Каллия выглядела сокрушенной.

– Ну позволь мне, пожалуйста. Она может порассказать мне об Установлении. Я всегда

мечтала побывать там, ты же знаешь. Мой дедушка был жителем Установления. Ты не возьмешь меня

когда-нибудь туда, Пусик?

Стеттин улыбнулся при этой мысли. Возможно – как завоеватель. Хорошее настроение,

которое доставила ему эта мысль, облеклось в слова:

– Возьму, возьму. И ты можешь встретиться с девчонкой и говорить с ней об Установлении,

сколько тебе будет угодно. Но, как понимаешь, не в моем присутствии.

– Честное слово, я не буду беспокоить тебя. Я приму ее в своих покоях.

Она была снова счастлива. В последние дни ей не очень-то часто удавалось настоять на своем.

Она обвила его шею руками и почувствовала, как после едва заметного колебания его мышцы

расслабились, и крупная голова мягко опустилась к ней на плечо.



13. Госпожа.

Аркадия торжествовала. Как переменилась жизнь с тех пор, как в ее окне появилась глупая

физиономия Пеллеаса Антора – и все потому, что у нее хватило предусмотрительности и смелости

сделать то, что надо было сделать.

И вот она на Калгане. Она побывала в огромном Центральном Театре – самом большом в

Галактике – и видела во плоти звезд оперной сцены, чья слава гремела даже на далеком Установлении.

Она самостоятельно отправилась за покупками на Цветочную Аллею, центр моды самого пышного

мира в Космосе. И она все выбирала сама, потому что Хомир в этом вообще не разбирался.

Продавщица вовсе не возражала против длинных, блестящих платьев с вертикальными складками,

которые делали Аркадию такой высокой, – а на деньги Установления столько всего можно было

купить! Хомир дал ей десятикредитную банкноту, и когда Аркадия обменяла ее на \"калганиды\",

получилась поразительно увесистая пачка.

Она даже сделала себе новую прическу – слегка укоротив волосы сзади и отпустив по два

блестящих локона на каждом виске. И, кроме того, волосы были обработаны так, что выглядели еще

более золотыми, чем прежде; они буквально сверкали.

Но это… это было самое замечательное. Говоря по правде, дворец Лорда Стеттина выглядел не

так величественно и роскошно, как театры, и не так таинственно и легендарно, как старый дворец

Мула – пока они лишь мельком видели одинокие башни этого дворца, пролетая над городом, – но

только представьте себе, всамделишный Лорд! Она упивалась величием происходящего.

И это еще не все. Она сидела лицом к лицу с его Фавориткой! В мыслях Аркадия произносила

это слово с заглавной буквы, зная о роли, которую подобные женщины играли в истории, зная об их

чарах и власти. В сущности, она сама частенько подумывала о том, чтобы самой сделаться

всемогущим и блистающим существом, но на Установлении фаворитки были как-то не в моде, и,

кроме того, если бы дело дошло до такого, ее папа, вероятно, был бы категорически против.

Конечно, госпожа Каллия, по представлениям Аркадии, не очень-то подходила к своей роли.

Прежде всего она была полноватой и вовсе не выглядела порочной и опасной – скорее увядшей и

близорукой. Голос ее был высоким, а не хрипловатым, и…

Каллия сказала:

– Не хочешь ли еще чаю, деточка?

– Благодарю вас, я бы выпила еще чашку, ваша светлость, – или надо было сказать \"ваше

высочество\"?

Со снисходительностью знатока Аркадия продолжала:

– Какие на вас чудесные жемчуга, госпожа моя!

(Кажется, \"госпожа моя\" было лучше всего.)

– О! Ты так думаешь?

Каллия казалась польщенной. Она сняла ожерелье и подержала его на весу, пока жемчужины с

молочным сиянием покачивались из стороны в сторону.

– Они тебе нравятся? Ты можешь взять их себе, если хочешь.

– Ой!.. Вы в самом деле хотите сказать… – Аркадия обнаружила ожерелье в своей руке, но,

отвергая его с расстроенным видом, сказала: – Папе это не понравится.

– Ему не понравится жемчуг? Но это очень красивый жемчуг.

– Я хочу сказать, что ему не понравится, если я его возьму. Он всегда говорит, что не следует

принимать дорогие подарки от посторонних людей.

– Не следует? Но… но ведь это подарок мне от Пу… от Первого Гражданина. Ты считаешь, это

было неправильно?

Аркадия залилась краской.

– Я не хотела сказать…

Но Каллия устала от этой темы. Она дала жемчужинам соскользнуть на пол и произнесла:

– Ты собиралась рассказать мне об Установлении. Пожалуйста, начни прямо сейчас.

И Аркадия внезапно смешалась. Что можно рассказать о мире, скучном до слез? Для нее на

Установлении не было ничего, кроме пригорода, уютного дома, беспокойных перипетий учебы,

малоинтересных и вечных реалий безмятежной жизни. Она неуверенно выговорила:

– Я думаю, оно именно таково, каким вы его видели в книгофильмах.

– О, так ты смотришь книгофильмы? От них у меня вечно начинает болеть голова. Но ты

знаешь, я всегда любила видео про ваших Купцов. Это все такие крупные, необузданные люди. Это

всегда так восхитительно. Твой друг, господин Мунн, случайно не Купец? Хотя он не выглядит таким

уж необузданным. Большинство Купцов носит бороды, говорит громким голосом и властно относится

к женщинам – ты так не думаешь?

Аркадия смущенно улыбнулась.

– Это уже история, госпожа моя. Я имею в виду, что во времена, когда Установление было

молодо, Купцы являлись первопроходцами, раздвигавшими границы и несшими цивилизацию

остальной Галактике. Это мы проходили в школе. Но это время миновало. У нас больше нет Купцов -

просто корпорации и разные товары.

– В самом деле? Какая жалость. Тогда что же делает господин Мунн? Если, как ты говоришь,

он не Купец.

– Дядя Хомир – библиотекарь.

Каллия приложила ладонь к губам и захихикала.

– Ты имеешь в виду, что он следит за книгофильмами? Ой, ой! Это кажется таким глупым

занятием для взрослого мужчины.

– Он очень хороший библиотекарь, госпожа моя. На Установлении это занятие считается очень

престижным.

Аркадия опустила играющую всеми цветами радуги чашечку на молочно-металлическую

поверхность стола. Ее хозяйка обеспокоилась.

– Но, девочка моя, я вовсе не хотела тебя обидеть. Он должен быть очень умным человеком. Я

с первого же взгляда поняла это по его глазам. Они такие… такие умные. И он должен быть также и

смелым человеком, раз он хочет увидеть дворец Мула.



– Смелым?

Сердце Аркадии забилось сильнее. Вот чего она дожидалась! Интрига! Тайна! Лениво

уставившись на кончик большого пальца, она спросила тоном, преисполненным бесконечного

безразличия:

– А почему от желающих увидеть Мулов дворец требуется смелость?

– Разве ты не знаешь? – глаза Каллии округлились, а голос стал приглушенным. – На нем лежит

проклятье. Умирая, Мул приказал, чтобы никто не заходил туда, пока не будет основана Империя

всей Галактики. На Калгане никто не смеет даже приблизиться ко дворцу.

Аркадия впитала это.

– Но это же суеверие.

– Не говори так, – Каллия выглядела расстроенной. – Пусик тоже всегда так говорит. Он,

правда, добавляет, что о суевериях лучше помалкивать, потому что они помогают удерживать власть

над народом. Но я заметила, что он сам тоже ни разу не заходил туда. И Таллос, который был Первым

Гражданином до Пусика, тоже, – Каллию осенила какая-то мысль, и она снова исполнилась

любопытства. – Но зачем господин Мунн хочет осмотреть дворец?

Тут-то и настало время пустить в ход план, заранее тщательно продуманный Аркадией. Из

прочитанных книг она отлично знала, что подлинной властью обладает любовница правителя, что в

ней и заключается источник влияния. Следовательно, если дядя Хомир потерпит провал у Лорда

Стеттина – а она была в этом уверена, – то ей предстоит поправить дело у госпожи Каллии. Говоря по

правде, госпожа Каллия несколько озадачивала Аркадию. Она вовсе не выглядела как кладезь ума. Но

ведь весь ход истории доказывает… Аркадия сказала:

– Тому есть причины, госпожа моя, – но сохраните ли вы это в тайне?

– В глубинах сердца, – заявила Каллия, поднося руку к мягкой, вздымающейся белизне своей

груди.

Мысли Аркадии опережали ее слова на одну-две фразы:

– Дядя Хомир, как вы знаете, крупнейший знаток Мула. Он написал о нем кучу книг, и он

считает, что с тех пор, как Мул завоевал Установление, вся галактическая история изменилась.

– Ой, что ты!

– Он думает, что Селдоновский План…

Каллия хлопнула в ладони.

– Про Селдоновский План я знаю. Все видео о Купцах всегда были забиты рассказами о

Селдоновском Плане. Он умудрился устроить так, чтобы Установление всегда побеждало. К этому

какое-то отношение имела наука, хотя я никогда не могла постичь, какое именно. Разъяснения

постоянно действуют мне на нервы. Но ты, моя дорогая, продолжай. Ты все объясняешь по-другому.

Ты рассказываешь так понятно!

Аркадия продолжала:

– Так вот, разве вам не ясно, что когда Установление потерпело поражение от Мула, План

Селдона не сработал, и с тех пор уже не действует. Тогда кто же организует Вторую Империю?

– Вторую Империю?

– Ну да, она когда-нибудь должна сформироваться, но как? Вот в чем проблема, понимаете ли.

И еще есть Второе Установление.

– Второе Установление? – Каллия запуталась окончательно.

– Ну да. Они планировали историю и шли по стопам Селдона. Они остановили Мула, потому

что он явился преждевременно, но теперь они могут поддержать Калган.

– Почему?

– Потому что у нынешнего Калгана, возможно, больше шансов сделаться ядром новой

Империи.

Госпожа Каллия начала что-то смутно соображать.

– Ты хочешь сказать, что Пусик намеревается создать новую Империю?

– Мы не вполне в этом уверены. Дядя Хомир думает именно так, но чтобы все выяснить, ему

надо просмотреть архивы Мула.

– Это все очень запутанно, – с сомнением произнесла госпожа Каллия.

Аркадия сдалась. Она сделала, что могла.



Лорд Стеттин был настроен сердито и в то же время юмористически. Беседа с этой тряпкой с

Установления оказалась крайне неплодотворной. Более того, беседа его разозлила. Быть абсолютным

правителем двадцати семи миров и хозяином крупнейшей военной машины в Галактике, лелеять

самые честолюбивые намерения во Вселенной – и болтать с каким-то антикваром о разных глупостях.

Проклятье!

Ведь он должен был попрать обычаи Калгана, не так ли? Допустить обыск во дворце Мула,

чтобы какой-то дурак мог написать очередную книгу! Интересы науки! Священная жажда знаний!

Великая Галактика! Неужели кто-то рассчитывает, что он примет эти лозунги всерьез? А кроме того -

и тут по его спине пробежал холодок – ведь оставался вопрос заклятия. Он в него не верил; ни один

разумный человек в него бы не поверил. Но для того, чтобы пренебречь им открыто, нужны более

веские причины, чем соображения этого дурака.

– А тебе чего надо? – огрызнулся он, и госпожа Каллия застыла в дверном проеме.

– Ты занят?

– Да. Я занят.

– Но здесь никого нет, Пусик. Можешь ли ты уделить мне, наконец, хотя бы минуту?

– О Галактика! Ну чего тебе? Только побыстрее.

Она выговаривала слова, все время запинаясь.

– Девочка рассказала мне, что они отправляются во дворец Мула. Я и подумала, может нам

пойти вместе с ними? Там внутри должно быть очень интересно.

– Значит, она так тебе сказала? Так вот, знай: туда не пойдет никто – ни она, ни мы. А теперь

займись своими делами. Ты мне надоела со своей болтовней.

– Но, Пусик, почему ты не хочешь их пустить? Девочка говорит, что ты собираешься создать

Империю!

– Меня не интересует, что она говорит… Что-о? – он шагнул к Каллии и крепко схватил ее за

локоть, так что его пальцы глубоко вонзились в нежную плоть. – Что она тебе сказала?

– Ты делаешь мне больно. Если ты намерен так на меня смотреть, я не смогу ничего

вспомнить.

Он отпустил ее. Некоторое время она безуспешно растирала красные следы, а затем

захныкала:

– Девочка взяла с меня обещание не говорить никому.

– Очень жаль. Говори! Ну!

– Ну… она сказала, что План Селдона изменился, и где-то там есть другое Установление,

которое устраивает дела так, чтобы Империю создал ты. Вот и все. Она сказала, что господин Мунн -

очень важный ученый, и что во дворце Мула всему этому есть доказательства. Вот все, что она

сказала, до единого слова. Ты сердишься?

Стеттин не ответил. Он поспешно покинул комнату, и коровьи глаза Каллии с тоской

взглянули ему вслед. Не прошло и часа, как были отосланы два приказа с государственной печатью

Первого Гражданина. Следствием первого явилась посылка в космос пятисот линейных кораблей с

целью, как официально заявлялось, \"военных маневров\". Другой поверг в полное смятение одного

человека.



Когда второй приказ достиг Хомира Мунна, тот прекратил подготовку к отбытию. Приказ,

разумеется, представлял собой официальное разрешение войти во дворец Мула. Мунн читал и

перечитывал его, испытывая какие угодно ощущения, кроме радости.

Но Аркадия ликовала. Она знала, что произошло.

Или, по крайней мере, она полагала, что знает.



14. Беспокойство.

Поли водрузила завтрак на стол, одновременно скосив глаза на настольный рекордер, из

которого неторопливо выползала сводка последних новостей. Подобные комбинации ей удавалось

выполнять с большой эффективностью. Поскольку все блюда были упакованы в стерильные

контейнеры, служившие одноразовыми разогревателями, ее обязанности во время завтрака сводились

только к подбору меню, размещению блюд на столе и, в конце, к уборке остатков.

Увиденное заставило ее поцокать языком и вздохнуть.

– Ох, люди так злобны, – сказала она, а Дарелл только промычал что-то в ответ.

Голос Поли приобрел пронзительный, режущий ухо оттенок, который она придавала ему

всегда, начиная оплакивать мировое зло.

– Ну почему эти ужасные Калганцы, – она делала ударение на первом слоге, – вытворяют

такое? Нет чтобы жить в мире. Нет, все время беспорядки, смятение, постоянно одно и тоже. Вот,

поглядите на заголовок: \"Уличные беспорядки; толпы перед консульством Установления\". Ох, как бы

я хотела одолжить им толику своих воспоминаний, если бы только могла. Вот отчего все

неприятности с людьми – они просто не помнят. Они просто не помнят, доктор Дарелл -

ничегошеньки не припоминают. Вот, к примеру, последняя война после смерти Мула – конечно, я

была тогда совсем девочкой – и что происходило, скажите на милость? суматоха, беспорядки. Моего

дядю тогда убили, ему было чуть за двадцать, и он только два года как женился, оставив крохотную

дочку. Я даже сейчас его помню – у него были такие светлые волосы и ямочка на подбородке. У меня

где-то был куб с его объемным изображением… А теперь его крохотулечка сама имеет сына, который

служит во флоте, и если что-нибудь случится… И у нас тогда были патрули на случай бомбардировки,

а все старики по очереди несли службу в стратосферной обороне – воображаю, на что они бы

сгодились, если бы Калганцы добрались сюда. Моя мама часто рассказывала нам о нормировании

пищи, о ценах и налогах. Мы едва могли сводить концы с концами… А ведь вполне возможно, что

если бы у них там были разумные люди, они никогда не пожелали бы начать все снова, ну просто не

хотели бы иметь с этим ничего общего. И я думаю, что народ тут ни при чем; я верю, что даже

Калганцы предпочли бы сидеть дома с семьями, а не рыскать туда-сюда на звездолетах и рисковать

жизнью. Это все тот ужасный человек, Стеттин. Я поражаюсь, как вообще живут такие люди. Он убил

старика – как там его звали? – Таллоса, – и теперь он прямо выходит из себя, чтобы стать самым

главным хозяином. И я не понимаю, зачем он хочет воевать с нами. Он обязан проиграть – как все.

Может быть, все это входит в План, но иногда я начинаю верить, что это злой План, раз он включает

столько войн и смертей, хотя, по правде говоря, я ничего такого не хочу сказать о Хари Селдоне,

который, я уверена, знает обо всем этом куда больше моего, и, возможно, я дура, что в нем

сомневаюсь. А вот другое Установление есть в чем обвинять. Они-то могли бы сейчас приструнить

Калган и установить мир и благодать. Они все равно в конце концов это сделают, но им явно стоило

бы почесаться до того, как начнутся разрушения.

Доктор Дарелл поднял голову.

– Вы что-то говорили, Поли?

Глаза Поли широко распахнулись, потом сердито прищурились.

– Ничего, доктор, вовсе ничего. Мне и говорить-то нечего. Человек скорее может задохнуться,

чем слово сказать в этом доме. Бегаешь туда, бегаешь сюда, а как попробуешь что-нибудь сказать… -

она все еще продолжала кипеть.



Ее уход произвел на Дарелла впечатление не большее, чем ее болтовня.

Калган! Чепуха! Чисто физический враг! Таких всегда разбивали!

Но нынешний глупый кризис так или иначе затронул и его самого. Неделю назад мэр

предложил ему стать администратором по исследованиям и разработкам. Он обещал дать ответ

сегодня.

Что ж…

Он беспокойно заерзал. Подумать только, он – администратор! А мог ли он отказаться? Это

показалось бы странным, а он не хотел казаться странным. В конце концов, что ему до Калгана? Для

него существовал только один враг. Вечный.

Пока его жена была жива, Дарелл был только рад иметь возможность прятаться, избегать

проблем. О, долгие, спокойные дни на Транторе, о руины прошлого вокруг! Молчание разрушенного

мира и всеобщее забвение!

Но она умерла. Счастье длилось менее пяти лет; а потом он понял, что сможет жить, только

сражаясь с этим неясным и грозным врагом, который лишил его человеческого достоинства, управляя

его судьбой, который сделал жизнь унизительной борьбой против предписанного заранее конца,

который превратил всю Вселенную в поле ненавистной и смертельной шахматной игры.

Пусть это принято именовать сублимацией – он и сам это так называл, – но схватка с врагом

придала его жизни смысл.

Сперва в университете Сантанни, где он присоединился к доктору Клейзе. То пятилетие

прошло не впустую.

И все же Клейзе был просто собирателем фактов. Он не мог преуспеть в достижении

подлинной цели – и когда Дарелл уверился в этом окончательно, то понял, что настало время уходить.

Клейзе мог работать, никому ничего не сообщая, но вокруг были люди, работавшие для него и

вместе с ним. Он имел испытуемых, чей мозг подвергал зондированию. Его работу поддерживал

университет. Все это были слабые пункты обороны.

Клейзе не мог этого понять; а он, Дарелл, не мог этого объяснить. Они расстались врагами.

Это было к лучшему – так и должно было быть. Он обязан был уйти, капитулировав – на случай, если

кто-нибудь следил за ним.

Там, где Клейзе работал с диаграммами, Дарелл работал с математическими концепциями,

скрытыми в глубинах собственного сознания. Клейзе работал с сотрудниками; Дарелл – один. Клейзе -

в университете; Дарелл – в тиши загородного особняка.

И он почти достиг цели.

Второй Установитель – не человек, если судить по его мозгу. Даже умнейший физиолог, даже

изощреннейший нейрохимик могут ничего не обнаружить – но разница должна быть. А поскольку

разница кроется в сознании, там ее и можно будет распознать.

Если рассмотреть человека, обладающего, подобно Мулу, способностью воспринимать и