление; кроме того, он испугался, как бы осведомители не донесли Абдул-Хамиду, что на Мингере свободно ходят запрещенные книги, – в каком тогда положении окажется он, губернатор? Одолеваемый этими опасениями, два месяца назад Сами-паша исхитрился конфисковать новый ящик с книгами, присланными Джорджу-бею.

Для этого пришлось поработать многим людям. Сначала осведомители доложили губернатору, что Джордж-бей хвастался перед друзьями, что получит из Европы целый ящик книг. Сами-паша передал эту информацию агентам, следящим за портом и почтой. Так, шаг за шагом, ящик был выслежен. Затем, когда его перевозили в дом консула, полицейские остановили и обыскали экипаж, в котором везли посылку, под тем предлогом, что кучер-мусульманин якобы подозревается в краже. Ящик был изъят. Находившиеся в нем книги губернатор передал цензурной комиссии для тщательного изучения. Эти действия Сами-паши были продолжением его старых споров с английским консулом: губернатор любил поговорить о том, «как следует оберегать государство и нацию от вредного влияния книг», но сейчас жалел о том, что слишком увлекался подобными речами.

Однако в то утро, увидев, с каким выражением лица Джордж-бей входит в его кабинет, Сами-паша сразу понял, что британец отнюдь не расположен к дружеским шутливым спорам. С отстраненным видом консул задал вопрос на скверном французском, всегдашнем языке их общения: когда откроется почтамт и возобновится телеграфное сообщение?

– Технические неполадки, – объяснил губернатор. – Ну и колагасы сунул нос не в свое дело, за что арестован.

– Консулы считают, что это вы его надоумили.

– С какой целью? Какая нам может быть от этого выгода?

– В Вавле и Чите колагасы провозгласили героем. Солдат Карантинного отряда теперь все боятся. Про тех, кто верит, что чуму специально завезли на остров, чтобы отторгнуть его у Оманской империи, вы знаете не хуже меня… Взятие телеграфа их обрадовало. Иными словами, происходит то, чего Абдул-Хамид желает избежать в Румелии[130] и на островах: отношения между греками и мусульманами ухудшаются.

– Увы, это так.

– Ваше превосходительство, мне хотелось бы по-дружески вас предостеречь. – Когда месье Джордж волновался, его французский становился заметно лучше. – Англия и Франция более не желают, чтобы очаг чумы находился так близко к Европе. Великие державы не могут положить конец этой болезни в Индии и Китае, потому что Индия и Китай далеко. Там это потребовало бы слишком больших усилий, к тому же там невежественное и непокорное население. Но здесь остановить эпидемию необходимо, поскольку Мингер постепенно становится угрозой для Европы. Если этого не сделаем мы с вами, великие державы могут высадить здесь свои войска, чтобы покончить с эпидемией своими силами, а в случае необходимости – эвакуировать хоть весь остров.

– Его величество султан ни за что такого не допустит, – гневно парировал губернатор. – Мы не преминем обрушить на индийские подразделения англичан своих арабов из гарнизона. Будем сражаться до конца. Я сам буду сражаться!

– Паша, вы ведь не хуже меня знаете, что Абдул-Хамид давно готов пожертвовать этим островом, как он пожертвовал Кипром и Критом, – улыбнулся месье Джордж.

Губернатор с ненавистью взглянул на консула. Увы, он знал, что тот прав. Кипр Абдул-Хамид подарил англичанам за то, что те помогли вернуть часть земель, потерянных в войне 1877–1878 годов с русскими, и взамен попросил только, чтобы официально остров продолжал считаться владением Османской империи. Сами-паше вспомнились знаменитые слова покойного Намыка Кемаля[131]: «Разве может государство отдать свою крепость!», слова, которые произносит герой драмы «Отечество, или Силистрия», благородный, чистый сердцем офицер Ислам-бей. Но османское государство вот уже полторы сотни лет все отдавало и отдавало свои крепости, острова, провинции и вилайеты, постепенно уменьшаясь в размерах.

Губернатор вдруг ощутил удивившую его самого уверенность и силу. Хладнокровно и иронично он спросил английского консула:

– И как же вы предлагаете нам поступить?

– Вчера я имел беседу с главой греческой общины Константиносом-эфенди… Лучше всего было бы, чтобы мусульмане и христиане Мингера, священники и ходжи выступили бы с совместным заявлением и, позабыв старые обиды, сообща справились бы с этой бедой. И еще, разумеется, нужно немедленно возобновить работу телеграфа…

– Эх, если бы все было так просто, как в ваших прекрасных мечтах! – вздохнул губернатор. – Давайте-ка кучер Зекерия свозит нас в самые зачумленные, самые смрадные кварталы, – возможно, вы поменяете свое мнение.

– О том, что в Чите в конце концов нашли трупы, которые отравляли воздух своим запахом, знает весь остров, – пожал плечами консул. – Но кто тут виноват? Так или иначе, отправиться с вами в инспекционную поездку – большая честь, паша.

Когда английский консул переходил с дружеского тона на преувеличенно вежливый, дипломатический, Сами-паша начинал подозревать, что британец плетет какие-то интриги против него, губернатора. Но на этот раз он был рад, что они вместе отправляются на прогулку по городу. Объяснив (излишне подробно) кучеру, каким путем на этот раз ехать в Чите, Сами-паша усадил месье Джорджа не напротив, а рядом с собой и открыл окна ландо.

По дороге к Новой мечети губернатор подивился, до чего пусто на улицах. Такое безлюдье навевало бы тоску и без всякой чумы.

Большинство лавок, тянущихся вдоль реки, были закрыты. На рынке работали несколько кузнечных мастерских и две парикмахерские, хотя никто уже не ходил бриться, кроме некоторых «фаталистов» преклонных лет. (Панайот в то утро свое заведение открывать не стал.) В первые дни службы солдаты Карантинного отряда хорошенько припугнули многих лавочников, и мусульман, и греков, которые не желали соблюдать предписанные меры, кое-кого отправили и в тюрьму, так что теперь большинство торговцев перестали приходить на рынок и открывать свои лавки. Губернатор поначалу пытался это исправить, распорядился закрывать лавки в соответствии с определенным протоколом, но протокол этот так и не разработали, а на рынке стало пусто и тихо.

В саду и на заставленном крысоловками первом этаже греческой школы усилиями доктора Никоса, греческой общины, чиновников городской управы и полиции открыли небольшой базар. Здесь под наблюдением врачей и усердно разбрызгивающих лизол пожарных продавали привезенные из-за города яйца, грецкие орехи, гранаты, сыр с травами, инжир, изюм и прочие признанные «безопасными» продукты. Губернатору хотелось, чтобы Джордж-бей увидел, как хорошо работает карантинный базар и как он полезен для людей, которые почти не выходят из дому и потому, не зная, где найти еду, едва не оказались на грани голода. Но консул сказал, что и так бывает здесь каждый день, поскольку на рынке проще всего понять, в каком состоянии сейчас горожане. К тому же храбрые торговцы, приезжавшие в город раз в неделю и каждый раз проходившие врачебный осмотр, удостоверявший, что у них нет повышенной температуры, рассказывали месье Джорджу, что происходит как на севере острова, так и в деревнях неподалеку от города. (Подозрительный Сами-паша подумал, уж не собирает ли консул информацию на случай высадки британских войск на севере.)

Глава 44

Бронированное ландо вернулось на Стамбульский проспект. Еще два месяца назад он был самым красочным и оживленным местом города, но сейчас здесь царила пустота. Транспортные агентства («Мессажери маритим», «Ллойд», «Томас Кук», «Пантелеймон», «Фрассине»), нотариальная контора Зенопулоса и фотоателье Ваньяса были открыты, но внутри – ни души. Проехав перекресток, рядом с лавкой умершего от чумы торговца каленым горохом Луки губернатор и английский консул увидели одетую в длинное черное платье бледную женщину-гречанку с маленьким сыном, который держал ее за руку. Заметив, что к ним приближается ландо, женщина (ее звали Галатия) на миг словно окаменела, а потом закрыла рукой глаза своему сыну, чтобы он не увидел губернаторскую карету. Впоследствии мальчик (Яннис Кисаннис), которому через сорок два года предстояло стать министром иностранных дел Греции и мишенью для множества обвинений в сотрудничестве с нацистами и измене Родине, напишет книгу ностальгических воспоминаний «То, что я видел» («Ta Viomata Mu»), в которой расскажет о своем детстве и с искренней убедительностью опишет эпидемию чумы 1901 года во всех ее ужасных подробностях.

Ни губернатор, ни месье Джордж не обратили особого внимания на поведение одетой в черное женщины: оба уже много раз убеждались, что эпидемия подталкивает горожан к странным, непонятным мыслям и поступкам. Но им стало не по себе, когда на пути бронированного ландо наземь бросился мужчина и, не обращая внимания на удары дубинками, которыми его осыпали охранники, принялся яростно кричать: «Где моя жена? Где мои сыновья?» Губернатор был убежден, что смутьянов, демонстративно поступающих наперекор требованиям врачей и солдат Карантинного отряда, необходимо наказывать. К тем, кто оказывал сопротивление, когда их дома́ дезинфицировали и заколачивали, к тем, кто нападал на врачей и солдат Карантинного отряда, и тем более к тем, кто специально пытался заразить других, не могло быть никакой жалости.

Внезапно раздался страшный грохот. Что-то обрушилось на крышу ландо, не то камень, не то полено, сразу поняли губернатор и консул. Опытный кучер Зекерия подхлестнул лошадей, свернул на улицу Гюллю-Чешме и остановил экипаж. В наступившей тишине было слышно, как тяжело дышат лошади. На этот раз губернатор не стал выходить из ландо. На днях в квартале Вавла, вблизи текке Рифаи, мальчишки тоже швыряли камни в губернаторскую карету и разбежались прежде, чем их успели поймать охранники, ехавшие следом. Такого за пять лет пребывания Сами-паши на посту никогда еще не случалось.

– Вот так оно и бывает, когда потакаешь шейхам и ходжам, – с умным видом изрек консул Джордж.

Пациенты в саду больницы «Хамидийе» и ухаживающие за ними врачи при появлении губернаторского ландо и экипажа с охраной повернули голову в их сторону с надеждой в глазах, но лошади припустили прочь от самого несчастного и зараженного места города, словно спасаясь бегством. Когда въехали в Герме, дорога раздвоилась, и кучер выбрал более широкий верхний путь.

– Повар отеля «Regard à l’Ouest»[132] Фотиади уехал в деревню и там умер, – грустно произнес консул, будто говорил о старом друге.

Губернатор об этом не знал и расстроился. В былые времена месяца не проходило, чтобы они с месье Джорджем не отобедали в ресторане этого отеля, расположенного на краю скалистой пропасти неподалеку от квартала Таш-Мадени. Там они вели дружеские беседы, обсуждая самые разные городские проблемы: от постоянно протекающей канализационной сети, приносящей не меньше вреда, чем пользы, до уличного освещения, от лихоимства в порту до маленьких хитростей греческого консула Леонидиса, от торговли мингерским камнем до трудностей выращивания роз. Губернатор очень восхищался тогда умом англичанина.

С тех пор минуло три года. Тогда на Мингере, далеком от национальных конфликтов, войн и эпидемий, ничто не препятствовало разговорам на политические темы и дружбе между такими людьми, как губернатор и английский консул, – сегодня это было бы сложно себе даже представить.

Когда подъезжали к кварталу Чите, молодой человек, судя по фиолетовому халату – мюрид текке Халифийе, отступил на обочину и, зажав между средним и указательным пальцем (как советовали шейхи) висевший у него на шее амулет, выставил его в сторону ландо. Проезжая мимо него, консул и губернатор по шевелению губ юноши поняли, что он читает молитву.

Едва ландо миновало шепчущего молитву молодого человека в фиолетовом халате, как повеяло смрадом. Это был запах трупного разложения, с которым жители Арказа так и не свыклись за девять недель. Иногда он сгущался настолько, что жег ноздри. Впрочем, нельзя сказать, что горожане ощущали смрад постоянно. Порой его сменял запах роз. Чтобы почуять трупную вонь, нужно было, чтобы кто-нибудь внезапно умер (у себя дома, в саду или в каком-нибудь самом неожиданном месте), чтобы никто этого не заметил и чтобы потом ветер подул с той стороны. Иногда врачи устанавливали, что найденные по запаху покойники умерли в другом месте и были подброшены туда, где их нашли, или же что погибли они не от чумы, а от побоев и ножевых ран. Были и такие, кто испустил дух, прячась от чумы в тайных закутках, где, как он самодовольно полагал, никто его не найдет, – но их все же находили, по трупному запаху. Повара, слуги, сторожа, супружеские пары проникали в оставленные хозяевами, запертые дома через какую-нибудь щелочку и умирали, а обнаруживали их только много дней спустя.

Въехав в Чите, они увидели рыдающего ребенка, безразличного ко всему вокруг, включая губернаторскую карету. Это было такое душераздирающее зрелище, что Сами-паше захотелось выйти из ландо и утешить мальчика. Консулу тоже взгрустнулось. Греческая община устроила для оставшихся без родителей семнадцати детей (это была последняя цифра, известная губернатору) что-то вроде сиротского приюта в стоявшем пустым неоклассическом здании за женским лицеем Марианны Теодоропулос. Собственно говоря, в мусульманских кварталах Чите, Герме и Байырлар тоже были сироты – всего около восьмидесяти детей. Их брали к себе ближние и дальние родственники, а иногда и соседи или знакомые.

Но примерно для двадцати детей, отправленных в крепостной изолятор, приемную семью найти не удалось, и тогда губернатор начал пристраивать этих ничейных мальчиков и девочек в греческий приют. Через неделю осведомители доложили губернатору, что в окрестностях текке Кадири собирают подписи под протестом: мол, мусульманских детей в греческой школе обращают в христианство. Сами-паша пришел в ярость и велел арестовать автора протеста – дервиша тариката Кадири, молодого человека в очках, который и раньше вызывал подозрения. Однако тот скрылся. Доктор Нури, посоветовавшись с начальником Управления вакуфов, предложил открыть мусульманский сиротский приют в венецианском здании на улице Фиданлык (квартал Джамионю). Но губернатор, как и любой другой османский чиновник, понимал, что раздельное предоставление государством услуг и защиты христианам и мусульманам – традиция, которая приближает конец империи, и впал от этого предложения в еще большее замешательство. Открытие мусульманского приюта все откладывалось, а Сами-паша тем временем продолжил отправлять детей в греческий.

Истории беспризорных детей, которые прятались в пустых домах, воровали лимоны, апельсины и грецкие орехи и пытались как-то выжить, тема увлекательная, но очень грустная. К сожалению, в современных мингерских учебниках для начальной и средней школы, написанных в духе романтического патриотизма, полная лишений жизнь сирот чумного времени подается как увлекательное приключение, и хотя на самом деле большинству этих детей предстояло очень скоро умереть, создается впечатление, будто они вовсе не гибли от чумы. В 1930-е годы в некоторых учебниках беспризорные сироты предстают чуть ли не воплощением своих праотцев, самых подлинных и чистых мингерцев, явившихся из окрестностей Аральского моря тысячи лет назад. Одно время мингерская скаутская организация взяла себе название «Бессмертные дети» – такое имя дал народ беспризорникам чумного времени, – однако после, по настоянию международной скаутской организации, поменяла его и сегодня называется «Розовые ростки».

Если у кого-нибудь из уличной детской шайки поднималась температура, но бубон не появлялся, товарищи пытались укрыть его и не дать увезти в изолятор, где он мог заразиться чумой. Надо сказать, что смерть родителей и полное одиночество в мире было для них еще не самым страшным. Сами-паша слышал и в мусульманских, и в христианских кварталах, что дети просто сходили с ума, когда их нежные, ласковые матери превращались в воющих от боли, несчастных, умирающих животных, неспособных думать ни о ком, кроме себя. Некоторые из этих ребят впадали в отчаяние и убегали прочь из дома, словно в них вселился злой дух.

Когда свернули направо в квартал Турунчлар, кучер надел маску из куска ткани, как делали солдаты Карантинного отряда. Губернатор закрыл окно. Вонь в последние три дня настолько усилилась, что некоторые семьи перебрались жить к знакомым из других кварталов. Легкий западный ветерок разносил запах по всему городу (долетал он и до губернатора в его кабинете, и до неустанно пишущей письма Пакизе-султан) и всем портил настроение. Возник даже слух, будто вонь идет от тайного массового захоронения.

Впереди показались солдаты Карантинного отряда и служащие городской управы. Ландо остановилось, его окружила охрана. Подошел доктор Нури и весьма удивился, увидев в ландо приветливо улыбающегося английского консула.

Губернатор знал, что они знакомы, но все равно представил их друг другу. Доктор Нури рассказал, что источник вони наконец-то обнаружен: в деревянном доме, в пазухе между этажами, нашли обнявшиеся трупы мужчины и женщины, умерших по меньшей мере двадцать дней назад. Кто они были: супруги, любовники или еще кто, установить не представлялось возможным. Поскольку очень многие верили в заразность запаха, тела извлек отчаянно храбрый молодой боец Карантинного отряда по имени Хайри.

Когда по городу распространилась весть о найденных в пустом доме телах молодых мужчины и женщины, в Турунчлар потянулись люди, разыскивающие своих сестер или сыновей. Доктор Нури отвел губернатора в тенистый садик за домом. Сморщенные плоды, висящие на лимонных деревьях, из-за тяжелого запаха казались мертвыми.

– Паша, мы не можем окружить этот дом кордоном, не можем поставить тут часовых. Его нужно без промедления сжечь! – горячо, словно под влиянием мгновенного импульса, заговорил доктор Нури. – Чтобы тут все дезинфицировать, карболки не хватит. Даже я верю, что в таких местах чумой рискуешь заразиться без всяких крыс и блох.

– Не вы ли утверждали, будто Бонковского-пашу убили, чтобы он не начал сжигать дома?

– То было всего лишь одно из моих предположений. Огонь – единственное средство разом уничтожить этот источник чумы.

Некоторые историки считают решение сжечь дом в квартале Турунчлар «ошибочным» и бесполезным. Во время той же эпидемии чумы в Индии, особенно в сельской местности вокруг Бомбея, зараженные старые развалюхи, хижины бедняков и мусорные свалки жгли без всяких колебаний. В Кашмире, в Сингапуре, в китайской провинции Ганьсу карантинные службы предавали огню дома, целые улицы, а то и деревни, чтобы не подпустить болезнь к крупным городам. Красно-желтые языки пламени и черный дым, поднимавшиеся над этими неплодородными, бедными землями, в большинстве случаев возвещали приближение чумы.

Губернатор приказал начальнику карантинной службы доктору Никосу выселить людей из всех окрестных домов, а этот со всеми предосторожностями сжечь. Оба сошлись на том, что такое дело лучше всего поручить бесстрашным пожарным и солдатам Карантинного отряда, сжигающим в яме за городом зачумленные вещи, и нужно послать за ними. Желая спокойно обсудить эти вопросы, все направились к бронированному ландо. Кое-кто из толпы, собравшейся на улице, увидев губернатора, попытался приблизиться к нему, но не дала охрана.

Сами-паша залез в ландо и сел напротив консула. Все тот же запах стоял и здесь. Невозможно было поверить, что эдакую вонь породили всего два трупа. Ландо уже было тронулось, когда дверь снова открылась. Это доктор Нури решил проехаться с губернатором.

Бронированный экипаж, слегка покачиваясь, двинулся в сторону площади Вилайет. Консул Джордж, Сами-паша и доктор Нури долго сидели молча. Губернатор, словно бы желая показать, что ничего не хочет больше видеть, скрестил руки на груди и опустил на них взгляд. Консул смотрел в окошко, но на лице у него застыло выражение, говорящее: «Я поражен масштабами катастрофы!» Между текке Рифаи и Новой мечетью в правом окошке показалось море, и Сами-паша прищурился, словно мог разглядеть вдали один из отправленных к Мингеру броненосцев, а потом обратился к консулу:

– Месье Джордж, ваше мнение для нас чрезвычайно ценно. Скажите, что нам нужно сделать, чтобы эти бронированные европейские корабли прекратили блокаду?

– Ваше превосходительство! – ответил консул с интонацией старого друга и учтивого дипломата. – Я уже говорил вам, когда мы беседовали у вас в кабинете, что нужно положить конец бегству больных людей в Европу.

– Мы приняли все меры, которых требовал Стамбул, и даже те, которых он не требовал. Передайте им, что мы со всем усердием выполнили все необходимое, но число смертей никак не уменьшается.

– Если вы проявите благоразумие и восстановите телеграфную связь, помощь и поддержка придут. И вот еще о чем, с вашего позволения, мне хотелось бы сказать, паша. Тот молодой человек в фиолетовой одежде, которого мы видели в квартале Чите… Почему он так враждебно относится к вам, ко всем нам? Очевидно же, что если бы он мог, то наплевал бы на карантинные меры, а то и нанес бы нам удар в спину.

– Это Халиль, молодой и горячий мюрид шейха Хамдуллаха, – ответил Сами-паша. – Эти самые дерзкие! Все говорят о других шейхах, об этих шарлатанах и об их бестолковых бумажках, но почему-то никто не заикается о том, что за всем этим стоит именно шейх Хамдуллах? Почему вы никогда не произносите его имени при всех? Ребята из Карантинного отряда неспокойны, потому что я посадил под арест их командира. Но справиться с шейхом и его мюридами способны только они. Поэтому я сейчас же велю освободить колагасы и верну ему командование над отрядом.

– А разве вы не слышали, что шейх заболел? – удивился консул Джордж, никак не отреагировав на известие об освобождении колагасы.

– Что? – Губернатор не поверил своим ушам. – У шейха Хамдуллаха чума?

Едва вернувшись в свой кабинет, губернатор приказал освободить колагасы Камиля, пригласил его к себе и посоветовал не задаваться от народной поддержки, командовать своим отрядом и не показываться на людях.

Глава 45

Известие о том, что шейх Хамдуллах заболел чумой, поразило и даже потрясло губернатора. В первые годы на острове он дружил с шейхом и до сих пор считал Хамдуллаха-эфенди человеком куда более достойным, чем его окружение, состоящее из слепо верующих бедняков. Может быть, губернатор и сам втайне верил в недосягаемую мудрость шейха. Расспросив всех кого можно и выяснив, что, по слухам, шейх Хамдуллах действительно заболел, однако отказался от лечения и заявил, что полагается на волю Всевышнего, Сами-паша немедленно написал ему письмо, в котором сообщал, что в городе находится высоко ценимый султаном врач, специалист по чуме, готовый немедленно осмотреть шейха и начать его лечить. Доставить письмо губернатор попросил судовладельца Тевфика из старинного османского рода Урганджизаде, с которым пять лет назад его познакомил сам шейх.

На следующее утро пожилой дервиш, с круглой седой бородой и в войлочном колпаке (его звали Ниметуллах-эфенди, однако он просил называть себя наибом[133]), принес из текке ответ, написанный красивым почерком шейха Хамдуллаха. Сами-паша проснулся пораньше и уже сидел в своем кабинете. Прочитав, что шейх принимает его предложение и сочтет за честь для себя визит доктора Нури, губернатор обрадовался так, будто наконец-то одержал победу над чумой.

Однако шейх выставил условие. Он потребовал, чтобы ни один из дезинфекторов, осквернивших священное хранилище шерсти (шейх употребил арабское слово «суф») и войлока, никогда более не переступал порога текке Халифийе.

Губернатор принял условие. Потом вызвал к себе дамата Нури и доктора Никоса и обсудил ситуацию с ними.

– Почувствовав, что умирает, шейх понял, что избегать врачей глупо, – сказал Сами-паша.

– Не всякий, кто заражается, умирает, – уточнил доктор Нури.

– Если он не при смерти, зачем тогда отозвался на предложение?

– Паша, я повидал в провинциальных городах немало шейхов, которые изображают из себя едва ли не святых и ставят палки в колеса губернаторам и мутасаррыфам, лишь бы о них говорили. Желая показать бедным, невежественным мюридам свое влияние и значимость, они любят затеять ссору с властями, хорошенько ее разжечь, а потом торжественно мириться. Шейхов и текке очень много, и для них крайне важно привлекать к себе внимание.

В одном только Арказе насчитывалось двадцать восемь текке – многовато для города с населением двадцать пять тысяч человек, из которых половина – христиане. В первое время после завоевания острова османами Стамбул поддерживал едва ли не все существующие тарикаты, поскольку они способствовали обращению местных христиан в ислам.

К 1901 году на Мингере подвизалось множество самых разных шейхов, от почтенных мудрецов до откровенных мошенников, от смиренных, глубоко верующих книжников до облачающихся в разноцветные одеяния гордецов. Раньше бывало так: выходцы с Мингера, преуспевшие на военной службе и ставшие пашами, а то и визирями, часть многочисленных источников, откуда они черпали свои доходы, переводили в вакуфы, чтобы с них кормились те или иные текке на острове. (Так, например, делал Мингерли Махмуд-паша, на чьи деньги была построена Новая мечеть.) Случалось и такое, что разбогатевший уроженец острова, не утративший душевной привязанности к нему и посещавший в Стамбуле какое-нибудь особенно понравившееся ему текке, потом отправлял одного из его шейхов с золотом и прочими дарами на Мингер, дабы тот превратил в текке какой-нибудь старый особняк или построил новую обитель; а чтобы шейху и его мюридам было на что жить, выделял им в виде вакуфа доходы с мельницы для отжима оливкового масла, а то и с целой греческой рыбацкой деревушки или жертвовал в их пользу арендную плату, получаемую с двух-трех лавок в городе. С утратой имперских владений на Балканах и островов Средиземного моря источники дохода текке стали пересыхать. Некоторые обители, оставшись без пожертвований, превращались в убежища для бездомных и беспутных, если не в воровские притоны, и тогда судьбу их решали губернатор и начальник Управления вакуфов.

Абдул-Хамид проявлял интерес к разбросанным по всем уголкам империи текке, видя в них центры политической власти. Вскоре после восхождения на престол он отправил в подарок самой влиятельной, богатой и старинной обители Мингера, текке Мевлеви, настенные часы фирмы «Тета», однако по прошествии недолгого времени разгневался на стамбульских шейхов этого тариката за дружбу с опальным реформатором Мидхатом-пашой и стал благоволить другим тарикатам – Кадирийе и Халифийе. По этой причине на момент описываемых событий шейх Халифийе обладал достаточным влиянием и авторитетом для того, чтобы при желании либо оказать карантину весомую поддержку, либо сильно ему навредить. Перед тем как доктор Нури отправился осматривать шейха Хамдуллаха, в кабинете губернатора прошло совещание. Колагасы, более уверенный в себе после Взятия телеграфа и кратковременного заключения, осведомил собравшихся о внутреннем устройстве обители, где ребенком бывал очень часто, и долго рассказывал о том, как тридцать лет назад сидел у одного из прежних шейхов на коленях и даже теребил его густую седую бороду.

Тем временем губернатор, глядевший в окно на город, заметил черный дым над далекими холмами, с той стороны, где стояли Новая мечеть, текке Бекташи и другие обители. Все в тревоге подбежали к окну, пытаясь понять, что происходит. Вскоре им сообщили, что это жгут тот самый дом в Турунчларе, где нашли два полуразложившихся трупа. Но дым был такой густой, как будто горел не маленький домик, пусть и деревянный, а целый квартал. Сухая древесина мгновенно вспыхнула, высоко взвились огромные языки пламени, а потом в небо стали подниматься клубы черного дыма, который во всем городе сочли дурным предзнаменованием.

Жители Арказа уже привыкли, что над холмом, где сжигали зараженные вещи, время от времени вьется голубой дымок, но тут, завидев на западе желто-оранжевое пламя и угольно-черный дымовой султан, они решили, что это точно не сулит ничего хорошего. Не в силах поверить, что одно-единственное строение способно дать столько дыма, чтобы затмилось солнце, губернатор решил, что начался большой пожар, и перешел из кабинета на террасу. Он был уверен, что дым виден также и с окруживших Мингер кораблей великих держав, и чувствовал, что весь мир с жалостью и презрением, как и на всю Османскую империю, смотрит на несчастный остров, где не могут ни починить телеграф, ни справиться с эпидемией, ни потушить пожар.

Здесь мы не можем не заметить, что догадка Сами-паши была верна. На борту броненосца «Адмирал Боден» находился французский журналист, и через неделю выходящая в Париже газета «Пти паризьен» опубликовала заметку о том, что гибнущий от чумы и взятый в блокаду османский остров Мингер охвачен огнем. Заметку сопровождала возвышенно-романтическая зарисовка на целую полосу.

«Наиб» в войлочном колпаке встретил доктора Нури у ворот текке и провел его к двухэтажному деревянному дому в стороне от главного входа. Вокруг не было видно ни ходжей, ни учеников. Дверь дома открылась, и на пороге показался высокий человек с рассеянным выражением лица. Он как будто тщился что-то вспомнить, но без особого успеха и потому загадочно улыбался. Дамат Нури понял, что перед ним сам шейх. Лицо Хамдуллаха-эфенди было бледно, выглядел он утомленным, но бубона на шее не было.

– Досточтимый шейх, мне хотелось бы поцеловать вашу руку, но, памятуя о карантинных правилах, я себя сдерживаю.

– И это весьма и весьма правильно с вашей стороны, – ответил шейх. – Я, как и прадед вашей супруги султан Махмуд, верю в благотворность карантинных мер. К тому же мне меньше всего хочется заразить кого бы то ни было, а тем более вас, дамат-паша. Мне страшно даже подумать об этом! Ваше превосходительство, три дня назад, сидя в этой самой комнате, я вдруг упал в обморок. Моим очам явился иной мир, и все, что я там видел, мне очень понравилось, но дервиши перепугались, опечалились, что их шейх занедужил, и пошел слух, будто у меня чума. Тем не менее я не стал звать лекарей. Вот уже десять дней я предаюсь уединенным размышлениям, однако меня глубоко тронула настойчивость господина губернатора, пожелавшего, чтобы вы непременно меня осмотрели, и я возблагодарил Всевышнего Аллаха, Пророка – да благословит его Аллах и приветствует! – его величество султана и губернатора, направивших ко мне самого знаменитого карантинного врача османского государства, да к тому же еще и мусульманина. Однако у меня есть один вопрос и одно условие.

– Пожалуйста, высокочтимый шейх.

– Всего в двух улицах от нашей обители под предлогом карантинной необходимости сожгли целый дом, и черный дым заволок небо. Почему это произошло совсем незадолго до вашего прихода?

– Чистой воды совпадение.

– Не сожгли ли этот дом солдаты Карантинного отряда и их командир в чине колагасы, что был здесь, когда нас поливали лизолом? Если так поступили, желая сказать нам: «Вы тоже заразные, мы и вас сожжем», то подобные речи мы слышим и от людей губернатора.

– Разумеется, нет, высокочтимый шейх… Господин губернатор очень ценит вас и уважает.

– В таком случае, до того как вы приступите к осмотру, мне хотелось бы рассказать о вековой истории нашей обители и объяснить, почему эта проклятая болезнь никогда к нам не пристанет, отчего и сжигать нас нет никакой необходимости, – проговорил шейх и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Основатель текке Халифийе на острове Мингер, мой дед шейх Нуруллах-эфенди, был послан сюда из Стамбула, из текке Кадири в Топхане[134].

Те, кто приглашал его на остров, хотели, чтобы он стал шейхом обители Кадири в квартале Кадирлер и усмирил тамошних дервишей, практикующих буйные ритуалы тариката Рифаи, которые не соответствовали установленным в текке правилам жизни. Однако дервиши, пользовавшиеся покровительством тогдашнего губернатора, не подчинились и продолжали истязать себя и размахивать направо и налево заостренными железными прутьями. Тогда дед шейха Хамдуллаха вместе с теми, кто его приглашал, основал в соседнем квартале Герме новую обитель и новый тарикат.

Долго-долго рассказывал шейх Хамдуллах. Как и его отец, он вырос здесь, в этом текке, на этих улицах. Потом учился в Стамбуле, в медресе Мехмеда-паши, там и начал интересоваться вопросами религии, поэзией и историей. На остров он долго не возвращался, хотя предыдущий шейх, его отец, и настаивал на этом. В Стамбуле он женился на девушке из бедной семьи румелийских беженцев, давал уроки в маленьком медресе, издал сборник стихов под названием «Рассвет», некоторое время работал на таможне в Каракёе. Один раз издалека видел султана Абдул-Хамида во время его пятничного выезда в мечеть (и долго благодарил за это Аллаха). Семнадцать лет назад после смерти отца он приехал на Мингер, чтобы уладить вопрос о наследстве, и в первый же вечер почувствовал, что должен здесь остаться. Перевезя из Стамбула свои вещи и книги, он посвятил себя молитвам, уединенным размышлениям и делам текке, руководство которым перешло к нему от отца.

Шейх говорил долго и горячо и в конце концов устал.

– Теперь мы покажем вам нашу сокровищницу, – объявил он.

И доктор Нури вслед за шейхом, вынужденным из-за слабости опираться на плечо мюрида, вышел во двор, на котором лежала темная тень от клубов дыма. Подходя к главному зданию, дамат заметил, что за ними наблюдает вся обитель, от недавно прибывших гостей до самых пожилых дервишей, – наблюдает с подозрением, как за пожаром по соседству. Пройдя мимо комнаты для бесед, шейх показал почетному гостю комнату для сна, слева от нее, где стены по его желанию были покрашены в голубой цвет, – здесь был заточён священный однокрылый мингерский жук. Подобно мингерцам, неспособным покинуть остров, жук не мог сбежать из комнаты, даже если бы двери ее открылись перед ним. Потом зашли в чилехане[135]. Шейх поведал, что здесь один дервиш под конец своего сорокадневного испытания увидел во сне затонувший корабль, лежащий на дне морском, а по истечении сорока дней этот самый корабль показался у Арабского маяка, забрал дервиша и отвез его в Китай, где тот основал последнюю на данный момент текке тариката Халифийе.

Затем шейх с гордостью предъявил гостю посох своего деда, вырезанный из финиковой пальмы («в точности как у нашего Пророка, да благословит его Аллах и приветствует»), и инкрустированный перламутром посох отца, «крепкий как сталь».

Проходя мимо келий, у дверей которых замерли, словно часовые, дервиши – кто лысый, кто с розовыми губами, кто бледный, кто с жестким взглядом, а кто с мягким, – доктор Нури понял, что чума здесь распространится очень быстро.

Мимо орехового дерева высотой в четыре человеческих роста проследовали в другое здание, где пахло древесиной и политурой. Шейх Хамдуллах открыл стоящий в углу сундук и продемонстрировал принадлежавшие его предшественникам зеленые, фиолетовые и серые головные уборы, именуемые «коронами», и теннуре, рубахи с желтыми и синими полосами, а затем вырезанные из горы Адак, на севере острова, «камни смирения», которые дервиши и мюриды носили на шее, словно ордена, и пояс из двенадцати сочленений, который каждый шейх надевал на свой манер. Все это были священные реликвии тариката, которые соприкосновение с черным лизолом и карантинным ядом погубило бы безвозвратно. А вместе с ними погибли бы все мюриды и дервиши.

О каждой вещи шейх повествовал подробно и вдохновенно, вкладывая в свои слова двойной смысл, и так старался выглядеть расстроенным или разгневанным (хотя на самом деле явно не испытывал ни огорчения, ни гнева), что доктора Нури охватило чувство бессилия и вины, как бывало у него при разговоре с невежественными пациентами из крестьян, неспособными даже объяснить, что у них болит.

В полной книг комнате, где пахло цветами лимона, шейх показал доктору Нури тома с пожелтевшими страницами, рукописи и трактаты и перешел к разговору о главном – объявил, что начал писать месневи[136], призванное ответить на мучащие всех вопросы о чуме и подробно раскрыть суть самого верного с точки зрения ислама отношения к этой заразе.

– В исламском мире существует два – увы, до сих пор жестоко противоборствующих – мнения о чуме и вообще о заразных болезнях, – сказал шейх. – Первое гласит, что чума послана Аллахом и пытаться от нее спастись – все равно что уклоняться от предначертанной тебе судьбы: трудно, опасно и в конечном счете тщетно. Ведь и сам пророк Мухаммед говорил – а вслед за ним и хуруфиты, – что люди, которые называют чуму заразой, подобны тем, кто пытается прочитать будущее по полету птиц и по тому, как ползают змеи. Когда приходит чума, самое лучшее – исполниться смирения и ждать, не показываясь никому на глаза и сохраняя свою душу в чистоте. Европейцы, увы, именуют людей, следующих этому правилу, «фаталистами», не понимая, о чем говорят. Приверженцы второго мнения считают, будто чума заразна и, если человек, будь он хоть мусульманином, хоть христианином, не желает умереть, он должен избегать тех мест, куда она приходит, не дышать тамошним воздухом и не общаться с тамошними людьми. Как сообщает один из хадисов[137], наш Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, говорил: «Беги от прокаженного, как ты бежишь от льва!» Но если чума в нас самих, то запирать двери или спасаться бегством бесполезно. В этом случае остается лишь уповать на Аллаха.

У дверей стояли и прислушивались к словам шейха шесть-семь человек. Дамат Нури понимал, что все здесь изреченное будет многократно и с искажениями передано из уст в уста лавочниками Старого и Нового рынков, консулами, чиновниками и журналистами, станет обсуждаться в хижинах и особняках, пока пересказанное доносчиками не дойдет до Стамбула.

– Загляните сюда, эфенди, – предложил шейх, открывая новую дверь.

Комната была заполнена мотками разноцветной пряжи и великим множеством разнообразных тканей, а в углу стоял ткацкий станок, за которым работали три молодых мюрида.

– Следуя пожеланию основателя нашей обители, моего деда шейха Нуруллаха, все мы носим только те штаны, рубахи, халаты и тюбетейки, которые сами шьем так, как шили наши предки, из нами же сотканных шерстяных и льняных тканей. И красим мы эти ткани тоже сами, красками, полученными из наших мингерских растений, и порошками, что привозят из Китая.

Один из мюридов, слушая слова шейха, открывал шкафы, и глазам доктора Нури являлись нижние рубашки, халаты, подушки, груды шерсти и разноцветные ткани. Шейх, тяжело дыша, продолжал:

– И каким же бессовестным негодяем надо быть, чтобы в один миг превратить нашу сокровищницу, священное наследие наших предков, в кучу мокрого, грязного, воняющего лизолом тряпья?

Доктор Нури молчал, сознавая, что обращены эти слова к внимающим шейху ученикам и что в них звучит не столько суровое обличение, сколько мягкий укор.

– Такой срамоты не устраивали даже московиты во время последней войны! – уже с неподдельным гневом вскричал шейх и тут же, охнув, согнулся в три погибели. Он чуть было не упал, но его подхватили под руки. – Все со мной в порядке! – тем же сердитым тоном объявил шейх бросившимся к нему на помощь, но от взгляда доктора Нури не ускользнуло, что Хамдуллах-эфенди уже привык ходить, опираясь на двух дервишей.

Когда вернулись в первое здание, доктор Нури начал готовиться к осмотру, а шейх, не дожидаясь просьбы, снял халат, рубаху и нижнее белье и стал ждать.

– Рвало ли вас до или после обморока?

– Нет, эфенди.

– Ощущали ли вы жар?

– Нет, эфенди.

Доктор Нури достал из чемоданчика крем Эдхема Пертева, которым обрабатывал бубоны, проверил, на месте ли металлическая коробка со шприцами. Бросил взгляд на маленькую зеленую бутылочку с фиолетовыми таблетками опия. Потом зачем-то открыл и закрыл крышку баночки с аспирином – лекарством фирмы «Байер», которое появилось в продаже десять лет назад (доктор Нури купил его во Франции и использовал лишь в случае крайней необходимости), смочил обеззараженную паром тряпочку крепким раствором лизола, который хранил, словно волшебный эликсир, в фиолетовом флаконе, тщательно, не торопясь, протер пальцы и подошел к шейху.

Хамдуллаху-эфенди было явно не по себе, оттого что он лежит раздетый перед врачом. В его обтянутых бледной кожей руках, тонкой шее и узкой груди было что-то на удивление детское. Доктор Нури внимательно осмотрел шейха с головы до пят, словно дряхлого старика, неспособного объяснить, что у него болит. Язык был живого, розового цвета, без белого налета, появлявшегося у больных чумой. Прижав язык ложкой, доктор Нури осмотрел миндалины (чума их в определенной мере затрагивала, заставляя врачей, неспособных распознать ее на начальной стадии, диагностировать дифтерит). Глаза не покраснели. Пульс нормальный (доктор Нури измерил его дважды). Не было ни жара, ни повышенного потоотделения, ни сонливости. Врач достал стетоскоп и тщательно прослушал хилую грудную клетку. Сердце порой сбивалось с ритма; дыхание было слабым. Когда холодный ободок стетоскопа дотрагивался до бледной кожи, шейх вздрагивал.

– Вдохните глубже!

Затем доктор Нури заглянул в заросшие волосками уши и стал легонько надавливать пальцами на шейные железы, пытаясь найти болезненное место или уплотнение. Точно так же он ощупал подмышки и пах. Убедившись, что и там ни уплотнений, ни опухолей нет, доктор Нури повернулся к своему чемоданчику и, протирая руки лизолом, сказал:

– У вас все в порядке. Вы здоровы.

– Ва-аллахумма иннани ас-алука фаала ль-ааафийати фи-ль-аахирати![138] – проговорил шейх. – Ради Аллаха, сообщите господину губернатору и всем консулам, что я не болен и что вся наша обитель чиста! Слухи о том, что я заболел, распускают те, кто хочет столкнуть нас с господином губернатором, те, кому не терпится всех нас отправить отсюда в крепость на карантин, те, кто желает нам зла.

– Губернатор отнюдь не желает зла ни вам, ни вашей обители.

– В этом мы не сомневаемся!

– Однако кое-кто льет воду на мельницу ваших недоброжелателей. Шейхи маленьких текке, те, что пишут шарлатанские бумажки, которые якобы способны отпугнуть злого духа чумы… Они подрывают доверие к карантинным мерам, из-за них люди не желают соблюдать запреты.

– Далеко не все шейхи готовы прислушаться к моим словам. С некоторыми я просто знаком, а большинство желают мне зла.

– Высокочтимый шейх, должен сказать, что я пришел сюда не только как врач, но и как посланец Сами-паши. Он хочет, чтобы вы вместе с главой греческой общины Константиносом-эфенди обратились с балкона губернаторской резиденции ко всем жителям острова с призывом повиноваться карантинным запретам. Сами-паша освободил Рамиза…

– Константинос-эфенди – поэт, как и я, – сказал шейх. – Я обещал ему подарить экземпляр моего «Рассвета», когда его опубликуют на Мингере. Я охотно приму участие в церемонии, которую хочет провести господин губернатор. Однако у меня есть одно условие.

– Я немедленно передам ваше условие Сами-паше и буду настаивать на его выполнении, – ответил доктор Нури, поднимая свой чемоданчик.

– Пусть мне разрешат прочитать в эту пятницу проповедь в Новой мечети! Собственно говоря, Стамбул давно дал мне такое позволение, но Карантинный комитет запрещает: в мечети, мол, будет слишком много народу. Этот запрет огорчает мусульман, ожесточает их против карантина.

– Больше всего мы боимся, как бы вы, высокочтимый шейх, и ваши последователи не ожесточились против карантина.

– Как вы думаете, Нури-паша, почему я в первую очередь желаю успеха вашим стараниям? – спросил шейх, сдвинув брови. Он уже успел одеться и надеть на голову тюбетейку своего тариката. – А вот почему: христиане в Европе уже четыреста лет ограждают себя от болезней карантином, и если мусульмане не последуют их примеру и не усвоят современных научных методов, им придется испытать еще бо́льшие унижения и остаться в этом мире одиноким меньшинством!

Глава 46

Губернатор чрезвычайно обрадовался согласию шейха Хамдуллаха принять участие в совместном обращении видных представителей мусульманской и христианской общин к народу и сразу же приступил к переговорам насчет времени и прочих деталей.

От имени шейха в переговорах участвовал тот самый дервиш в войлочном колпаке. Шли они непросто, и однажды Сами-паша заметил вслух, что Ниметуллах-эфенди – более искусный дипломат, чем любой из консулов, к тому же более крепкий орешек, чем те, поскольку консулов интересуют лишь собственные выгоды и деньги, а дервиш – «идеалист». Одновременно губернатор отбивался от требований консулов немедленно возобновить работу телеграфа и тщился понять, в самом ли деле великие державы планируют высадку войск на остров под предлогом борьбы с эпидемией.

Лишившись телеграфной связи, консулы утратили возможность давить на губернатора. С каждым днем Сами-паша все больше убеждался, что закрытие почтамта предоставило ему великолепные возможности для осуществления карантинных мер и наведения порядка в городе. После Взятия телеграфа строптивцев, не повинующихся солдатам Карантинного отряда, стало куда меньше. Бунтари и упрямцы, готовые спорить с любым решением властей, притихли, выжидая, что теперь будет.

Согласно подготовленной Сами-пашой и одобренной всеми заинтересованными лицами программе, в пятницу 28 июня события должны были развиваться следующим образом: после пятничного намаза и проповеди шейх и внимавшие ему мусульмане отправятся на площадь Вилайет, Хамдуллах-эфенди поднимется на балкон, и главы всех общин Мингера вместе с губернатором обратятся к народу с наказом соблюдать карантинные запреты и призывом к единению и сплоченности. После этого состоится торжественная церемония возобновления телеграфной связи.

За пять лет своего губернаторства Сами-паша ни разу не выходил на балкон, чтобы обратиться к народу с речью, хотя порой у него и возникало такое желание. Абдул-Хамиду не понравилось бы, что губернатор возомнил себя настолько важной фигурой и осмеливается встать между султаном и народом. К тому же в Османской империи не существовало традиции подобных выступлений. Сами-паша через своего секретаря-письмоводителя распорядился отпечатать извещения о предстоящей церемонии – такого же размера и таким же шрифтом, как объявления о карантине. После жаркого и подробного обсуждения того, где именно и на каком расстоянии друг от друга будут располагаться на площади во время его выступления простые слушатели, консулы, журналисты и фотографы, разгоряченный губернатор вышел на террасу.

Вернувшись в свой кабинет, он увидел на столе телеграмму. Секретарь расшифровал ее и, обнаружив, что она чрезвычайно важна, немедленно положил на стол губернатору.

Волей-неволей Сами-паша увидел, что телеграмма пришла из Министерства двора. Его сердце застучало быстрее. Может быть, там дурные вести? Лучше бы не читать! И все же паша не удержался и прочитал расшифровку.

Прежде всего он понял, что его отправляют в отставку с поста губернатора Мингера. У Сами-паши перехватило дыхание. Он назначен губернатором Алеппо. Сердце вдруг сжалось от боли. На то, чтобы немедленно, не заезжая в Стамбул, отправиться в Алеппо, ему давалось всего десять дней. Сердце колотилось все быстрее. Сами-паша перечитал телеграмму. Она намекала на то, что в Алеппо неспокойно.

Только прочитав телеграмму в третий раз, губернатор понял, что новое назначение – это кара. Жалованье ему урезают на треть. А ведь Алеппо – вилайет куда более густонаселенный и обширный, включающий в себя такие крупные города, как Урфа и Мараш.

А как же Марика? Сколько раз он думал об этом… Даже если она согласится принять ислам и выйти за него замуж, разразится дипломатический скандал. Все послы и консулы будут твердить, что османские паши, презрев реформы Танзимата, до сих пор насильно обращают в ислам красавиц христианок и берут их вторыми или третьими женами в свои гаремы. Да и нельзя Марике ехать в этот далекий край, где полным-полно скорпионов!

Вновь и вновь читая телеграмму, Сами-паша (называть его теперь губернатором было бы, наверное, неправильно) убеждался, что никак не может принять в ней написанное. Несомненно, в Стамбуле допустили ошибку. Да и перебраться в Алеппо теперь невозможно! Вот и доказательство того, что назначение – ошибка, а стало быть, и отставка тоже. Разве те, кто требует, чтобы он через десять дней оказался в Алеппо, не знают, что никто не может покинуть остров, не отсидев пяти дней в карантине? Что же будет с Марикой?

Сами-паша попытался увидеть в решении Стамбула положительную сторону: да, его отправили в отставку, но сразу же дали новое назначение. Когда Абдул-Хамид сильно гневался и поддавался подозрениям, он на некоторое время оставлял уволенного губернатора без должности и без жалованья, чтобы преподать ему хороший урок, и лишь потом объявлял о новом назначении. Этого не произошло. Даже деспот Абдул-Хамид не сделал такого с Сами-пашой, не смог сделать! Бывший губернатор вспомнил, как в бытность его членом правительства все чиновники безжалостно потешались над несчастным Мустафой Хайри-пашой: получив телеграмму об отставке, которую ждал много лет, тот перенес сердечный приступ. Он, Сами-паша, был сейчас в более выгодном положении.

Вскоре отставной губернатор решил, что лучше пока обождать с принятием нового назначения. Если он останется на Мингере и продолжит героически бороться с чумой, то рано или поздно дождется признания своих заслуг и награды – ордена Меджидийе первой степени. Сами-паша всегда внимательно изучал доставляемые из Стамбула газеты «Малюмат» и «Монитер де консула», в которых печатались новости о всякого рода назначениях, и потому знал, что иногда происходит чудо и приказ отменяют. Как правило, на это могли надеяться люди, состоящие на особом счету у Абдул-Хамида или имеющие хорошие связи при дворе, покровителей в самых высоких сферах. Порой, приехав на место, новый назначенец обнаруживал, что должность занята: прежнего губернатора оставили на посту. «Может быть, и мне повезет», – думал Сами-паша.

Некоторое время он размышлял о том, не попросить ли дамата Нури замолвить за него словечко, отправить телеграмму Абдул-Хамиду или хотя бы в Министерство двора. Однако из писем Пакизе-султан мы знаем, что Сами-паша не смог пересилить свою гордость и не обратился к ее мужу с этой просьбой.

Потом паше пришло в голову, что, если сделать вид, будто ничего не случилось, все будет идти по-прежнему, по крайней мере какое-то время. О его отставке на острове знал один лишь человек – секретарь-шифровальщик, который, увидев, как хладнокровно и спокойно держится Сами-паша, может вообразить, будто решение отменили. Очевидно, за два дня, оставшиеся до пятницы, лучше всего вести себя так, словно ничего не произошло. Едва подумав об этом, Сами-паша сделал ровно наоборот: пригласил шифровальщика в свой кабинет и объявил ему, что содержание последней телеграммы является государственной тайной, разглашение которой повлечет за собой суровое наказание как со стороны Стамбула, так и с его, губернатора, стороны.

В тот день Сами-паша не виделся ни с доктором Нури, ни с колагасы. Попросившего аудиенции доктора Никоса он не принял и никуда не выходил из кабинета: ему казалось, что если ни с кем не встречаться, то никто и не узнает о его отставке. У Сами-паши были часы – подарок, врученный в день свадьбы тестем Бахаддином-пашой, с каждой стороны по циферблату: один показывал время по-турецки, второй – по-европейски. Когда паше бывало одиноко и грустно, он доставал эти часы бельгийской работы, и мир выглядел более сносным местом, казалось даже, что он держит мир в своих руках. Но сейчас у него не было сил даже на это.

Еще только в первый раз пробежав глазами телеграмму, он понял, что сможет успокоиться лишь рядом с Марикой. Фаэтон бесшумно катил по темным, печальным улицам. Сами-паша глядел в окошко и вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Впрочем, он тут же совладал с унынием, сказав себе, что поддаться тоске – значит признать поражение. Выйдя из фаэтона, паша уверенной походкой направился к дому Марики.

С ней он вел себя как обычно – был спокоен, рассудителен и властен. До чего же красивой женщиной была Марика! И не только красивой, но также доброй и честной. Паша словно бы сразу забыл о своей отставке. В городе все еще говорили о сплетенных в объятии трупах и черном дыме от сожженного дома.

– Утверждают, что таким черным дым мог быть, только если там имелись и другие мертвецы, – сказала Марика.

– И придумают же.

– Говорят, черный дым бывает от горящего человечьего жира.

– Не пристало тебе произносить такие ужасные вещи! – прервал ее Сами-паша.

Увидев, что Марика погрустнела, он решил загладить свою резкость и поделился интересным фактом, вычитанным год назад из переводной статьи в журнале «Сервет-и фюнун»[139]. (Как хорошо, что теперь она чудесным образом всплыла у него в памяти!)