К своему смущению, Артур обнаружил, что лежит на полу, тесно свернувшись калачиком и обхватив руками голову. Он слабо улыбнулся.
— Очаровательный мужчина. Хотел бы я иметь дочь, чтобы запретить ей выйти за этого…
— Не понадобилось бы запрещать. У них столько же шарма, сколько у дорожного происшествия. Нет, не двигайся, — добавил Форд, когда Артур попробовал развернуться, — тебе лучше быть готовым к прыжку в надпространство. Это неприятно напоминает опьянение.
— Что неприятного в опьянении?
— Изнемогаешь от жажды.
Артур подумал над ответом.
— Форд, — позвал он.
— Да?
— Что та рыба делает в моем ухе?
— Она тебе переводит. Это вавилонская рыба. Посмотри в книге, если хочешь.
Форд перебросил Артуру путеводитель «Автостопом по Млечному пути» и сам свернулся в клубок, готовясь к прыжку.
В эту секунду у артуровых мозгов отвалилось дно. Глаза повернулись внутрь. Ступни начали вытекать из макушки.
Комната вокруг сплющилась, став плоской, завертелась и выпала из существования, оставив Артура соскальзывать в собственный пупок.
Они проходили через надпространство.
— Вавилонская рыба, — тихо сказал путеводитель, — маленькая, желтая, похожа на пиявку. Вероятно, она является одним из древнейших созданий во Вселенной. Рыба питается энергией биотоков мозга, но получает ее не от своего носителя, а извне. Чтобы прокормиться, рыба впитывает все непонятные своему носителю частоты внешних биотоков, а затем испражняет в мозг хозяина телепатическую матрицу, составленную из частот сознательных мыслей и нервных сигналов речевого центра мозга. Практическое применение заключается в том, что, вставив вавилонскую рыбу в свое ухо, можно верно понять все сказанное на любом языке. Звуки, воспринимаемые хозяином, расшифровывают мозговолновую матрицу, выделенную в мозг рыбой.
— В настоящее время представляется странным и невероятным, чтобы такая головокружительно полезная вещь могла появиться по чистой случайности. Это мнение некоторые мыслители считают окончательным и неоспоримым доказательством не существования Бога.
— Их аргументация звучит примерно так: «Я не желаю доказывать, что я существую, — сказал Бог, — поскольку доказанное не требует веры, а без веры я — ничто».
— «Но, — возразил ему Человек, — вавилонская рыба является неоспоримой уликой, не так ли? Она не могла появиться случайно. Это доказывает, что ты существуешь. А, следовательно, согласно твоему собственному заявлению, тебя нет. Что и требовалось доказать».
— «О господи, — ответил Бог, — об этом я и не подумал». И его сразу сдуло порывом логики.
— «Ну, это было несложно», — сказал Человек, и на бис принялся доказывать, что черное есть белое (и нашел свой конец на ближайшем переходе-зебре).
— Большинство ведущих богословов сочли данную аргументацию кучей собачьего дерьма, что не помешало Оолону Коллафиду продолжать сколачивать состояние, используя ее в качестве центральной темы очередного бестселлера «Ну-с, вот как мы покончим с Богом».
— Между тем, несчастная вавилонская рыба напрочь разрушила все барьеры для общения между различными расами и культурами, а это вызвало в истории творения больше ожесточенных и кровавых войн, чем, что бы то ни было.
Артур испустил низкий стон. Он ужаснулся, обнаружив, что пинок через надпространство не убил его. Теперь он находился в шести световых годах от места, где была бы Земля, если бы еще существовала.
Земля.
Видения болезненно плыли перед мысленным взором рассудка, изнемогающего от тошноты. Воображение не находило способа вместить представление об исчезновении целой Земли: она была слишком велика для этого. Артур пришпорил свои чувства мыслями о том, что его родителей и сестры больше нет. Никакой реакции. Артур подумал обо всех людях, с которыми был близок. Никакой реакции. Потом вспомнил о совершенно чужом человеке, позади которого стоял в очереди в универсаме два дня назад. И его пронзила острая боль: универсама нет, и всего, что там было, — нет. Обелиска Нельсону нет! Обелиска Нельсону нет, и он не будет оплакан, потому что не осталось никого, чтобы оплакивать. С этого мига памятник Нельсону существовал только в его сознании. Сознании, закованным в этот промозглый вонючий звездолет со стальными стенами. Волна клаустрофобии накрыла Артура.
«Англии больше не существует». Он понял это, — каким-то образом сумел понять. Попробовал еще: «Америки нет». Этого он не мог охватить. Решил еще раз начать с малого. «Нью-Йорка нет». Никакой реакции. Честно говоря, Артур и раньше всерьез не верил в его существование. «Курс доллара упал навеки». Легкий трепет. «Стерт каждый фильм Богарта», — подумал он и ощутил болезненный удар. «Макдональдс! Не будет больше гамбургеров из Макдональдса!»
Артур потерял сознание. Когда он, секундой позже, пришел в себя, то обнаружил, что рыдает по своей матери. Он судорожным усилием встал на ноги.
— Форд!
Форд сидел в своем углу, глядя в потолок и что-то бормоча. Форд всегда считал тяжелым испытанием ту часть космического полета, когда пространство действительно преодолевалось.
— Да?
— Если ты исследователь, и был на Земле, то должен был собирать о ней сведения.
— Ну, конечно, я мог бы расширить посвященную ей статью.
— Дай посмотреть, что сказано о ней в этом издании. Я должен узнать.
— Ладно, держи, — Форд снова протянул книгу.
Артур схватил ее и постарался унять дрожь в руках. Набрал номер соответствующей страницы. Экран замигал, на нем замельтешило, и показался искомый текст. Артур уставился на дисплей.
— Здесь нет статьи! — воскликнул он.
Форд заглянул ему через плечо.
— Есть. Посмотри внизу, как раз под «Эксцентрика Галамбитс, трехгрудая развратница с Эротикона-6».
Артур проследил, куда показывал палец Форда. Секунду он все никак не мог осознать прочитанного, потом взорвался.
— Что? Безвредная? Это все, что можно сказать? Безвредная! Одно слово!
Форд пожал плечами.
— В Галактике сто миллиардов звезд, а книга — только микропроцессор с ограниченной памятью. И, кроме того, никто ведь не знал о Земле большего.
— Ладно! Но, Бога ради, ты ведь собирался это подправить?
— Ну конечно, я ухитрился передать новую статью редактору. Само собою, тому пришлось ее немного урезать, но только с целью улучшения.
— И что теперь там сказано?
— Весьма вредоносная, — признался Форд, смущенно откашлявшись.
— Весьма вредоносная! — возопил Артур.
— Что это был за шум? — прошипел Форд.
— Это я ору! — прокричал Артур.
— Нет! Заткнись! Кажется, у нас неприятности.
— Это ты так думаешь!
За дверью явственно послышался топот марширующих ног.
— Дентрассисы? — прошептал Артур.
— Нет, это подкованные сталью башмаки, — ответил Форд.
Раздался звенящий стук в дверь.
— Так кто же это?
— Ну, если повезет, то всего-навсего вогоны пришли выбросить нас за борт.
— А если не повезет?
— Если не повезет… — зловеще произнес Форд. — Ведь капитан мог всерьез угрожать, что сначала прочтет нам что-нибудь из своих стихов…
Глава 7
1
Вогонская поэзия, бесспорно, третья по счету среди худших во Вселенной. Вторую из худших создали азготты Крайа. Когда их великий поэт Грантзос Плосколен устроил публичную декламацию своей поэмы «Ода комочку зеленой грязи, найденному в подмышке как-то утром в разгаре лета», четверо из слушателей погибли от внутренних кровотечений, а президент галактического Совета Продажных Искусств выжил только благодаря тому, что отгрыз себе ногу. Как сообщалось, Грантзос был «разочарован» тем, как приняли поэму. Он уже собирался приступить к чтению своего двенадцатитомного эпоса, озаглавленного «Мои любимые бульки при купании в ванной», когда его собственный кишечник, во имя спасения жизни и цивилизации, отчаянным усилием ринулся вверх по горлу поэта и вышиб ему мозги.
Самая отвратительная из поэзий погибла вместе со своим творцом, Полой Нэнси Миллстоун Дженнингс из Гринбриджа (Эссекс, Англия), во время разрушения планеты Земля.
2
Улыбка на лице Простетника Вогона Джелтса проявлялась очень медленно не для устрашения. Он просто припоминал нужную последовательность сокращений мускулов. В терапевтических целях он уже обрушил ужасный рев на пленников и теперь, когда почувствовал себя совершенно разрядившимся, был не прочь немного позверствовать.
Пленники сидели в специальных креслах для восхищения стихами — прочно пристегнутые. Вогоны не испытывали иллюзий относительно того, как воспринимается их поэзия. Ранние попытки сочинительства были частью их варварских претензий считаться хорошо развитой и культурной расой. Теперь они продолжали сочинять, движимые неукротимой кровожадностью.
Холодный пот покрывал лицо Форда, стекая по бровям и по электродам, закрепленным на висках. Электроды соединялись с целой батареей электронного оборудования: усилителями образности, модуляторами ритма, поглотителями аллитераций, фильтрами тавтологий. Все устройства были разработаны для улучшения переживания поэзии и гарантировали, что ни один оттенок поэтического замысла автора не будет упущен слушателем.
Артур Дент сидел и дрожал мелкой дрожью. Он понятия не имел, в чем сидит, но ему уже не нравилось все, чему предстояло произойти, и не верилось, что он может ошибаться в своих предчувствиях.
Вогон начал читать зловонный пассажик собственного изобретения.
— О, возбуждают до содомитского хрюканья… — произнес он. Судороги изломали тело Форда: услышанное было хуже того, к чему он приготовился.
— …меня сии позывы болезненные,
Как большая пчела бородавчатая,
— Ааааааффффф! — вырвалось у Форда Префекта, судорожно откидывавшего голову всякий раз, как его тело пронизывал заряд боли. Поодаль он смутно различал Артура, мечущегося в своем кресле с вывалившимся языком. Форд стиснул челюсти.
— Ищу, заклинаю тебя, — продолжал безжалостный вогон, — моя смолофонтанная роза…
Его голос подымался выше, в предчувствии волнующего свершения.
— Меня потряси до крика в судорогах и корчах,
О, я тебя, бородавчатоскользкую, крепко сожму, до синяков и чтоб хрустнула!
Вот увидишь!
— Нннннннииииийййййййяяяяяяяяяааааааааааааффффффффф! — прорыдал Форд Префект, и в последний раз судорожно скрючился, когда электроника, усиливая эффект заключительной строки, выдала ему в виски полный заряд. Форд безвольно обмяк.
Артур лежал с вывалившимся языком.
— А теперь, земляне… — проскрипел вогон (он не знал, что, в действительности Форд Префект был родом с небольшой планеты в окрестностях Бетельгейзе, а если бы и знал, то ему было бы плевать).
— Я предоставляю вам простой выбор! Либо вы умрете в вакууме космического пространства, либо… — он выдержал мелодраматическую паузу, — скажете, насколько, по-вашему, хороша моя поэма!
Вогон откинулся в громадном кожаном кресле, формой напоминавшем летучую мышь и наблюдал за пленниками. Он снова улыбнулся.
Дыхание свистело в груди Форда. Он покатал запекшийся язык по пересохшему рту и застонал.
Артур ясно произнес: «Правду сказать, мне очень понравилось». Форд изумленно повернулся к Артуру. Тот сделал попытку, мысль о которой просто не приходила Форду в голову.
Вогон озадаченно поднял брови, которые прикрыли его торчащий кверху нос, что было неплохо уже само по себе.
— Недурно… — проскрипел он в непритворном удивлении.
— О да, — продолжал Артур, — думаю, некоторые метафизические образы действительно были особенно эффектными.
Форд продолжал пялиться на товарища, медленно осознавая совершенно новую для себя идею. Как же таким образом можно найти путь к спасению?
— Хорошо, продолжайте же, — пригласил вогон.
— О… и э… интересны также ритмические решения, которые, пожалуй, создают контрапункт с… э… э… — Артур запутался.
Форд бросился ему на помощь, выпалив наугад: «…контрапункт с сюрреализмом скрытой метафоры…». И запутался сам, но Артур уже был наготове.
— …гуманности…
— Вогонности! — прошипел Форд.
— Ах, да, прошу прощения, вогонности сострадательной души поэта, Артур почувствовал прилив сил, как на финишной прямой, — которая выражается посредством строя строфы, сублимирующего и преодолевающего все это, приходя к основополагающей дихотомии противоположного, — голос Артура зазвучал триумфальным крещендо, — и личность переживает глубокое и живое просветление в… э… — и второе дыхание его покинуло. Форд поспешил нанести coup de grace, милосердно добив несчастного.
— В том, о чем была поэма! — прокричал он и прошептал краешком рта Артуру. — Отлично сработано, это было здорово.
Вогон внимательно рассматривал пленников. В какой-то момент его растравленная расовая гордость была тронута, но он решил, что нет: этого мало, к тому же слишком поздно. Голос вогона стал похож на звук, издаваемый нейлоновым чулком, который царапает когтями кот.
— Вы говорите, что я пишу стихи потому, что моя подлая, черствая, бессердечная натура в действительности скрывает желание быть любимым, — он сделал паузу, — верно?
Форд неуверенно улыбнулся.
— Ну, думаю, что да… Разве все мы, глубоко внутри, знаете ли…
Вогон встал.
— Ну нет, вы совершенно не правы. Я пишу стихи только для того, чтобы моя подлая, черствая, бессердечная натура потешилась. Я все равно намерен вышвырнуть вас с корабля. Охрана! Отвести пленников в третий воздушный шлюз и выбросить их.
— Что? — вскричал Форд.
Громадный молодой вогон подошел и выдернул их из привязных ремней огромными толстыми руками.
— Нас нельзя выбрасывать в космос! — вопил Форд. — Мы пытаемся написать книгу!
— Сопротивление бесполезно! — проревел в ответ охранник. Это было первым, чему его научили в Корпусе вогонской стражи.
Капитан глянул с отстраненным удивлением и отвернулся.
Артур дико озирался по сторонам.
— Я не хочу сейчас умирать! — орал он. — У меня не прошла головная боль! Я не хочу попасть на небеса с мигренью! Я все перепутаю и не получу удовольствия!
Охранник крепко схватил каждого из пленников за шею и, кланяясь спине своего капитана, выволок их, протестующих, с мостика. Стальная дверь закрылась, и капитан снова остался наедине с собой. Он что-то задумчиво бормотал, поглаживая кончиками пальцев тетрадь со стихами.
— Хмммм, «контрапункт с сюрреализмом скрытой метафоры»…
Поразмыслив мгновение, он закрыл тетрадь с мрачной улыбкой.
— Даже смерть для них слишком хороша.
3
В длинном стальном коридоре стояло эхо звуков бесплодной борьбы двух человекоподобных, крепко зажатых в жестких подмышках вогона.
— Это потрясающе! — брызгал слюной Артур. — Это отвратительно! Убирайся, скотина!
Вогонский охранник волок их дальше.
— Не беспокойся, я что-нибудь придумаю, — утешил Артура Форд, но в его голосе не было надежды.
— Сопротивление бесполезно! — ревел страж.
— Только больше так ничего не говори, — выдавил Форд, заикаясь в такт шагам вогона. — Как можно сохранять позитивный умственный настрой, слушая такие вещи?
— Господи, Боже ты мой! — жаловался Артур. — Ты толкуешь о позитивном умственном настрое, а ведь у тебя даже не разрушили сегодня родной планеты. Я проснулся сегодня утром и подумал, что приятно проведу день, отдохну, немного почитаю, вычешу собаку… Теперь всего четыре часа дня с небольшим, а я уже заброшен в инопланетный корабль в шести световых годах от дыма, оставшегося от Земли!
Он бессвязно залопотал и забулькал, когда вогон перехватил его покрепче.
— Ладно, только перестань паниковать!
— Кто тут говорит о панике? — огрызнулся Артур. — Это все еще простой культурный шок. Ты погоди, пока я освоюсь с положением и приду в себя. Это потом я запаникую.
— Артур, ты впадаешь в истерику. Замолчи. — Форд изо всех сил постарался сосредоточиться, но его отвлек охранник.
— Сопротивление бесполезно!
— И ты тоже заткнись!
— Сопротивление бесполезно!
— Ох, отдохни, — ответил Форд, вывернув шею так, чтобы глянуть в лицо тюремщика. Тут ему на ум пришла идея.
— Тебе все это действительно доставляет удовольствие? — огорошил он вогона вопросом.
Вогон остановился, как вкопанный. Выражение безмерного недоумения проступило у него на лице.
— Удовольствие? О чем ты?
— Я о том, дает ли это тебе всю полноту удовлетворения жизнью? Топать туда-сюда, орать, выбрасывать людей с корабля…
Вогон уставился в низкий стальной потолок с отвисшей челюстью и тесно сведенными бровями, которые едва друг друга не задавили. Наконец он ответил: «Ну, часы проходят хорошо…»
— Так и должно быть, — подбодрил вогона Форд.
Артур вывернул голову, чтобы увидеть его, и заинтриговано прошептал: «Форд, что ты затеваешь?»
— А, просто пытаюсь увидеть интересное в окружающем нас мире, понятно? — ответил Форд и снова обратился к вогону. — Так часы проходят замечательно?
Вогон опустил взгляд, в темных глубинах его ума натужно ворочались бесформенные мысли.
— Ага, вот ты сейчас сказал, а минуты, в самом деле, идут паршиво. Кроме… — вогон задумался опять, для чего ему снова понадобилось смотреть в потолок, — кроме тех, когда кричишь. Это мне очень нравится, — он наполнил легкие и заревел. — Сопротивление…
— Да, конечно, могу сказать, у тебя это получается прекрасно, поспешил прервать его Форд. И продолжал, медленно выговаривая слова, чтобы они успевали достичь цели. — Но, если почти все паршиво, то почему ты этим занимаешься? В чем причина: в женщинах, в принуждении, в махизмо? Или ты просто считаешь, что, поддаваясь тупой скуке, получаешь волнующие переживания?
Сбитый с толку Артур вертел головой, поглядывая то на одного, то на другого собеседника.
— Э… — отвечал страж, — э… э… я не знаю. Наверное, я из тех, что… по-настоящему. Моя тетя говорила, что стать охранником на звездолете — хорошая карьера для молодого вогона. Ну, да ты понимаешь: форма, портупея с кобурой, тупая скука…
Приняв задумчивый вид, Форд повернулся к Артуру.
— Вот так-то Артур. А ты ведь думал, что это тебе худо приходится.
Артур по-прежнему так думал. Если не считать неприятного происшествия с родной планетой, то вогонский охранник его почти задушил, и очень не хотелось быть выброшенным в космос.
А Форд настаивал.
— Постарайся и пойми его невзгоды. Вот несчастный малый, жизнь которого уходит на то, чтобы слоняться без дела, да сбрасывать людей со звездолетов.
— И кричать, — добавил охранник.
— И, само собою, кричать, — Форд снисходительно похлопал бородавчатую руку, сжимающую его шею. — И парень даже не понимает, почему это делает!
Артур согласился, что это очень печально, выразив свое мнение только слабым жестом, потому что для слов не хватало воздуха.
Глубоко смущенный страж пророкотал:
Крис Клив
— Хорошо. Теперь ты все расставил по местам так, как я и предполагал…
— Молодец, парень! — подбодрил его Форд.
Поджигатели
— Ладно, но что взамен?
— Ну, — вдохновенно, но медленно и разборчиво, отвечал Форд, конечно, перестань это делать! Скажи им, что больше не хочешь, — он чувствовал: следовало еще что-то добавить, но охранник уже погрузился в раздумья.
— Эээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээ… заговорил вогон. — Э-э, по-моему, это не так уж и здорово.
Разразился ужаснейший пожар, погубивший не только соседние кварталы, но и места весьма отдаленные, с небывалым шумом и яростью.
Надпись на монументе в память Большого Пожара[1] в Лондоне, северная сторона
Форд вдруг почувствовал, что шанс ускользает прочь.
— Погоди, это только для начала, чтобы ты начал понимать, есть еще многое, больше, чем ты понял…
Но в этот момент охранник перехватил пленников покрепче и вернулся к своему заданию: поволок пленников в шлюз. Вогон был заметно тронут.
— Не надо. Если вам все равно, я лучше затолкаю вас обоих в шлюз, и пойду еще немного покричу по делам.
Форду Префекту было вовсе не все равно.
— Ну, так давай… нет, послушай! — он заговорил уже не так разборчиво и не так убедительно как прежде.
— Аааааахххххххххххх, — вдруг без всякого выражения произнес Артур.
— Нет, погоди, — заторопился Форд, — я еще должен тебе рассказать о музыке, об искусстве и о многом другом! Ааааааххххххх!
— Сопротивление бесполезно! — проревел страж и добавил. — Знаешь, если я продержусь, меня скоро представят на Старшего Орущего Охранника. Есть не так уж много вакансий для охранников, не орущих и не вышвыривающих людей, так что лучше я останусь при своем деле, которое знаю.
Они как раз добрались до воздушного шлюза: крепкого и тяжелого стального люка большого диаметра, врезанного во внутреннюю обшивку корабля. Охранник переключил пульт, и люк плавно открылся.
— Все-таки спасибо за участие, — сказал вогон. — Пока.
Через люк он зашвырнул Форда с Артуром в небольшую камеру. Артур лежал, тяжело переводя дыхание, а Форд резко бросился назад и безрезультатно попытался остановить закрывающийся люк плечом.
— Нет, ты послушай, — кричал он охраннику, — есть целый мир, о котором ты ничего не знаешь… Как насчет этого?
В отчаянии Форд ухватился за первый обрывок культуры, пришедший в голову: промычал первые ноты из Пятой симфонии Бетховена.
— Да да да дам! Разве в тебе ничего не всколыхнулось?
— Нет, честное слово, нет. Но я повторю это своей тетушке, — ответил вогон.
Сказал ли он еще что-нибудь, услышать было нельзя. Люк накрепко закрылся и все звуки, за исключением отдаленного гула корабельных двигателей, исчезли.
Пленники находились в отполированной до блеска цилиндрической трубе примерно шести футов диаметром и десяти футов длинной.
Форд, обмирая, осмотрелся. Произнес: «А парнишка-то с неплохими задатками». И сполз по изогнутой стене.
Артур неподвижно лежал на дне трубы в том месте, куда упал. Он не глядел вверх. Он лежал, пытаясь отдышаться.
— Теперь мы попались, правда?
— Да, — ответил Форд, — попались.
— Ты что-нибудь придумываешь? Кажется, ты говорил, будто собираешься что-нибудь придумать. Может быть, ты что-нибудь придумал, а я и не заметил?
— Ну да, я придумал.
Артур ожидающе посмотрел на Форда.
— Но, к сожалению, это не очень подействовало на существо по ту стороны этого герметичного люка, — Форд пнул люк, через который их втолкнули.
— Но мысль действительно была хорошей?
— О да, замысел был очень хорош.
— В чем он состоял?
— Ну, я не успел проработать детали. Имеет ли это сейчас большое значение?
— Так… э… а что произойдет дальше?
— А… э… ну, второй люк автоматически откроется на несколько секунд. Нас выстрелит в глубокий космос и, я ожидаю, что мы задохнемся. Конечно, если сделать глубокий вдох, то можно продержаться до тридцати секунд… — ответил Форд. Он сцепил руки за головой, приподнял брови и запел старый бетельгейзианский боевой гимн. Внезапно он показался Артуру очень чужим.
— Вот, значит, как, — сказал Артур. — Мы умрем.
— Да, исключая… Нет! Погоди минутку! — вскричал Форд, внезапно бросившись к чему-то вне артурова поля зрения.
— Что это за выключатель?!
— Что, где?! — завопил, поворачиваясь, Артур.
— Нет, я всего только обманулся, — сказал Форд. — Мы все равно умрем.
Он снова сполз по стене на пол и подхватил мелодию с того места, где ее оставил.
— Знаешь, в такие минуты, как сейчас, когда я заперт в вогонском шлюзе с человеком с Бетельгейзе перед лицом смерти от удушья в глубоком вакууме, я действительно жалею, что не слушал, о чем в дни моей юности мне говорила матушка, — сказал Артур.
— Почему? Что же она тебе говорила?
— Не знаю, я не слушал.
— А, — Форд продолжил напевать.
— Это ужасно, — думал Артур. — Колонны Нельсона нет, Макдональдса нет. Все, что осталось: я и слова «весьма вредоносная». В любую секунду останется только «весьма вредоносная». А вчера казалось, что на планете все в полном порядке.
Зажужжал мотор.
Легкий свист превратился в оглушительный рев рвущегося наружу воздуха, когда внешний люк открылся в пустую черноту, усыпанную крошечными невозможно яркими точками света. Форд с Артуром вылетели во внешнее пространство, как пробка из игрушечного ружья.
Глава 8
1
Путеводитель «Автостопом по Млечному пути» — совершенно замечательная книга. В течение многих лет она много раз уточнялась и перерабатывалась разными редакторами. Бесчисленные путешественники и исследователи внесли в нее свой вклад.
Предисловие к путеводителю начинается примерно так:
«Космос — большой. По-настоящему большой. Вы просто не поверите, до чего он потрясающе, невообразимо, головокружительно большой. Пожалуй, вы можете считать, будто вам далеко добираться до аптеки, но это сущие пустяки для космоса. Послушайте…» — и так далее.
(Чуть далее стиль книги становится не таким выспренным, и заходит речь о вещах, которые действительно полезно знать. Например, о том, что сказочно прекрасная планета Бетселамин в настоящее время очень озабочена возрастанием эрозии, наносимой десятью миллиардами туристов, ежегодно посещающих планету. Эрозия — это разница между весом того, что вы съедаете во время пребывания на планете, и того, что вами выделяется. Поскольку перед отлетом с Бетселамина эта разница будет удалена с вашего тела хирургическим путем, жизненно важно брать справку при каждом посещении туалета.)
Справедливости ради нужно сказать, что перед лицом абсолютной необъятности межзвездных расстояний терпели неудачу умы лучшие, чем автор предисловия к Путеводителю. Некоторые из них предлагали читателям представить себе арахис в Ридинге и лесной орешек в Йоганнесбурге и тому подобные головокружительные сравнения.
Простая истина заключается в том, что межзвездные расстояния не помещаются в воображение человека.
Даже свет, который движется так быстро, что большинству рас понадобились тысячелетия на осознание самого факта его движения, даже свет тратит время на путешествия между звездами. Ему нужно восемь минут на прогулку между звездой Солнце и местом, где обыкновенно бывала планета Земля, — и еще четыре года, чтобы появиться у ближайшего звездного соседа Солнца, Альфы Проксима.
Чтобы свет достиг противоположного края Галактики, например Дамограна, нужно еще больше времени: пятьсот тысяч лет.
Рекорд по прохождению этого расстояния автостопом составляет пять лет, но не рассчитывайте много увидеть, путешествуя в таком темпе.
Путеводитель «Автостопом по Млечному пути» говорит, что, набрав полные легкие воздуха, можно выжить в абсолютном вакууме космоса около тридцати секунд. Однако он идет дальше и сообщает, что в силу умопомрачительных размеров космоса существует шанс быть подобранным другим звездолетом до истечения тридцатисекундного срока. Его вероятность — один к двум в степени двести шестьдесят семь тысяч семьсот девять.
ВЕСНА
По совершенно поразительному совпадению это еще и телефонный номер ислингтонской квартиры, куда на очень хорошую вечеринку однажды пришел Артур. Он встретил там очень симпатичную девушку, правда, потерпел полное поражение, пытаясь составить ей компанию: девушку увел незваный гость.
Дорогой Усама, тебя разыскивают живого или мертвого, чтобы прекратился террор. Не знаю, что и сказать на это, то есть рок-н-ролл ведь не прекратился, когда Элвис умер на унитазе, наоборот, разошелся еще хуже. После него сразу появились Санни и Шер и «Дексиз миднайт раннерз». К ним я еще вернусь. Я хочу сказать, иногда начать легче, чем кончить. Наверно, ты тоже об этом думал, да?
Хотя планету Земля, квартиру в Ислингтоне и телефон уничтожили, приятно сознавать, что их память в некотором смысле была почтена следующим фактом: на двадцать девятой секунде Форда с Артуром спасли.
За твою голову дают двадцать пять миллионов долларов награды, но насчет меня ты не беспокойся, Усама. Я не располагаю никакой информацией, на основании которой тебя могли бы захватить или арестовать. Я не располагаю информацией, и точка, баста. Я из тех, кого ты зовешь неверными, а мой муж называл рабочим классом. Это, знаешь ли, не одно и то же. Но вдруг, скажем, я тебя все-таки где-нибудь замечу. Допустим, ты будешь ехать на «ниссане-примера» в сторону Шордича, и я доложу куда надо. По правде говоря, я и не знаю, куда девать двадцать пять миллионов долларов. Да мне и не на кого их потратить, раз ты взорвал моего мужа и сына.
Глава 9
Вот что я имею в виду, понимаешь. Мне не нужны двадцать пять миллионов долларов, Усама, я только хочу, чтоб ты утихомирился. И РАЗВЕ Я ОДНА? Я хочу, чтобы я была последней матерью в мире, которой пришлось написать тебе такое письмо. Которой пришлось написать тебе про своего погибшего сына.
1
Насчет писанины. Последнее, что я написала, — это прочерк в бланке для заявления на государственное пособие, где надо было поставить имя супруга или партнера. Так что видишь, делаю что могу, но ты уж не обессудь, потому что какой из меня писатель. Я тебе напишу, какая осталась пустота, когда ты забрал моего мальчика. Я тебе напишу, чтобы ты заглянул в мою пустую жизнь и увидел, что мальчик на самом деле оставляет после себя дыру в форме себя, когда уходит. Я хочу, чтобы ты чувствовал эту дыру у себя в сердце, гладил ее руками и резал пальцы об ее острые края. Я мать, Усама, я только хочу, чтобы ты полюбил моего сына. Что может быть естественнее?
Компьютер тревожно забормотал, заметив, что воздушный шлюз сам собою открылся и без видимой причины закрылся.
Я знаю, ты можешь полюбить моего сына. В «Сан» говорят, что ты ЗЛОБНОЕ ЧУДОВИЩЕ, но я не верю в зло, я знаю, что для ссоры нужны двое. Я знаю, тебя довели лидеры западного империализма. Ладно, им я тоже напишу.
Неудивительно: госпожу Причинность никто не приглашал.
А насчет тебя, то ты бы тут же перестал разбрасывать бомбы, если бы я смогла сделать так, чтобы ты хоть на миг увидел моего сына всем своим сердцем. Я знаю, тогда ты перестал бы заставлять мальчиков делать дыры в мире. Тебе стало бы слишком грустно. Так что я постараюсь рассказать как можно лучше, Усама, как только смогу. Наверно, ты понимаешь, что мне это дается не так уж просто, но я надеюсь, что письмо все-таки до тебя дойдет. Надеюсь, оно дойдет до тебя раньше, чем американцы, иначе мне придется пожалеть, что я вообще с этим связалась, правда?
В Галактике просто появилась дыра. Она существовала в точности никакую долю секунды, была никакую долю дюйма шириной, но простиралась на миллионы световых лет в длину.
Когда дыра закрылась, оттуда выпало множество шутовских колпаков из бумаги и праздничных воздушных шариков, медленно поплывших через вселенную. Еще оттуда выпала группа семерых рыночных аналитиков по три фута ростом каждый, которые умерли — частично от удушья, частично от изумления.
Одним словом, Усама, если я хочу показать тебе моего мальчика, мне придется начать с того, где он жил и где еще живу я. Я живу в Лондоне, в Англии, и я согласна с тобой, что во многих смыслах это паршивое место, но я здесь родилась, так что ничего не попишешь. Снаружи Лондон кажется богатым, но в большинстве своем мы здесь очень бедные. Я видела запись, Усама, где ты говоришь, что Запад разлагается. Может, ты имел в виду Вест-Энд, запад Лондона? Мы не все такие. Лондон — это улыбающийся лгун, у него очень красивые передние зубы, но изо рта у него воняет, потому что задние зубы сгнили.
Выпали двести тридцать девять тысяч недожаренных яичниц, материализовавшись в виде целой горы среди пораженных голодом земель Пофрила, что в системе Пансела.
Моя семья никогда не была нищей, мы сводили концы с концами, тут, знаешь ли, есть разница. Мы были респектабельными людьми, старались производить приличное впечатление, но это давалось с трудом, могу тебе сказать. Мы не были ни красивыми передними зубами, ни гнилыми задними, и нас таких миллионы. Средний класс наделал про нас веб-сайтов. Если тебе интересно, ты на минутку положи свой «Калашников» и набери в «Гугле» «реальные пацаны» или «рэперы». Как я сказала, нас миллионы, но теперь нас, конечно, намного меньше, чем было. Я очень по ним скучаю, особенно по мужу и сыну.
Крупное пофрильское племя целиком вымерло от голода, — за исключением одного человека, который скончался от отравления холестеролом несколькими неделями позже.
Мы с мужем и сыном жили на Барнет-Гроув, это улица, которая идет от Бетнал-Грин до Хаггерстона. На Барнет-гроув есть дома двух типов. Первые — это очень дорогие старинные дома с террасами. У агентов по недвижимости они называются «Жемчужины георгианской архитектуры, легко преображаемые в полностью обставленные роскошные квартиры неподалеку от престижного цветочного рынка на Коламбия-роуд, откуда легко добираться до лондонского Сити». Вторые — это такие дома, как у нас. Это грязно-кирпичные многоквартирные высотки, пропахшие внутри жареной картошкой. Все квартиры во всех высотках одинаковые, только входные двери разболтаны, потому что пинками их открывали так же часто, как и руками. Наши высотки построены в пятидесятых. Их построили в пустых местах, которые остались там, где Адольф Гитлер разбомбил жемчужины георгианской архитектуры.
Никакая доля секунды, в течение которой существовала дыра, отозвалась во времени (как впереди, так и позади) самым невероятным образом. Где-то в предалеком прошлом она серьезно повредила группу атомов, дрейфовавших в пустой стерильности космоса, и заставила их слипнуться вместе, образовав самые маловероятные из чрезвычайно необычных узоров. Эти узоры быстро научились сами себя копировать, проявив одну из сторон своей необычности, и стали причинять крупные неприятности каждой из планет, куда их заносило. Так во Вселенной появилась жизнь.
Пять разъяренных Голфстримов событий закружились в порочных штормах беспричинности и изрыгнули тротуар.
Адольф Гитлер был последним человеком, который ненавидел Лондон так же сильно, как ты. «Сан» называет его САМЫМ СТРАШНЫМ ЗЛОДЕЕМ В ИСТОРИИ, и он проделал дыру в Барнет-Гроув, в которой построили нашу высотку. Наверно, это благодаря ему мы смогли позволить себе поселиться «неподалеку от престижного цветочного рынка на Коламбия-роуд», так что, может быть, Адольф Гитлер в конце концов был не так уж и плох.
На тротуаре лежали Форд Префект с Артуром Дентом, хватавших ртами воздух, как полузадохшиеся рыбы.
Как я сказала, наша квартира находилась в одной из этих высоток. Это была маленькая квартирка, где было слышно, как наверху развлекаются соседи. Сначала они вздыхали очень тихо, а потом все громче и громче, аах, аах, господи, ААХ, а потом можно было все уши себе прослушать и так и не понять, чем они там занимались, любовью или убийствами. Моего мужа они бесили, но у нас, по крайней мере, было тепло и чисто, и квартира была наша. Это была бывшая муниципальная квартира, то есть она принадлежала нам. То есть нам не нужно было надрываться, чтобы выплачивать арендную плату. Мы надрывались, чтобы каждый месяц выплачивать по ипотеке, а это не то же самое, и это не то же самое называется ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ.
— Вот, пожалуйста. Я же тебе говорил, что кое-что придумал, задыхаясь, выдавил Форд, хватаясь пальцами за тротуар, проносящийся через Третью сферу Неведомого.
— О, конечно, конечно, — отвечал Артур.
Я не работала, я смотрела за нашим мальчиком. Зарплаты моего мужа хватало, чтобы выплачивать за квартиру, но сверх того оставалось немного, так что к концу месяца все становилось каким-то неуверенным. Мой муж работал в полиции, и не каким-то там патрульным, он был в отряде по обезвреживанию взрывных устройств. Может, Усама, ты думаешь, что за обезвреживание взрывных устройств должны были бы платить получше, но ты ошибаешься, если не принимаешь в расчет ставки на лошадей и собак, и на петушиные бои в задней комнате «Головы Нельсона», и пари, выпадет ли снег на Рождество. Мой муж был из тех, кто ставит на что угодно, и слава богу, что с бомбами он справлялся лучше, чем со ставкой на 11.31 в «Донкастере». Когда нам нечем было платить по счетам, у меня, бывало, зубы стучали от страха перед судебными приставами, Усама. Каждый раз, когда мне удавалось сэкономить пятерку на хозяйственных деньгах, я засовывала ее под ковер, на случай, если муж когда-нибудь все продует и нас со скандалом выставят из квартиры. Под ковром никогда не накапливалось больше месячной выплаты по процентам за ипотеку, так что до улицы нам всегда оставалось меньше тридцати одного дня или двадцати восьми дней, если бы мой муж продулся в феврале, как обязательно и получилось бы по закону подлости. Но я не могла ругать его за маленькие ставки, потому что ему нужно было как-то расслабиться, и то, что он делал, было не хуже, чем то, что делала я, Усама, а что делала я, я тебе сейчас расскажу.
— Моя блестящая идея состояла в том, чтобы найти пролетающий мимо космический корабль и чтобы он нас подобрал, — объяснил ему Форд.
Когда ты в отряде по обезвреживанию взрывных устройств, тебя могут вызвать на работу в любое время дня и ночи, и у моего мужа такое часто случалось. Если его вызывали вечером, то мы в это время сидели перед телевизором. Мы много не разговаривали. Просто сидели с тарелками на коленях, ели куриные котлеты по-киевски. Фирмы «Финдус», более-менее нормальные, он всегда их любил.
Настоящая вселенная болезненно изогнулась, отстраняясь от них. Какие-то притворщики, похожие на горных козлов, бесшумно порхали рядом. Первичный свет взорвался, разбросав пространство-время, как объедки на пикнике. Время расцвело, материя напрочь усохла. Самое большое из простых чисел тихонько вжалось в угол и скрылось навсегда.
— Ох, оставь, — простонал Артур, — шансы против просто астрономические.
Во всяком случае, у нас работал телевизор, и мы наверняка смотрели «Топ гир». Муж хорошо разбирался в машинах. Мы никогда не могли позволить себе новую машину, но муж умел выбрать подержанную, но хорошую. В основном у нас были «Воксхолл Астры», они нас никогда не подводили. Понимаешь, полиция распродавала свои старые машины. Их перекрашивали, но при подходящем освещении из-под краски всегда проступало слово «полиция». Мне кажется, Усама, вещь не может поменять своей природы.
— Не пренебрегай ими, они сработали.
В общем, мы смотрели «Топ гир», и звонил телефон, и муж ставил тарелку на диван и брал трубку в соседней комнате. Он ничего не рассказывал мне про свою работу, но когда он возвращался в гостиную, был один способ точно сказать, серьезное это дело или так. У них всегда знали, когда настоящая бомба, а когда, скорее всего, ложная тревога. Если это была ложная тревога, муж садился обратно на диван и доедал котлету перед уходом. У него уходило на это не больше тридцати секунд, но он никогда ее не доедал, если дело было серьезное. Когда дело было серьезное, он просто брал куртку и уходил.
— В каком корабле мы оказались? — спросил Артур, а кусочек вечности зевал прямо ему в лицо.
— Не знаю, я еще не открывал глаза.
Когда дело было серьезное, обычно я не ложилась спать до его возвращения. Наш сын уже спал, так что я могла отвлечься только с телевизором. Разумеется, он меня совершенно не отвлекал. После «Топ гир» начинался «Холби-Сити»,
[2] а потом новости. Во время «Холби-сити» начинаешь нервничать из-за смерти и пожаров от фритюрниц, а во время новостей начинаешь нервничать из-за жизни и денег, так что они вместе могли довести тебя до ручки и оставить с мыслью, зачем вообще надо было морочиться и оплачивать лицензию. Но я не могла выключить телевизор на случай, если что-нибудь произойдет и выйдет экстренный выпуск новостей.
— Я тоже.
Вселенная прыгнула, заморозилась, задрожала и вывихнулась в нескольких неожиданных направлениях.
Так что я сидела, Усама, смотрела телик и надеялась, что там будет обычная скука. Когда у тебя муж обезвреживает взрывные устройства, тебе хочется, чтобы в мире все время была обычная скука. Чтобы ничего не происходило. Уж поверь мне, появляется желание, чтобы миром правили Ричард и Джуди.
[3] Ночью я всегда смотрела Би-би-си. Я никогда не смотрела другие каналы, потому что терпеть не могу рекламу. Женщина с красивыми волосами рассказывает про тот или другой шампунь, что от него волосы перестают сечься. Из-за этого у меня появлялось странное чувство, пока я дожидалась, не взорвется ли мой муж. На самом деле из-за этого мне было довольно погано.
Артур с Фордом открыли глаза и, в сильном замешательстве, огляделись.
В наше время, Усама, в Лондоне полно бомб, потому что если ты хочешь обратиться к народу, то добраться до Ричарда и Джуди тебе будет трудновато, — конечно, проще напихать в спортивную сумку старых гвоздей и болтов. В наше время половина всех несчастных одиноких подонков делает бомбы, Усама. Надеюсь, ты собой гордишься. Полиция каждую неделю обезвреживает четыре или пять бомб, а еще одна-две взрываются и проделывают дыры в людях, и в половине случаев дыры получают именно полицейские. В новостях про это больше не показывают, потому что тогда люди посходили бы с ума. Я мало что понимаю в цифрах, Усама, но один раз поздно ночью я думала, какова вероятность, что мой муж однажды подорвется, и с тех пор я сама начала сходить с ума. Вероятность почти стопроцентная, клянусь, даже «Лэдброукс»
[4] не стала бы принимать твою ставку.
— Боже милостивый, — вымолвил Артур, — это выглядит совсем как южное побережье Англии.
— Черт, — ответил Форд, — рад слышать, что ты это сказал.
Иногда уже успевало взойти солнце, когда возвращался мой муж. По телевизору шла утренняя программа, и какая-нибудь девица рассказывала про погоду или индекс Доу-Джонса. Если тебе интересно знать мое мнение, все это довольно бессмысленно. То есть, если хочешь узнать погоду, посмотри в окно, а что касается Доу-Джонса, ну, хочешь — смотри в окно, хочешь — не смотри. Можно делать что угодно, потому что все равно ни так, ни этак ничего нельзя сделать с Доу-Джонсом. Это я к тому, что мне всегда плевать было и на то и на другое. Я только хотела, чтобы муж вернулся домой целым и невредимым.
— Почему?
— Думал, что схожу с ума.
Когда он в конце концов приходил домой, у меня такая тяжесть падала с души. Он почти не разговаривал, потому что очень уставал. Я спрашивала его: ну, как прошло? А он смотрел на меня и говорил: я же здесь, верно? Мой муж был тем, кого в «Сан» назвали бы ТИХИМ ГЕРОЕМ. Забавно, что ШУМНЫХ среди них нет, наверно, это было бы не очень по-британски. В общем, муж выпивал стаканчик «Знаменитой куропатки»
[5] и ложился спать не раздеваясь и не почистив зубы, потому что он был ТИХИМ и к тому же иногда ему просто все было до лампочки, и кто его может упрекнуть? Когда он спокойно засыпал, я уходила взглянуть на нашего мальчика.
— А может быть и сходишь. Может быть, тебе только показалось, будто я так сказал.
У нашего сына была своя комната, и мы до ужаса этим гордились. Муж сделал ему кровать в виде самосвала Боба-строителя, а я сшила занавески, и мы вместе ее покрасили. Ночью в комнате сына пахло мальчиком. Мальчик хорошо пахнет, смесью ангела и тигра. Сын спал на боку и сосал лапу Мистера Кролика. Я сама сшила Мистера Кролика, он был фиолетовый с зелеными ушами. Он везде ходил с моим мальчиком. Иначе была беда. Мой мальчик лежал так спокойно, умилительно было смотреть, как он спит, такой мирный, с прелестными рыжими волосами, освещенными восходящим солнцем сквозь занавески. Из-за занавесок свет казался розовым. Они оба, он и Мистер Кролик, очень тихо спали в розовом свете. Иногда мальчик спал так тихо, что я проверяла, дышит ли он. Я приближала лицо к его лицу и слегка дула ему на щеку. Он сопел, хмурился и чуть-чуть ворочался, а потом опять становился тихим и спокойным. Я улыбалась и на цыпочках выходила из его комнаты и очень тихо закрывала дверь.
Мистер Кролик выжил. Он все еще у меня. Его зеленые уши почернели от крови, и одной лапы не хватает.
Форд поразмыслил над услышанным и спросил.
Теперь, когда я рассказала тебе про своего мальчика, Усама, я, наверно, должна рассказать еще кое-что про его маму, чтобы ты не подумал, что я была какая-то святая, которая только тем и занималась, что шила плюшевые игрушки и ждала своего мужа. Жалко, что я не святая, потому что этого заслуживал мой мальчик, но он получил не это. Я не была ни идеальной женой, ни идеальной матерью, на самом деле я не была даже обычной, я была той, которую в «Сан» назвали бы ГРЯЗНОЙ ИЗМЕННИЦЕЙ.
— Ну так ты сказал или нет?