– Я помню, – сказала Катя и тихонько кивнула.

– Так у тебя есть ее дар? – Ромула вскинула бровь.

– Моей матери было девятнадцать, когда убили обергруппенфюрера Гейдриха, – сказала Катя, избегая отвечать прямо. Последовала еще одна долгая пауза. Катя на мгновение опустила взгляд, но затем подняла голову и посмотрела Ромуле прямо в глаза. Она позволила улыбке тронуть самые уголки ее губ.

– Боже милостивый, да у тебя и впрямь есть ее дар.

На площадь вышла когорта словацких детей-солдат: кадеты в синей форме и с деревянными бутафорскими винтовками за плечами стали маршировать под уверенный ритм малого барабана. Тум, тум, тррррррум, тум-тум. Женщины прервали свою беседу, пока дети не прошли мимо со своим парадом, наградив участников шествия негромкими аплодисментами, а затем отвернулись, как будто их там никогда и не было.

– У меня есть часть воспоминаний матери, – сказала Катя. – Но не все.

– Но ты помнишь Лидице?

– Память – это единственное, что кто-либо может сохранить о Лидице. – Катя не спеша помешивала кофе, наблюдая за воронкой в чашке. – Франциска была не из Лидице, – проговорила она. – Она просто проезжала мимо. Ее парень жил там. В то время.

– Йозеф?

– Да.

– Он был шахтером. – Катя кивнула. – И моим братом.

– Да. – Катя отпила темный кофе из чашки. Воспоминания упорядочивались у нее в голове; она чувствовала их так, как будто каждое физически присутствовало в ее сознании. Как маленькие кадеты, промаршировавшие по площади, они выстраивались в шеренгу, толкали друг дружку, чтобы занять позицию и строевым шагом шли на яркий дневной свет под мерное сердцебиение барабана. Тум. Тум. Это было хорошо знакомое ей чувство. Из темных закоулков ее разума всплывали воспоминания, к которым она, Катя, сама опасалась приближаться.

Это были образы из ее снов – некоторые четкие и ясные, как пейзаж на картине, где каждая черточка выведена внятно и отчетливо, а другие – бестелесные и туманные – воспоминания, которые принадлежали кому-то другому, но, как ни странно, и ей тоже. В тысячный раз она спрашивала себя, были ли эти сны реальны, и в тысячный раз воспоминания делали все, чтобы развеять ее сомнения. Цвета плавно перетекали в изображения. Детали становились четче. Слышались звуки – поначалу тихие, но постепенно становящиеся громче, пока – БА-БАХ – и она не оказывалась там.

Лидице.

Лидице.

Она видела. Видела все так, как это запомнила Франциска, ее мать. Так, как это всплывало в ее снах. Она видела все глазами Франциски. Деревня, почти затерянная среди зеленых холмистых пастбищ Богемии. Россыпь низких, деревянно-кирпичных домов с побеленными стенами и красными черепичными крышами. Она видела поля, маленькие и квадратные, обустроенные и подогнанные для возделывания земли с помощью лошадей и для сбора урожая с помощью человеческих мускулов. Она видела грунтовые дорожки, мощенные известняком, над которыми нависали буки и кривые дубы. Она видела людей. Бедных людей. Преимущественно фермеров. Шахтеров. Женщин в дешевых серых пальто и шарфах. Мужчин в мягких широких кепках. Лошадей. Мулов. Черные велосипеды, которые, чуть шатаясь, катились по изрытым выбоинами тропинкам.

– У меня есть воспоминания о Лидице, – почти прошептала она Ромуле. – Я помню Эдиль Микулку. И тебя я тоже помню.

– Твоя мать была в Лидице, когда пришли эсэсовцы.

– Да. – На глазах у Кати выступила слеза. – Она пожелала Йозефу спокойной ночи…

– Да…

– Она повязала на голову платок. Было уже поздно. У нее был велосипед. Она собиралась поехать на нем в Макотржасы, чтобы переночевать у тети Йозефа.

– Тетя Марисса, – подсказала Ромула.

– Почему бы тебе самой не рассказать мне эту историю, – прошептала Катя.

– Она проехала на велосипеде несколько метров, и у нее лопнула шина, – сказала Ромула.

Катя помнила. Безлунная июньская ночь. Тусклый свет из ряда маленьких домиков. Запах сена. Тишина. А далеко, там, где сенокосные поля встречались с небом, появлялся и исчезал за деревьями слабый свет фар.

Затем дверь дома Микулок распахнулась, и на пороге появилась Эдиль в ночной рубашке, а за руку ее держала девятилетняя Ромула.

– Мне страшно, – сказала Эдиль. – Мне не нравится этот свет.

– Не бойся, – сказала Франциска. – Потом окажется, что это были военные учения. – А про себя она подумала, что это нацисты играют в свои военные игры.

– Забери Ромулу, – попросила Эдиль. Она вложила руку девочки в ладонь Франциски. – Возьми ее с собой к тете Мариссе. Хотя бы на сегодня.

– Но мой велосипед… – запротестовала Франциска.

– Оставь его. – Эдиль была настроена решительно. В ее голосе засквозила боль. – Иди. Пожалуйста, иди. Да быстрей же.

– Ты уверена?

– Беги.

Они уже слышали рев моторов – низкий и незнакомый гул. Небо становилось все светлее. Раздался хлопок. Возможно, просто застучал двигатель, но звук заставил девушек подпрыгнуть.

– Беги!

И ей ничего не оставалось делать. Франциска сжала руку Ромулы, и они побежали.

– Я была босая, – вспоминала Ромула. – Но я знала дорогу. Это спасло нас. Глубокой ночью мы бежали по вспаханному полю. Мы бежали так быстро, как я, наверное, никогда не бегала. Франци, думаю, тоже. Позади нас зажигались яркие огни. Слышались крики. Выстрелы из пистолета. Но я знала каждую тропу. Каждый поворот. Каждый шаг. Даже несмотря на темноту. Я знала, где перейти ручей. Я знала единственные ворота на ячменном поле. Я ни разу не отпустила руку Франциски.

– У меня есть это воспоминание, – придушенно сказала Катя, едва не дрожа от слез. – Я помню.

Ромула тоже плакала. Она наклонилась вперед и обняла Катю.

– Ты спасла жизнь моей матери, – сказала Катя.

– А она спасла мою. Ты помнишь солдата?

Катя склонила голову. Покопалась в воспоминаниях. Воспоминаниях Франциски.

– Солдата? – Она нервно облизнула губы. – Да. – Воспоминание вернулось. – Да, помню.

– Нацисты выставили дозорных на каждом выезде из города, чтобы ловить беглецов, – сказала Ромула. – Мы перепрыгнули канаву, и увидели его. Немецкий солдат с ярким фонариком и винтовкой.

– Он что-то крикнул…

– «Halt!» Он крикнул, чтобы мы остановились. Я была так напугана и думала, мы умрем прямо здесь и сейчас.

– Он был старым, – вспомнила Катя. – У него были морщины на лице. – Она на мгновение задумалась. Воспоминание вернулось еще не до конца. – Он больше смахивал на чьего-то дедушку, чем на молодого штурмовика. У него дрожал подбородок. И руки тоже дрожали. Он что-то прошептал…

– «Бегите, идиотки». Вот что он прошептал. Мы пробежали мимо него, и он коснулся моей головы – просто дотронулся, – и я подумала, что это какой-то фокус. Подумала, что он выстрелит нам в спину. Но мы все равно побежали.

– Да, – сказала Катя. Франциска видела глаза солдата в свете его факела. Он был напуган не меньше их.

– Мы перешли на шаг, когда миновали шесть или семь полей, – продолжала Ромула, – и Франци отдала мне свои туфли. Они были слишком велики для меня, но мои ноги были все в крови; я не могла стоять. Когда мы добрались до Макотржасы, я спряталась в дровяном сарае рядом с квартирой тети Мариссы и вернула туфли твоей маме. Она поцеловала меня. «Береги себя», – сказала она. А потом снова надела туфли и исчезла в ночи. Больше я ее никогда не видела.

– Франциска вернулась в Прагу. Она там работала на комбикормовом заводе. – Катя видела это как на картинке в своей голове. – Она шла всю ночь. Она услышала о трагедии по радио через день или через два, вместе со всей страной. Гестапо привлекло к этому всеобщее внимание. Боже милостивый, как они гордились тем, что вырезали целую деревню и сравняли ее с землей. Ты можешь в это поверить? Они хотели, чтобы все знали, что это сделали они. Немцы думали, что Лидице помогло отставному правительству убить Гейдриха. Бог знает, что навело их на эту мысль. Они собрали всех мужчин деревни вместе и расстреляли их. Сто семьдесят три человека. Йозеф был среди них.

– Мой отец тоже.

– Мне ужасно жаль. – Катя наклонилась вперед и положила руку на запястье Ромулы. – Ты не знаешь, что случилось с детьми?

– Знаю. Они были отравлены газом.

– Ужасное время. Просто ужасное. Франциска провела в Праге год. Она не смогла вернуться в Лидице. Она не знала, что случилось с Йозефом, но подозревала, конечно. Летом 1943-го, когда у немцев было полно проблем на других фронтах, чтобы особенно беспокоиться о Чехословакии, она отправилась туда пешком, прямо из Праги. Автобусы не ходили. Это заняло два дня, она шла в ботинках, которые оказались ей слишком тесны. Ей приходилось избегать главных дорог. Это было бы слишком опасно. Она бродила по полям и пряталась за живыми изгородями. Ночевала в лесу недалеко от Стржедоклуки. И когда она добралась до Лидице… Ты знаешь, что было дальше. Лидице не было. Деревня исчезла.

– Я ходила туда в свой тринадцатый день рождения, – сказала Ромула, – как раз после окончания войны. Они сожгли и сравняли с землей все дома; они вынесли оттуда каждый кирпич и каждый камень. Даже выкопали тела с кладбища и расчистили его. Они отвели реку в сторону, переместили дорогу. Никаких следов не осталось. Все тропы, которые я знала в детстве, исчезли. Все деревья были вырваны с корнем. Я смотрела и не понимала, где раньше находилась моя деревня.

– Наверное, в этом и был смысл. – Катя посмотрела в сторону. Площадь Святого Эгида была одним из самых красивых мест в Попраде. Тень старой барочной церкви постепенно подползала к женщинам. Церковный колокол мягко отмерял время. – Как тебе удалось скрыться?

– Оставаться у тети было слишком опасно. Одна вдова из деревни в пяти километрах отсюда приютила меня и стала растить. Она потеряла на войне двух сыновей и мужа. Я три года спала под ее кроватью рядом с ночным горшком, нюхала ее мочу и слушала ее рыдания. Она учила меня грамоте, не выходя из спальни. Я почти не бывала на улице, разве что под покровом темноты. Она слишком боялась того, что с нами сделают, если поймают.

Катя осторожно поставила чашку на стол.

– Главное, ты выжила. – Она глубоко вздохнула. – Зачем ты меня искала?

– По двум причинам, – сказала Ромула. – После войны я выяснила, что Франциска уехала на восток. Она была одной из немногих, кто знал меня ребенком, кто знал мою семью и остался жив. В 1953 году я отправилась в центральный пражский загс и узнала, что она умерла в 1952-м.

– Она умерла при родах.

– Но моя мать говорила мне о ее даре. Она сказала, что ее воспоминания живут вечно. Я поклялась, что однажды разыщу ее дочь. Когда та станет достаточно взрослой. И посмотрю, остались ли у нее воспоминания о том времени. Вот я и приехала.

– Твоя мать была хорошей женщиной, – сказала Катя. – Она хорошо относилась к Франциске. Я не так уж много могу тебе о ней рассказать. Моя мать не очень хорошо ее знала. Твоя мама готовила калачи с абрикосами и сыром от домашних коз. Самые вкусные калачи, которые доводилось пробовать Франциске, и даже я могу попробовать их на вкус из воспоминаний моей матери. У нее была добрая улыбка.

– Я помню эти калачи, – сказала Ромула.

– Твой брат был очень хорошим. Йозеф. Замечательный мальчик. Он был моложе моей матери, но у него было доброе сердце. Вот что сказала бы Франциска.

На глазах у пожилой женщины выступили слезы. Она промокнула их салфеткой.

– Спасибо тебе.

– После того, как Франциска обнаружила, что Лидице не стало, она не остановилась. Она не повернула обратно в Прагу. Она хотела поехать на запад, но это было слишком опасно. Отправившись на запад, она попала бы в нацистскую Германию, отправившись на юг – в Австрию, на север – в Польшу. Нигде она не была бы в безопасности. Она искала место, забытое войной. И вот она направилась на восток, в Брно, а оттуда в Попрад. Она шла семь недель кряду, спала под кустами, в сараях, в старых церквях. Наконец она добралась до гор и нашла работу на ферме, доила там коров, а в итоге вышла замуж за сына фермера. И вот я здесь, живое тому свидетельство. – Катя вытянула руки, развернув их ладонями вверх. – И тоже фермерша. Увы, на той ферме я больше не работаю, но я управляющая на другой молочной ферме. Работаю в колхозе неподалеку от Герлахова. Это здесь рядом.

– Твой отец все еще жив?

– Он был застрелен русским солдатом в 1968 году за то, что перегородил дорогу танку.

Женщины некоторое время сидели молча.

– Закажем по пирожному? – спросила Ромула.

– Почему бы и нет?

Вечерние тени сгущались.

– А что за вторая причина, по которой ты искала меня? – спросила Катя. – Ты сказала, что их было две.

– Я подумала, что, возможно, могла бы оказать тебе услугу, – ответила Ромула. – Твоя мать проявила доброту ко мне тогда, много лет назад. И я в долгу перед ней за то, что она спасла мне жизнь. И, возможно, я смогу сделать кое-что для тебя и таким образом отплатить ей.

Катя опустила глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Теперь я партийный работник. Служу в Министерстве труда в Братиславе, – сказала Ромула. – Это стабильная работа. Немного скучноватая, но какая работа не скучновата? – Она наклонилась вперед и понизила голос. – Я могу найти работу для тебя и твоего мужа недалеко от Братиславы.

– Какая прекрасная мысль, – сказала Катя. – Но я не знаю, хочу ли я переезжать. Наша маленькая деревушка совершенно очаровательна. Братислава находится в трехстах пятидесяти километрах отсюда. Все наши друзья и семья здесь, в Татрах.

– Да, – согласилась Ромула. Что-то сверкнуло в ее темных глазах. Она кивнула. – Я это понимаю. Однако имей в виду, что вы живете в трехстах пятидесяти километрах от нашей единственной границы с Западом. Подумай об этом. Из окна моего кабинета в Братиславе я вижу Австрию. Из своего окна я вижу свободу. Просто пища к размышлению. – Она вытащила из сумки листок бумаги и сунула его Кате. – Это мой адрес. Когда будешь готова, позвони мне.

9

Катя

1979 год



Деревня Загорска Вес стоит в излучине реки Морава, на пятачке земли в форме большого пальца, который словно пытается отодвинуть великую реку подальше от себя, как мешающийся под ногами шланг. Дай реке волю, и через тысячу лет она обязательно найдет более короткий путь и срежет петлю, оставив старицу там, где раньше текла вода. А Загорска Вес, когда это произойдет, переместится из одной страны в другую, из Словакии в Австрию, поскольку граница там представляет собой плавную линию, проведенную посередине реки. К западу от деревни (и к западу, и к северу, и даже к югу – до того любопытная тут география) расположилась австрийская рыночная коммуна Ангерн-ан-дер-Марх. На востоке остались Словакия, Румыния, Украина и Россия, а в 1979 году, когда разворачивается действие этой главы, все эти земли принадлежали СССР и странам Варшавского договора – покорные подданные режима, диктуемого Москвой, чье влияние и танки сдерживали малейшие проявления недовольства.

Катя и Милан стояли на небольшом возвышении и глядели на открывающийся за Моравой вид на крыши и волнообразный ландшафт чужого мира. На противоположном берегу рыбачил австриец, сидя под ивой на низкой табуретке, в надвинутой на глаза соломенной шляпе.

– Река здесь такая узкая, – сказала Катя изменившимся от близости к границе голосом.

– Метров тридцать, не больше, – отозвался Милан. Его голос тоже звучал по-другому. Он смотрел на австрийского рыбака, завороженный его умиротворенным видом.

Тридцать метров. Камушек, брошенный с Востока, мог приземлиться на Западе. Где-то на своем пути он пересекал невидимую линию, и в одно мгновение словацкий камушек становился австрийским. Воробей, клевавший семечки на одном берегу реки, мог прилететь на другой берег за червячком. Никто не требовал у него предъявить документы. Никто не стрелял ему в спину. Тридцать метров. Человеку их преодолеть намного сложнее. Патрульная тропа тянулась вдоль реки, верно следуя изгибу береговой линии. Между тропой и рекой бельмом на глазу торчала сумбурная конструкция из столбов и колючей проволоки. Где-то проволока была натянута туго, где-то уже провисала, местами сетка имела горизонтальный узор, местами диагональный: тридцать или даже больше полотен проволоки были растянуты между Т-образными деревянными столбами под три метра высотой. За этим неприступным барьером тянулась узкая полоска нетронутой земли, заросшая густой травой и сорняками, а еще дальше возвышалось новое проволочное заграждение, репризой предыдущего. Забор выглядел сделанным наспех, как кров, который бродяга мастерит себе из картонных коробок. Складывалось впечатление, что забор устанавливали ленивые школьники, а не суровые чехословацкие пограничники. На некоторых столбах виднелась неочищенная древесная кора, да и сами столбы были разного размера и кренились, то в одну, то в другую сторону. Но странная неопрятность конструкции не делала забор менее устрашающим. Глядя на него, вывод напрашивался сам собой: никто не сможет преодолеть это препятствие и остаться цел. Как бы акцентируя на этом внимание, вывеска с двумя красными молниями сообщала: «ОСТОРОЖНО! ЗАБОР ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ». Караульный на наблюдательной вышке неподалеку лениво наблюдал за Катей и Миланом, словно надеясь, что те бросятся к забору и у него появится повод попрактиковаться в стрельбе по движущейся цели.

– Тут нужно быть чемпионом по прыжкам с шестом, – подал голос Милан.

– Допустим, ты перепрыгнешь через первое заграждение, но как ты справишься со вторым?

Они постояли, прикидывая варианты.

– Я еще никогда не был так близко к Западу, – сказал Милан. Он по-прежнему наблюдал за человеком с удочкой.

У рыбака на том берегу начало клевать. Австриец потянул удочку на себя и принялся накручивать катушку.

– Австрийская рыба, – прошептал Милан с каким-то благоговением. – Свободная рыба.

– Мертвая рыба, – глухо поправила Катя. – Или скоро такой станет. Более четырехсот человек погибли в попытке переплыть Мораву. Мне одна девушка в городе рассказала. Кого застрелили, кто сам утонул, а кого убило электричеством.

Они смотрели, как австриец снял рыбу с крючка и положил в ведро. Он ни разу не взглянул в их сторону.

– Интересно, много ли из этих покойников пересекали границу с Запада на Восток? – спросил Милан. Он пожал плечами. – Так ведь нам рассказывают. Для этого ведь нужна вся эта охрана, проволока; чтобы преградить путь западным шпионам.

– Возможно, они не такие глупые, как мы, и не рискуют своими жизнями. – Катя вспоминала своего отца, и кровь, лужей расплывающуюся вокруг него на прешово-попрадской дороге. – Возможно, наша жизнь не так дорого стоит.

– Может, ты и права.

Взявшись за руки, они зашагали по тропинке, ведущей обратно в город.

– Говорят: достаточно один раз увидеть границу, – в голосе Милана слышалось разочарование. – Теперь я понимаю почему. Один раз увидеть – и навсегда отказаться от мечты ее пересечь.

Колхозное общежитие находилось в километре от реки. Прямоугольная бетонная коробка вмещала четыре небольшие квартиры, которые распределили между управляющим фермой с семьей, пахарем, главным техником и заведующей мясомолочным производством – Катей Гашек. По сравнению с домом Немцовых, это было спартанское жилище. Стены в комнатах были еще в цементе.

– Можете покрасить, если захотите, – сказал Кате управляющий из колхоза, – но только за свой счет.

Они могли бы жить в Сухограде, в квартире со всеми удобствами, которая досталась Милану вместе с должностью производственного техника на бумажной фабрике, но Катю не устраивало расстояние.

– Мне нужно быть ближе к коровам, – сказала она, а потом бросила на Милана многозначительный взгляд. «Нам нужно быть ближе к границе», вот что она имела в виду.

– Я могу каждый день ходить на реку, – говорила она Милану. – Могу следить за пограничными патрулями, чтобы вычислить их распорядок.

– Мы могли бы прорыть туннель под забором, – предложил Милан. – Подальше от наблюдательной вышки. Главное ведь добраться до берега, а уж там мы как-нибудь доплывем.

Но его слова звучали неубедительно даже для него самого.

Зачем они это сделали? Зачем переехали? Этот вопрос Катя задавала себе почти каждый день, и она так часто перебирала в голове возможные причины, что с течением времени потеряла счет ответам, которые сама себе давала.

– Что привело вас сюда? – спрашивали ее коллеги по цеху.

– Перспектива карьерного роста, – отвечала она. – Что меня ждет в Попраде?

И коллеги в ответ на это понимающе кивали. Действительно, что могло ее ждать в Попраде?

– Горы, – предположил один из ее коллег.

– И что мне с ними делать? Здесь у вас есть город. Огни. Магазины. Бары.

Но ездить в Братиславу на автобусе было неудобно, да у них и не было лишних денег, чтобы тратить их на магазины и бары.

– А я знаю, зачем вы приехали, – подал голос мужчина с кислой физиономией и запахом сигарет изо рта, работавший на братиславской сыроварне. – Вы приехали, чтобы жить ближе к Западу.

– К Западу? – Катя постаралась изобразить удивление.

– Вы надеетесь, что однажды пограничник на час забудет следить за границей, и за этот час вы успеете оказаться на дороге до Вены. И скажи мне, что я не прав.

– Тебе не нравится моя идея? – спросил Милан.

– Какая идея?

– Прорыть туннель? Туннель под забором?

Она взяла его за руку.

– Мне не нравится твоя идея, – призналась она. – Но это ничего. – Она чмокнула его в кончик носа. – Я вообще не люблю туннели. Давай лучше походим по магазинам. У меня есть другое предложение.



В старой Братиславе, на узкой кирпичной улочке, чудом избежавшей разрушительного тарана коммунистических градостроителей, они нашли сувенирную лавку, торгующую венгерскими безделушками и русским антиквариатом.

– Ты только посмотри, – позвала Катя Милана. – Купишь мне такое? – Она ткнула пальцем в витрину, указывая на золотисто-красный бумажный абажур в виде почти идеального шара, украшенного китайскими иероглифами, который держал форму при помощи равномерно расположенных внутри проволочных обручей.

– Ты хочешь купить китайский абажур?

– Да.

В лавке продавщица отсоединила абажур от лампы и почти невесомо надавила на него, так, что бумажная оболочка сплющилась, а проволочные обручи сложились друг в друга. Абажур превратился в плоский диск из бумаги и проволоки высотой менее сантиметра. Продавщица положила его в пакет.

– Тебе он так сильно нравится? – уточнил Милан. – У нас нет лишних денег, чтобы тратить их на безделушки.

– Мне очень нравится, – ответила Катя. – И тебе тоже скоро понравится. – Она загадочно улыбнулась ему и прошептала на ухо: – Этот абажур – не блажь. Это наш билет на Запад.



В Загорска Весе нужно было доить коров и меблировать небольшую квартиру. Колхоз предоставил Кате и Милану в пользование кровать, и они сделали себе стол из погрузочного поддона, а с денег, заработанных за первый месяц, купили стулья. Милан работал в ночную смену с семи вечера до четырех утра, и когда он возвращался домой в пять, Катя уже отвозила кислое молоко на сыроварню. Зато в восемь он всегда мог найти ее в коровнике, где она ворошила граблями грязную солому.

– Как поживает бумажное производство? – спрашивала она его.

– Ничего. Как поживает молочное производство?

Получаса хватало на совместный завтрак. Кроме этого им почти не удавалось увидеться в течение дня. Милан возвращался в квартиру и ложился спать. Катя занималась бумажной работой, засыпала корм скоту и готовила коровник перед дневной дойкой. Когда она приходила домой на обеденный перерыв, он уже спал.

– Не такую жизнь я себе представлял, – говорил ей Милан.

– Это не навсегда.

По выходным дойкой занимались приезжие доярки из деревни, и Катя работала в полсмены. Бумажная фабрика закрывала свои двери.

В сарае, на сеннике, забитом снопами сена, они приступили к воплощению своего проекта в жизнь.

– В нем должно быть две тысячи кубических метров, – сказала Катя Милану. Она сидела на сене и записывала цифры на листке бумаги, в то время как Милан шагами замерял размеры сарая.

– Две тысячи! – воскликнул он. – Это невозможно.

– Не забывай, что я уже делала это раньше. Пусть сейчас я доярка в Загорска Весе, но Элоиза была математиком в Анноне. Жак-Этьенн запускал в небо воздушные шары разных объемов с прикрепленными к ним грузами, проверяя, сколько может поднять каждый шар, а Элоиза делала все расчеты. В зависимости от того, сколько будет весить сам шар, нам понадобится порядка двух тысяч кубометров горячего воздуха. Меньше – и шар нас просто не поднимет. Аэростат Монгольфье был объемом тысяча семьсот кубических метров.

– И выдержал вес двух человек и корзины, – напомнил Милан.

– Не корзины. Гондолы.

– И горелки, и топлива. Мы с тобой не тяжеловесы. Нам не нужна корзина или гондола, при себе у нас не будет ничего, кроме одежды на наших спинах, и нам не понадобится ни жаровня, ни топливо. Если мы полетим, полыхая огнем в небе, то как пить дать привлечем к себе внимание каждого пограничника на двадцать километров вокруг. Нужно максимально разогреть воздушный шар прежде, чем мы оторвемся от земли, чтобы он смог перенести нас через границу без дополнительного подогрева. В крайнем случае, можно будет взять с собой маленькое жестяное ведерко с горячими углями, чтобы воздух не остывал слишком быстро, но не более. Наше преимущество – близость к реке. Нам не обязательно долго оставаться в воздухе. Мы выберем ветреную безлунную ночь. Ухватимся за веревки под шаром. Оденемся в черное, чтобы никто нас не видел.

– Тогда полторы тысячи, – сказала Катя. Она продолжала строчить карандашом на бумаге.

– Какого он будет размера? – спросил Милан.

– Одну минуту. – Она записала в колонку несколько цифр. – Четырнадцать метров, – объявила она. – Немногим больше.

– Четырнадцать метров? В диаметре?

– Немногим больше.

Милан застыл на месте как вкопанный.

– Это колоссально много.

– Воздушные шары очень большие, – пожала плечами Катя.

– Видишь ли, какая проблема. Сарай – десять метров в ширину. Как мы построим четырнадцатиметровый китайский фонарик в десятиметровом сарае? Не говоря уже о том, что тут дверь шириной в четыре метра. Даже если у нас все получится, мы не сможем вынести его за дверь, не сложив в несколько раз.

– Значит, сделаем так, чтобы его можно было сложить, – решила Катя. – Пожалуй, мы могли бы вытянуть его в длину. Аэростат Монгольфье не был сферой. Это был цилиндр, закруглявшийся кверху и книзу. Можно построить десятиметровый цилиндр, сужающийся наверху.

– И как мы вынесем его за дверь?

– Он будет сделан из бумаги. С тонкими обручами из проволоки. Мы просто скрутим его.

Милан задумался.

– Бумага поставляется в девяностосантиметровых рулонах, – сказал он наконец.

– Сколько они весят?

– Возьмем коричневую упаковочную бумагу. Она тяжелая, но очень прочная. Квадратный метр такой бумаги весит двести граммов. В рулоне двести пятьдесят метров.

– Хорошо. – Катя снова занялась вычислениями, но вид у нее был обеспокоенный. – Десятиметровый цилиндрический воздушный шар должен быть более шестидесяти метров в высоту, – сказала она. – Это слишком много. Верхняя часть быстро остынет. – Карандаш царапал по бумаге. – К тому же на такой размер уйдет около двух тысяч квадратных метров бумаги, и это без учета нахлеста. Нам понадобится по меньшей мере десять рулонов.

Милан тяжело опустился рядом с ней.

– Катя, родная моя, – он обнял ее за плечи. – Это безумие. Я не могу украсть десять рулонов бумаги.

– Кроме того, – продолжала она, – одна только бумага будет весить четыреста килограммов, а к этому добавится вес проволочных обручей, клея, веревок, ведра с горячими углями и нас самих. Это больше полутонны. Получается слишком тяжело.

– Этот план не сработает, – сказал Милан. – Давай еще раз подумаем о подкопе.

– План сработает, – Катя наградила его тяжелым взглядом. – Просто нужна более легкая бумага. И более круглый шар. Какая бумага на вашем производстве самая легкая?

– Бумага для авиапочты весит шестьдесят граммов на квадратный метр. Но она очень непрочная.

– Придется закрыть на это глаза. – Катя уже зачеркивала прежние расчеты. – И забудь про цилиндр – это нецелесообразно. Нам нужен круглый воздушный шар, максимально приближенный к форме сферы, шириной четырнадцать метров. Для этого понадобится шестьсот пятнадцать квадратных метров бумаги – то есть, украсть нужно всего три рулона, – и весить такой шар будет… – она поводила карандашом по цифрам на бумаге, – меньше сорока килограммов. В десять раз легче. Это может сработать.

– Легко тебе говорить – не ты же будешь красть бумагу, – проворчал Милан.

– Когда ты сможешь достать первый рулон?

10

Катя

1980 год



Гюнтер Дросс был управляющим сухоградской бумажной фабрики. Он родился в Восточной Германии. В двадцать лет Дросс управлял немецким «Тигром» в составе 101-й бронетанковой дивизии и в бою у Виллер-Бокажа в Нормандии оказался в составе танкового подразделения, уничтожившего целую колонну британской 7-й бронетанковой дивизии. В разгар сражения, произошедшего после разгрома англичан, когда на поле боя еще оставались отдельные бойцы, он поймал гранату, брошенную вражеским солдатом, и когда отвел руку в сторону, чтобы запустить ее обратно, граната разорвалась, но только частично. Осколки попали ему в плечо, предплечье и локоть, в результате чего его правую руку парализовало и он потерял один глаз. Теперь Дросс носил на глазу повязку, а неподвижную руку засовывал в карман комбинезона, имитируя непринужденную позу.

Инвалидность обозлила Дросса. В свои шестьдесят он лично контролировал все происходящее на его фабрике. Он никогда не сидел на месте. Он расхаживал по коридорам и цехам, как злодей из шпионского фильма, неуклюже пряча правую руку и размахивая левой, с яростью во взгляде и дрожащих бровях. В любую минуту, на любом этаже, Дросс мог оказаться совсем рядом (что часто и случалось) – его как магнитом притягивало туда, где ломалось оборудование и звучали диссидентские разговоры.

– Гашек! – гаркал Дросс, если Милан позволял себе хоть на секунду расслабиться. (Дросс не доверял словакам. Он считал, что они недостаточно привержены коммунизму. Именно словаки препятствовали освобождению Чехословакии в 1968 году, когда тупица Дубчек чуть не отдал страну американцам. Даже в поддержке рейха словаки наверняка не проявляли особого энтузиазма.) – Гашек!

– Да, товарищ Дросс?

– Почему встало производство в третьем цеху? Почему я вижу на полу машинное масло? Почему валики заклинило?

– Прессы слишком накалились, товарищ Дросс. Масляные фильтры не работают при таких температурах. Масло протекает. Валики заклинивает. И производство встает.

Дросс посверлил его злобным взглядом. Он не любил четких ответов на свои вопросы.

– Так охладите прессы.

– Охлаждаем.

– Вот и не стойте без дела.

Сухоградскую бумажную фабрику нельзя было назвать эталоном коммунистического прогресса. Большей части оборудования в здешних цехах перевалило за сто лет. Многочисленные латунные механизмы, стальные шестеренки и железные рычажки датировались периодом австро-венгерской двуединой монархии [16], и лишь редкие элементы производства обновлялись в течение двадцатого века. Древесину на склад пиломатериалов теперь доставляли грузовиками, тогда как раньше бревна сплавляли по реке Морава. Но барабан, снимающий кору с бревен, был таким древним, что все еще работал на паровой тяге. Агрегат для нарезки бревен на щепу привезли из Германии в 1931 году. Он сжирал столько топлива, что воздух вокруг фабрики становился черным от копоти. Щепу сгребали и отправляли в измельчитель китайские бульдозеры, но лишь потому, что изготовленные по оригинальному заказу механические лопаты перестали работать, и никто не понимал, как их отремонтировать. Бульдозеры справлялись с работой медленно и неаккуратно, и много древесины пропадало почем зря, но что оставалось делать? Валики, на которых мокрую целлюлозу раскатывали в бумагу, когда-то были отполированы до состояния, которое обеспечивало безупречно гладкие, однородные листы бумаги; но теперь их поверхность испещряли мелкие ямки, и пазы шестеренок не всегда попадали друг на друга. Милан впервые в жизни имел дело с бумагой такого низкого качества, как та, что выходила из сухоградских сушилок. Некоторые виды бумаги и вовсе не продавались. Склад был доверху забит рулонами газетной бумаги, которую не хотел брать ни один печатник, потому что (как им сказали в газете) она так часто рвалась, что могла повредить их станки. В офисы для новых японских принтеров требовались рулоны компьютерной бумаги с перфорацией, но подобное сильно выходило за пределы возможностей сухоградских прессов. Вместо этого на фабрике производили промышленную бумагу других типов: упаковочную, туалетную и обычную офисную.

– Товарищ Дросс, я бы хотел проверить бумагу на наших складах, – сказал Милан управляющему однажды утром. – Я боюсь, что центральный комитет может провести на фабрике ревизию, и не хочу, чтобы мы упали в грязь лицом.

– Мы проверяем склады каждую неделю, – проворчал Дросс. – Проблема не в складах. Проблема в производстве. Если мы не дадим хороший результат, партия нас закроет.

– Мы проверяем только свежие поступления. У нас на складах есть рулоны, которые лежат там месяцами. А то и годами. Не мешало бы проверить их состояние. Если обнаружим брак, избавимся от них и освободим место на складе. – Милан насупил брови, изображая беспокойство. – Пусть лучше ревизоры обнаружат пустые полки, чем бракованные рулоны на этих полках.

Управляющий посмотрел на него задумчиво.

– И что мы будем делать с бракованными?

– Уничтожим их.

Дросса даже перекосило. В словах молодого человека определенно присутствовала логика.

– Я присоединюсь.

Что им двигало: желание быть полезным или подозрительность? Милан не знал ответа. Они начали с длинного холодного склада с деревянными стенами, сквозь которые проникал ветер. Девочке лет четырнадцати, только что окончившей школу, поручили за ними записывать. Она стояла в сторонке, нервно занеся карандаш над блокнотом. Вызвали инспектора по качеству. Прибыли две женщины лет пятидесяти. Обе выглядели строго и неумолимо. Начали с газетной бумаги. Милан брал с полки рулон, осматривал его и передавал инспекторшам, которые терли бумагу в руках, нюхали и, отрывая кусочки, поднимали их к свету.

– Отсырел, – констатировал Милан. – Этот рулон отсырел.

Он протянул им бумагу. Женщины проделали свои манипуляции.

– Отсырел, – согласились они в один голос.

– Все рулоны на этой полке отсырели.

Из погрузочного отсека вызвали троих мужчин, которые унесли поврежденные рулоны. Пригласили завскладом и бухгалтера, чтобы внести поправки в гроссбух. Бухгалтеров пришло двое. Они записывали цифры в отдельных журналах и с подозрением поглядывали друг на друга каждый раз, когда вносилось очередное изменение. Прибыли начальник цеха с помощником и представитель от партии. Явился заместитель начальника отдела хранения и технического контроля с щетинистыми усами – русский, которого подозревали в принадлежности к НКВД.

– Боже правый, неужели нельзя выбросить рулон мокрой бумаги, не привлекая к этому сотню человек, – рявкнул Дросс и махнул здоровой рукой. – Если без вас никак, хотя бы постойте в сторонке.

Списали сорок восемь рулонов газетной бумаги. Их унесли и ровно сложили на погрузочный поддон. Собрали комитет, который должен был решить, что с ними делать.

– Можно ли переработать их в новую бумагу? – спросил кто-то.

– Боюсь, что нет, – ответил Милан. – Бумага из них получится слишком мягкой.

– А что тогда?

– Мы не можем продавать это нашим клиентам, – сказал Милан. – Это нанесет удар по нашей репутации. Остается либо сжечь их в топке парового котла… – выдержав паузу, он окинул взглядом взволнованные лица членов комитета, – …либо позволить нашим самым ценным сотрудникам забрать по одному рулону с собой. Исключительно для личного использования.

Такая альтернатива многим пришлась по душе. Все хорошо, что даром, и даже двадцать пять килограммов отсыревшей бумаги представляли определенную ценность, пусть и незначительную, особенно для людей с катастрофически низкими зарплатами.

– Нужно вынести это решение на рассмотрение комитета, – выкрикнул кто-то.

– Думаю, что в сложившихся обстоятельствах, учитывая, что бумага повреждена и особой ценностью не обладает, решение может принять товарищ Дросс, – ответил Милан.

Дроссу это понравилось. Он рубанул воздух здоровой рукой.

– Мы предложим всем работникам цеха возможность забрать домой по одному рулону бумаги, – объявил он. – А каждый член этого комитета может забрать по два.

Все остались довольны решением. Проверка качества возобновилась с удвоенным рвением. К концу дня с полок сняли более четырехсот рулонов бумаги. Они были очень тяжелыми. В конце смены стало понятно, что чуть ли не все сотрудники фабрики возвращались домой с по меньшей мере одним рулоном.

– Два рулона шестидесятиграммовой бумаги, – объявил Милан вечером, когда прикатил домой на велосипеде. Он занес их в прихожую и осторожно прислонил к стене.

– Ты украл два рулона? – восхитилась Катя. Она крепко поцеловала его в губы.

– Обошлось без воровства. – В голосе Милана звучала гордость. – Это подарок от фабрики.

– Остался еще один.

– Уже выкупил у сослуживца. – Милан стиснул Катю в объятиях и, пританцовывая, направился в комнату. – Дело сдвинулось с мертвой точки!



– В три часа ночи – это самое лучшее время, – сказала Катя. – Время, когда все спят. В облачную безлунную ночь, когда с востока дует умеренный ветер.

– На неделе в среду, – добавил Милан. – Если погода позволит.

На неделе в среду шел дождь. Они сидели в сарае и слушали стук дождя по жестяной крыше. На следующий день дождя не было, и ветер дул в нужном направлении, но слишком сильный, практически штормовой. К пятнице распогодилось, и на небе проявился серп луны.

– Я бы не брал в расчет луну, – сказал Милан, – если бы на небе были облака. Но сегодня небо слишком ясное. Нас заметят в свете прожекторов.

Они ждали месяц. Спиртовая жвачка, которой были склеены листы бумаги, начала терять свои свойства. Милан несколько долгих вечеров корпел над починкой.

– Думаю, нужно выкрасить шар в черный цвет, – решил он.

– Разве это не увеличит его вес?

– Ненамного. Зато нас будет сложнее обнаружить в темном небе.

– Заодно можем обтянуть его сеткой, – сказала Катя. – Монгольфье накидывали на свои воздушные шары веревочную сетку, чтобы те не рвались от переизбытка воздуха.

– Мы можем сплести сетку своими руками из рыболовной лески, – сказал Милан. – И весить будет всего ничего. Мне нравится эта мысль.

Целый месяц в своей спальне они плели сеть из лески, до тех пор, пока их пальцы не начинали кровоточить от натуги.

– Слава богу, что у нас в запасе оказалось лишнее время, – сказал Милан. – Теперь наш воздушный шар станет гораздо прочнее.

Готовая сетка обтянула оболочку воздушного шара, как ажурный чулок.

– Привяжем сюда наши веревки, – сказала Катя, – по одной с каждой стороны для равновесия. Повиснем на них, как акробаты в цирке.

Наступила первая безлунная ночь, но не было даже намека на ветер. Катя начинала нервничать.

– Ни в коем случае нельзя рисковать, – говорил ей Милан. – Все должно идеально совпасть. Ветер. Луна. Облачность. И восточный ветер, иначе мы как взлетим, так и сядем в Загорска Весе.

Они прождали второй месяц. Наступил май.

– Скоро в небе будет светло даже ночью, – ворчал Милан.

Они укрепляли сетку. Каждый день было жарко. Каждое утро солнце выходило на безоблачное небо, а безоблачное небо было для них бесполезно. Утром, запланированным для побега, Катя проснулась и увидела в окне облака.

– Погода переменилась, – сказала она Милану.

Весь день они не находили себе места. Она подоила коров, сгребла лопатой навозную жижу и отнесла молоко в молочный цех. Милан вышел в дневную смену. Он должен был вернуться к восьми вечера. Они будут лежать на снопах сена и вместе дожидаться полной темноты, оценивая ветер.

Но «бойтесь своих планов», как часто думала Катя. Планы могут подарить свободу, но также могут стать и ловушкой.

В половине восьмого, одна в квартире, она переоделась в черный комбинезон, пешком прошла километр, отделяющий ферму от сенного сарая, и с этого момента все пошло наперекосяк. Дверь сарая была приоткрыта. Изнутри доносились тихие звуки.

– Кто здесь? – Она посветила вокруг фонариком.

С сеновала донесся тихий стон, какая-то возня.

– Кто здесь?

Из-за снопов сена показалась голова юноши. Его плечи были обнажены.

– Франц? – спросила Катя. Сердце у нее в груди стучало, как сумасшедшее.

– Товарищ Гашека…

Франц подрабатывал разнорабочим на ферме в Загорска Весе, ему было около шестнадцати лет. Может, даже меньше. Всю весну, когда погода стояла солнечная, он рыл канавы вместе с бригадой землекопов. Катя знала его. Она обрабатывала волдыри на его ладонях, стертых от долгой работы с лопатой.

– Что ты здесь делаешь?

Из-за сена показалась вторая голова. Ну, конечно. Городская девушка. Ладонями она прикрывала обнаженную грудь.

– Извините, что прерываю, – сказала Катя. – Но, будьте так добры, заканчивайте поскорее то, чем вы тут были заняты, и уходите, мне нужно запереть сарай. – Ее слова прозвучали более строго и укоризненно, чем она хотела. – Пожалуйста, – добавила Катя.

– Прошу, только не говорите моему отцу, – взмолилась девушка.

Катя попыталась вызвать в памяти лицо ее отца, но в голове было пусто.

– И в мыслях не было.

Они одевались впопыхах. Лежа в полумраке на тонком покрывале из сена, которое Милан разбросал по полу сарая, чтобы прикрыть воздушный шар, видели ли они его? Возможно, нет. Возможно, они видели только друг друга.

Девушка натягивала туфли. Франц уже спускался по лестнице. Катя допустила ошибку и подняла фонарь, чтобы подсветить ему путь.

– Спасибо, – сказал он, но тут его ладони легли на оболочку воздушного шара, на проволочные обручи, на сетку, черную бумагу и веревку, которые стали видны из-за их возни на сене.

– Что это? – поинтересовался Франц. В его голосе сквозило подозрение.

– Навес от солнца. Для телят. – Катя слишком долго тянула с ответом. Она отвела фонарь в сторону.

– Я ничего не вижу. Ева, что это?

Девушка спустилась по второй лестнице.

– Бумага с фабрики моего отца, – сказала она.

– С фабрики твоего отца? – Вот теперь Катя ее узнала. – Ты Ева Дросс? Дочь Гюнтера Дросса?

– Ваш муж работает на моего отца, – сказала девушка. – И если вы хоть слово кому-то скажете о том, что здесь видели, я сделаю так, чтобы его уволили.

– Я не собираюсь никому ничего говорить. – Катино сердце так громко стучало у нее в ребрах, что она испугалась, как бы подростки этого не услышали. Она швырнула девушке увесистый ключ. – Держи. Если вам так неймется покувыркаться, можете сделать это у меня дома.

Ева подобрала ключ с пола.