Конечно, было бы! Им всем хотелось хоть в двух словах обсудить проблему. И всем становилось спокойнее. Слышите, какие слова утешения изрекает наша Главная. Вся ее рабочая жизнь казалась богохульной литургией утешения и отпущения грехов. И насколько легче было как дарить, так и принимать лицемерное сострадание, чем едкую горечь правды. Она могла представить себе, какое недоумение и чувство обиды вызвало бы в них ее личное кредо:

– Вот так, – вздохнула Сара.

– Странно! Вот уж никогда бы не подумал, – покачал он головой. – Такая красивая девушка!

«Мне нечего предложить вам. Нечем помочь. Мы все одиноки, все, от момента рождения до самой смерти. Наше прошлое есть наше настоящее и наше будущее. Нам приходится жить с самими собой все отпущенное нам время. Если вы ищете спасения, обратитесь к себе. Больше обращаться некуда».

– Вот и мне странно, – фыркнула Сара, выпустив изо рта струю дыма, и поднесла к губам бокал. – Стыд и позор, скажу я вам! К тому же и за комнату я заплатила вперед, и все такое…

– Вот как? – протянул Фредди и опять украдкой покосился на часы. Было без десяти час.

– Вот так! – передразнила Сара. – О Боже! – уныло вздохнула она и сделала большой глоток. – Что меня больше всего бесит, так это то, что проклятая комната пропадает. А за нее ведь заплачено!

Она посидела еще несколько минут, потом тихонько вышла из комнаты. Дэйкерс слегка улыбнулась ей на прощанье. В коридоре она увидела, как сестра Брамфетт и мистер Кортни-Бриггз выходят из палаты его пациента. Сестра Брамфетт засуетилась.

– А где эта самая комната? – рассеянно спросил Фредди.

— Простите, мисс Тейлор. Я не знала, что вы в отделении.

– На Двадцать первой.

– Вот как? – удивился он.

Брамфетт всегда обращалась к ней официально. Они могли провести вместе целый выходной день, катаясь на машине или играя в гольф; могли с привычным и утомительным постоянством давно женатой пары посещать лондонские театры раз в месяц; могли, неизменно скучая, вместе пить чай рано утром или горячее молоко поздно вечером. Но в больнице Брамфетт всегда называла ее «мисс Тейлор». Она заметила устремленный на нее проницательный взгляд.

– Вот так.

– Так это ж неподалеку!

– Практически за углом, – сказала Сара и задумчиво положила ногу на ногу.

— Вы уже видели нового сыщика, из Скотленд-Ярда?

– Мне нужно занести кое-что на угол Двадцать четвертой и Третьей, – сообщил Фредди, немного помявшись.

— Лишь мельком. Я должна с ним встретиться, как только вернусь к себе.

– Вот как?

– Да. Но после этого я буду свободен как ветер, – продолжал он. – Если мне придет охота провести с тобой часок, – помялся он, – сколько это будет стоить?

— Собственно говоря, я его знаю, — сказал мистер Кортни-Бриггз, — не так чтобы очень хорошо, но мы знакомы. Он умен и рассудителен, вы сами это увидите. У него замечательная репутация. Говорят, он работает очень быстро. На мой взгляд, это важное качество. В больнице и так нарушен нормальный распорядок. Полагаю, он захочет поговорить и со мной, но ему придется подождать. Скажите ему, пожалуйста, что я загляну в Дом Найтингейла, когда закончу обход, хорошо?

– Ну… ты ведь понимаешь, я уже уплатила за комнату.

– Да, да, так сколько? Сколько ты за нее заплатила?

— Скажу, если он спросит, — спокойно ответила мисс Тейлор. И повернулась к сестре Брамфетт.

– Двенадцать долларов.

— Дэйкерс сейчас успокоилась, но, думаю, было бы лучше, если б ей не докучали посетители. Может, ей удастся немного поспать. Я пришлю ей несколько журналов и свежие цветы. Когда доктор Спеллинг должен посмотреть ее?

– Вот как?

– Вот так!

— Он сказал, что зайдет перед обедом, мэм.

– А ты сколько стоишь?

– Я? Двадцать пять.

— Будьте добры, попросите его переговорить со мной. Я буду в больнице весь день.

– Вот как?

– Вот так, – фыркнула Сара.

— Наверно, этот сыщик из Скотленд-Ярда захочет поговорить и со мной тоже, — сказала сестра Брамфетт. — Надеюсь, он не отнимет слишком много времени. У меня очень тяжелая палата.

– Стало быть, все вместе тридцать восемь долларов? – уточнил Фредди.

Мисс Тейлор надеялась, что Брам не будет чересчур несговорчивой. Жаль, если она считает, что можно обращаться со старшим инспектором столичной полиции так, будто имеет дело с ершистым больничным хирургом. Мистер Кортни-Бриггз будет, несомненно, как всегда, высокомерен, но она чувствовала, что инспектор Далглиш сможет с ним справиться.

– Тридцать семь, – поправила Сара.

– Двенадцать и двадцать пять… – повторил Фредди, поднял глаза к потолку и пошевелил губами. – Верно, тридцать семь.

Что ж, неплохо.

Они дошли до входной двери вместе. Мысли мисс Тейлор были уже заняты новыми проблемами. Надо будет что-нибудь сделать для матери Дэйкерс. Пройдет еще несколько лет, прежде чем девочка получит квалификацию фельдшера. А до тех пор ее необходимо освободить от постоянного беспокойства о матери. Наверно, есть смысл поговорить с Реймондом Гроутом. Может быть, в больнице есть какая-нибудь канцелярская работа, которая ей подойдет. Но будет ли это справедливо? Нельзя поддаваться своему стремлению помочь кому-то за счет другого. Как ни трудно было комплектовать штаты в медицинских учреждениях Лондона, Гроут всегда легко находил людей для канцелярской работы. Он был вправе ожидать от работника полной отдачи, а на это не всегда способны многочисленные миссис Дэйкерс, задавленные не только жизненными неудачами, но и, в равной степени, собственной неполноценностью. Она решила, что должна позвонить этой женщине, а также родителям других учениц. Очень важно сейчас перевести куда-то девушек из Дома Найтингейла. Учебную программу прерывать нельзя: она и так слишком насыщенна. Надо бы договориться с директором общежития, чтоб они могли ночевать в сестринском корпусе — там найдется достаточно места, потому что многие сестры сейчас лежат в лазарете, — а днем они могли бы приходить туда для занятий в библиотеке или в аудитории. А потом надо будет посовещаться с вице-председателем административного комитета, как-то уладить все с представителями прессы, помочь следствию и еще обсудить организацию похорон. Но прежде всего — и это самое важное — она должна поговорить с инспектором Далглишем.

– Да уж, в самую точку попал. Многие девушки берут куда дороже.

Глава четвертая

– Вот как? – удивился Фредди.

Вопросы и ответы

– Вот так! – подмигнула Сара.

– Ладно. Послушай, может, прогуляемся вместе до Двадцать четвертой улицы, а? Проводишь меня, я занесу, что мне нужно, а потом отправимся к тебе? Идет?

– Звучит неплохо, – хмыкнула Сара.

I

– Значит, идет?

Комнаты Главной и старших сестер находились на четвертом этаже Дома Найтингейла. Дойдя до верхней площадки лестницы, Далглиш увидел, что юго-западное крыло отделено деревянной перегородкой, покрашенной белой краской; в ней была дверь (слишком маленькая и хлипкая по сравнению с высоким потолком и обшитыми дубом панелями стен) с табличкой «Квартира главной сестры». Сбоку был звонок, но прежде чем нажать кнопку, Далглиш бегло осмотрел коридор. Такой же, как на третьем этаже, только красный ковер на полу, несмотря на поблекший и потертый вид, создавал иллюзию комфорта.

– Идет.

Фредди заплатил за выпивку, и они вместе направились на Двадцать четвертую улицу. Сара осталась ждать внизу, а он опять, кряхтя, преодолел пять лестничных пролетов до квартиры Бенни Нэпкинса. Дома по-прежнему никого не было. Тяжело дыша и отдуваясь, Фредди спустился вниз. Прислонившись к двери, Сара невозмутимо курила.

Далглиш бесшумно двигался от двери к двери. На каждой имелась медная пластинка с окошком, в которое была вставлена написанная от руки именная карточка.

– Все? – поинтересовалась она. – Свободен?

– Нет. Никого нет дома, – пропыхтел он.

Он увидел, что сестра Брамфетт занимала комнату, непосредственно примыкающую к квартире главной сестры. Потом шла ванная комната, разделенная на три крохотные кабинки, в каждой из которых имелась своя ванна и туалет. На соседней двери значилось имя сестры Гиринг, а следующие две комнаты были незаняты. Комната сестры Ролф была в северном конце коридора, рядом с кухней и подсобкой. Хотя Далглиш не имел разрешения входить в спальни, он попробовал повернуть ручки на каждой двери. Как он и ожидал, они были заперты.

– Ну так что за беда? – удивилась она. – Попозже занесешь, верно?

Не прошло и нескольких секунд, как на его звонок главная сестра сама открыла дверь, и он проследовал за ней в гостиную. Размеры и великолепие гостиной поразили его. Она занимала всю юго-западную башню: громадная восьмиугольная комната с белыми стенами, потолок, украшенный звездным узором в золотых и бледно-голубых тонах, и два огромных окна с видом на здание больницы. Одна стена от пола до потолка была уставлена белыми книжными шкафами. Далглиш удержался от дерзости как бы невзначай подойти к ним в надежде составить мнение о характере мисс Тейлор по ее литературным вкусам. Но с того места, где он стоял, было видно, что здесь нет ни учебников, ни переплетенных деловых отчетов, ни завалившихся к стенке папок скоросшивателей. Это была жилая комната, а не рабочий кабинет.

– Ладно, – кивнул он. – Я ведь честно пытался, разве нет?

В камине горел огонь, еще потрескивали недавно зажженные поленья. Но в холодном неподвижном воздухе комнаты пока не чувствовалось изменений. На главной сестре поверх серого платья была надета короткая алая пелерина. Она сняла свой форменный головной убор; огромное кольцо золотистых волос тяжелым грузом спускалось на хрупкую бледную шею.

– Конечно, конечно. А теперь почему бы тебе не заняться мной?

Ей повезло родиться, подумал Далглиш, в эпоху, когда можно по достоинству оценить особенности ее внешности и фигуры, которыми она целиком обязана природному строению костей, а не тонкостям женских ухищрений. Сто лет тому назад ее назвали бы некрасивой, даже безобразной. Но сейчас большинство мужчин нашли бы ее интересной, а некоторые назвали бы даже красивой. В глазах Далглиша она была одной из красивейших женщин, которых он когда-либо видел.

– И верно! – обрадовался Фредди.

Взявшись за руки, они повернули за угол. Не прошло и десяти минут, как возле дома остановилось такси и Бенни Нэпкинс, открыв дверь, помог выбраться Жанетт Кей. Он подобрал ее возле Транс-Люкс на Восемьдесят пятой улице. Жанетт страшно спешила. По пятому каналу вот-вот должно было начаться ее любимое шоу с Барбарой Стенвик и Стерлингом Хейденом, и она ужасно боялась опоздать.

Точно посередине между тремя окнами стоял прочный дубовый стол, а на нем большой черно-белый телескоп. Далглиш видел, что телескоп не просто любительская игрушка, а дорогой и сложный прибор. Он занимал центральное место в комнате. Мисс Тейлор заметила его взгляд.

— Вы интересуетесь астрономией? — спросила она.

* * *

— Не очень.

Придурок упрямо отказывался снять с головы чулок.

— «Le silence eternel de ces espaces infinis m\'affraie»?[9] — сказала она с улыбкой.

— Скорее сковывает, чем страшит. Возможно, здесь говорит мое самолюбие. Мне не интересно то, чего я не только не понимаю, но и не надеюсь когда-либо понять.

– Но ведь это же маска, – втолковывал ему лейтенант Боццарис, – а существует закон, по которому нельзя ходить по улице в маске.

— А меня именно это и привлекает. Думаю, для меня это некая форма эскапизма или даже вуайеризма — я погружаюсь в объективный мир вселенной, где ни на что не могу повлиять, ничего не могу изменить и, главное, где никто не требует от меня этого. Там я ни за что не отвечаю. И это помогает понять, что личные проблемы не столь велики.

– Это не маска, офицер. Это просто… ну, одежда такая, что ли…

– Нет, что ты там ни говори, а все-таки это маска, – стоял на своем Боццарис.

Она жестом пригласила Далглиша подойти к черному кожаному дивану у камина. На низеньком столике перед диваном стоял поднос с кофеваркой, горячим молоком, сахаром и двумя чашками.

– Это чулок, – доказывал ему Придурок.

– Чулок не носят на голове. Стало быть, это маска.

Усевшись на диван, он с улыбкой сказал:

– Ага. А надень ты маску на ногу, вот и выйдет чулок, – заржал Придурок.

– Ладно, ладно, ты не больно умничай! – оборвал его Боццарис.

— Когда меня одолевают мысли о собственной ничтожности или о сути непостижимого, я предпочитаю смотреть на примулу. Расходы пустячные, удовольствие получаешь сразу, а мораль та же.

– Я знаю свои права, – высокопарно изрек Придурок. И это было сущей правдой. Конечно, умом он похвастаться не мог, и отлично это понимал, но зато его знания в области уголовного права были фундаментальными и всеобъемлющими.

– Пусть так, – не стал спорить Боццарис, но про себя все-таки решил, что зачитает ему права. Хватит с него постоянных жалоб арестованных уголовников, что детективы не позаботились зачитать им права. – В соответствии с решением Верховного суда по делу Миранды, – начал он, – мы должны ознакомить вас с вашими правами. Именно это я сейчас и собираюсь сделать.

— И по крайней мере, — подхватила она насмешливо, — опасность таких философских размышлений сводится лишь к нескольким неделям весной.

– Правильно, – одобрительно кивнул Придурок.

Разговор превращается в словесную игру, подумал он. Надо быть осторожнее, чтоб не увлечься. Интересно, когда она заговорит о деле? Или она ждет, что я сделаю первый шаг? А почему бы и нет? Ведь это я — проситель, незваный гость.

– Во-первых, вы имеете полное право, если хотите, хранить молчание. Вы меня понимаете?

– Правильно, офицер. Именно это я и делаю!

– Стало быть, вы понимаете, что имеете право не отвечать на вопросы полицейского офицера?

Словно читая его мысли, она вдруг сказала:

– Ага. И не буду!

– А вы понимаете, что если надумаете отвечать, то…

— Странное совпадение — обе девушки были так одиноки, обе сироты. Это делает мою задачу менее тягостной. Слава Богу, не надо утешать несчастных родителей. У Пирс только бабушка с дедушкой, которые и воспитали ее. Он — шахтер, на пенсии, живут довольно бедно, в небольшом домике под Ноттингемом. Они принадлежат к очень пуританской религиозной секте, и, когда им сообщили о смерти девочки, они лишь ответили: «На все воля Божия». Довольно странная реакция на трагедию, которая, совершенно очевидно, произошла по воле человека.

– Все, что я скажу, может быть использовано против меня!

Ясное дело, конечно, понимаю!

— Значит, вы считаете, что Пирс — жертва убийства?

– Я также должен поставить вас в известность, что вы имеете право до или во время допроса в полиции потребовать присутствия адвоката. Вы меня понимаете?

– Само собой! – кивнул Придурок. – А еще я знаю, что если потребую присутствия адвоката, но скажу, что у меня нет денег, чтобы ему заплатить, то мне назначат общественного защитника, который будет защищать меня бесплатно. И я смогу пользоваться его услугами до или во время допроса. Так?

— Не обязательно. Но я не обвиняю Господа в том, что Он приложил руку к желудочному зонду.

– Так, – кивнул Боццарис.

– Стало быть, вы теперь знаете свои права? – уточнил Придурок.

— А у Фаллон есть родственники?

– Да, – кивнул лейтенант.

– Так вы желаете пригласить адвоката? – спросил Придурок.

— Насколько мне известно — нет. При зачислении в училище ее спросили о ближайших родственниках, и она сказала, что она круглая сирота и никого из кровных родственников нет в живых. У нас не было оснований сомневаться в этом. Возможно, это правда. Однако известие о ее смерти появится в завтрашних газетах, и, если имеются какие-нибудь родственники или друзья, мы наверняка о них услышим. Полагаю, вы уже разговаривали с учащимися?

– Что? – поперхнулся Боццарис и растерянно заморгал. Глаза его сузились. – Послушай, – грозно предупредил он, – ты не больно-то умничай, понял? Последний такой умник, вроде тебя, которого мы взяли, сейчас парится в Томбсе[25], понял?

– Я хочу видеть адвоката, – заявил Придурок.

— У меня была с ними лишь общая предварительная беседа. В демонстрационной. Это помогло мне получить представление об обстановке, в которой все произошло. Они все согласились, чтобы у них сняли отпечатки пальцев, и сейчас это делается. Мне нужны будут отпечатки пальцев всех, кто находился в Доме Найтингейла вчера вечером и сегодня утром, хотя бы для того, чтобы исключить ненужные. И разумеется, надо будет побеседовать с каждым в отдельности. Но я рад возможности поговорить сначала с вами. Когда Фаллон умерла, вы были в Амстердаме, а это значит — для меня одним подозреваемым меньше.

– У тебя есть кто-нибудь на примете? Ну, я хочу сказать, ты знаешь какого-то определенного адвоката?

– Да.

Он с удивлением заметил, как побелели ее пальцы, сжимавшие ручку кофейника. Как вспыхнули щеки. Она закрыла глаза, и ему послышалось, что она вздохнула. Он смотрел на нее в некотором замешательстве. То, что он сказал, должно быть очевидно для такой умной женщины, как она. Он даже не понимал, почему сказал это. Если вторая девушка умерла от рук убийцы, то, значит, любой, у которого есть алиби на весь вчерашний вечер и ночь, вне подозрений. Как бы почувствовав его удивление, она сказала:

– И кого же?

– Марио Аззекку, – заявил Придурок, и Боццарис невольно шмыгнул носом. В затхлой атмосфере полицейского участка на него явственно повеяло запахом денег.

* * *

— Простите. Я, наверное, веду себя по-дурацки. Конечно, глупо испытывать такое облегчение оттого, что тебя не подозревают, хотя сам знаешь, что невиновен. Видимо, все дело в том, что никто из нас не может чувствовать себя по-настоящему невиновным. Психолог наверняка сумел бы объяснить это. Но следует ли вам быть настолько уверенным? Разве не мог попасть яд — если это был яд — в бутылку с виски в любое время после того, как Фаллон купила ее, или разве не могли подсунуть ей другую, отравленную бутылку вместо той, что она купила? Это могло быть сделано еще до того, как я уехала в Амстердам во вторник вечером.

Когда в два часа ночи стоявший на ночном столике телефон пронзительно зазвонил, Аззекка вместе со своей женой Сибил лежал в постели. Еще не открыв глаза, он догадался: что-то случилось. Какая-то беда. Скорее всего, этот гаденыш, его дорогой сынок, который сейчас как раз учился в Гарварде, попался, когда курил марихуану. Маленький ублюдок!

– Алло, – прохрипел он.

— Боюсь, вам придется смириться с собственной невиновностью. Мисс Фаллон купила именно эту бутылку виски в винном магазине Сканторпа на Хай-стрит вчера после обеда и отпила из нее в первый и единственный раз именно в ту ночь, когда умерла. Бутылка почти полная, оставшееся в ней виски, насколько нам известно, вполне доброкачественное, а все имеющиеся на бутылке отпечатки пальцев оставлены самой мисс Фаллон.

– Это лейтенант Боццарис, – произнес мужской голос на другом конце трубки.

– Да?

— Вы работаете очень быстро. Значит, яд был подмешан или в стакан после того, как она налила свой горячий напиток, или в сахар?

– Нам с вами надо кое-что обсудить.

— Если она была отравлена. Пока не получим результаты вскрытия, а вероятно, даже и после этого, мы не можем быть ни в чем уверены. Сахар сейчас проверяется, но это на самом деле только формальность. Большинство учениц брали сахар из той же сахарницы, когда готовили себе утром чай, и по крайней мере две из них успели отпить из своих чашек. Значит, на подозрении остается стакан с виски и горячий лимонный сок. Мисс Фаллон была легкой добычей для убийцы. По-видимому, все в Доме Найтингейла знали, что если она никуда не уходила вечером, то смотрела телевизор, пока не кончится программа. Она страдала бессонницей и никогда не ложилась спать рано. Когда телепередача кончалась, Фаллон обычно шла в свою комнату и раздевалась. Потом, в тапочках и халате, она шла в маленькую подсобку и готовила себе напиток на ночь. Она хранила виски у себя в комнате, но не могла там же и приготовить напиток — там нет воды и не на чем ее подогреть. И у нее была привычка брать с собой отдельный стакан с уже налитой порцией виски и добавлять в него горячий лимонный сок в подсобке. Там в шкафу всегда имеется запас лимонов, а также какао, кофе, шоколада и всего прочего, с чем девушки обычно делают себе напитки на ночь. Потом она относила стакан к себе в комнату и оставляла его на прикроватной тумбочке, а сама шла в ванную. Она всегда мылась быстро и любила забраться в постель сразу после ванны, пока еще не остыла. Думаю, именно поэтому она и готовила свой напиток перед тем, как идти в ванную. К тому времени, как она возвращалась в комнату и ложилась в постель, напиток как раз остывал до нужной температуры. Судя по всему, этот порядок никогда не менялся.

– Это в два-то часа ночи?! – возмутился Аззекка.

– Кто это? – сонным голосом спросила Сибил.

— Даже страшно, — сказала мисс Тейлор, — как много люди узнают о привычках друг друга, живя в таком маленьком замкнутом кругу. Но, конечно, иначе и быть не может. Здесь ведь нельзя полностью уединиться. Каким образом? Я, конечно, знала насчет виски, но не видела причин вмешиваться. Фаллон, безусловно, не была алкоголичкой и не раздавала виски молоденьким ученицам. В ее возрасте она имела право сама выбирать, что пить на ночь.

– Никто. Спи! – буркнул он. – Погодите, не вешайте трубку! – Я только перейду в кабинет. – Выбравшись из постели, он влез в халат, осторожно прикрыл за собой дверь спальни и по коридору направился туда, где Сибил – Боже, благослови ее доброе сердце! – согласилась выделить в его полное распоряжение восьмиметровую комнатку (и это в их огромной двенадцатикомнатной квартире!). Взяв параллельную трубку, Аззекка с трудом подавил зевок и спросил:

– Что у вас, лейтенант? Что-то срочное?

Далглиш спросил, каким образом мисс Тейлор узнала про виски.

– Деньги, – коротко буркнул Боццарис.

– О чем это вы говорите?!

– Я о том типе, при котором мы нашли около пятидесяти тысяч. Он сейчас у нас, – ответил Боццарис.

— Мне сказала Пирс. Она попросила меня о встрече и сообщила мне об этом в том духе, что, мол, не хочет повторять сплетни, но считает, что мне следует знать. Для Пирс выпивка и сатана были одно и то же. Но, по-моему, Фаллон не делала секрета из того, что пьет виски. Да и как она могла скрыть? Как я уже сказала, мы знаем чуть ли не о всех привычках друг друга. Хотя, конечно, кое-чего и не знаем. Джозефин Фаллон была очень замкнутым человеком. Я не могу ничего сообщить вам о ее жизни за пределами больницы и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой мог это сделать.

Телефонная трубка запрыгала в руках адвоката.

– И что же? – насколько мог невозмутимо, спросил он.

— С кем она здесь дружила? У нее ведь наверняка был кто-то, кому она доверяла? Ведь каждой женщине, живущей в таком замкнутом обществе, нужна подруга, не правда ли?

– По тем сведениям, которые в настоящее время находятся в нашем распоряжении, можно с некоторой долей уверенности предположить, что эти деньги предназначены для Кармине Тануччи, который в настоящее время пребывает на отдыхе в Неаполе, – вкрадчивым тоном пояснил Боццарис.

Мисс Тейлор как-то странно посмотрела на него.

И Аззекка мгновенно похолодел – наверняка Фредди Коррьер, решил он. Скорее всего, этот тупой ублюдок каким-то образом попался, когда шел к Бенни Нэпкинсу!

– Вероятнее всего, – вежливо сказал он, – у вас, лейтенант, просто не совсем верная информация. – Он лихорадочно пытался сообразить – почему лейтенант сказал «около пятидесяти тысяч»? Почему «около», черт возьми? Что все это значит?! При Коррьере, в аккуратном белом конверте, для верности еще перетянутом резинкой, было ровнехонько пятьдесят тысяч, а кроме этого, еще и билет до Неаполя.

— Да. Нам всем нужен кто-то. Но Фаллон нуждалась в подруге меньше остальных. Она была на редкость независима. И если доверяла кому-нибудь, то только Маделин Гудейл.

– Возможно, очень возможно, – не стал спорить Боццарис. – Признаться, у меня, ребята, нет ни малейшей охоты совать нос в ваши дела и ломать голову, чем вы там занимаетесь и как зарабатываете себе на хлеб с маслом, пока в том, что вы делаете, нет ничего криминального. Может быть, вы еще не забыли, как один из моих людей подобрал совершенно на первый взгляд никому не нужную коробку с фигурками. Они, как оказалось, не были связаны ни с каким преступлением, поэтому мы возвратили их законному владельцу, одному благонамеренному господину по имени Джозеф Дириджере, который, в свою очередь, движимый чувством искренней благодарности, пожертвовал семь тысяч четыреста долларов в специальный пенсионный фонд для отставных полицейских.

– Да, я помню, – признался Аззекка.

— Это такая некрасивая, с круглым лицом и в больших очках?

– Я так и думал, что вы вспомните, – обрадовался Боццарис. – Ну так вот, сейчас перед нами примерно такой же случай. У меня нет ни малейшей возможности узнать, что это за деньги. Я имею в виду эти пятьдесят тысяч наличными. Я знать не знаю, чистые они или нет, хорошие или плохие. Я вообще ничего о них не знаю, и у меня ни единого шанса это узнать.

Далглиш вспомнил ее. Он бы не назвал ее совсем непривлекательной: общее впечатление скрашивала хорошая кожа и умный взгляд больших серых глаз за толстыми стеклами очков в роговой оправе. Тем не менее она всегда будет считаться лишь дурнушкой. Пожалуй, нетрудно представить себе ее будущее: терпеливый труд в годы учебы, успех на выпускных экзаменах, постепенно возрастающий груз обязанностей, пока наконец она сама не станет главной сестрой. И нет ничего необычного в том, что она дружила с более привлекательной внешне девушкой. Таким путем она могла хотя бы косвенно приобщиться к более романтичной жизни, в которой работа занимает не столь важное место. Словно читая его мысли, мисс Тейлор сказала:

Да и желания особого нет. По мне – так это обычные деньги, ни грязные, ни чистые, просто деньги, и все! – Боццарис выдержал паузу. – Скажем так, они как бы ничьи.

– И сколько? – спросил Аззекка.

— Гудейл у нас одна из наиболее грамотных молодых медсестер. Я надеялась, что после училища она останется работать в нашей больнице. Но вряд ли это получится. Она помолвлена с нашим приходским священником, на Пасху они хотят пожениться.

– Столько же, сколько и в прошлый раз, – быстро ответил Боццарис.

– Слишком много!

С некоторым злорадством она взглянула на Далглиша.

– Ладно, ладно, не надо спорить с копом, к тому же уставшим до чертиков. Ваша взяла, пусть будет пять тысяч. Так сказать, для ровного счета.

– Немыслимо! – фыркнул Аззекка. – Это просто смешно!

— Он здесь считается наиболее подходящим женихом. Вы, кажется, удивлены, инспектор?

– Ладно, будем торговаться, – вздохнул Боццарис. – Тридцать пять сотен.

– Две тысячи.

Далглиш рассмеялся:

– Две с половиной?

– Две тысячи, – твердо повторил Аззекка, – и ни центом больше.

— После двадцати с лишним лет работы в полиции мне следовало бы научиться не делать поспешных выводов. Думаю, мне надо начать с Гудейл. Как я понимаю, комната для нас еще не готова. Наверно, мы могли бы опять воспользоваться демонстрационной. Или она вам понадобится?

– Договорились, – вздохнул Боццарис. – Куда отправить вашего человека с деньгами?

– Вы имеете в виду Фредди?

— Я бы предпочла, чтобы вы беседовали с девочками в другом месте, если не возражаете. С этой комнатой у них связаны очень неприятные, трагические воспоминания. Мы даже временно не используем ее для наглядных уроков. И пока не готова комната для посетителей на втором этаже, я бы предпочла, чтобы вы поговорили с учащимися здесь.

– Так его зовут? Он молчал как рыба. Не сказал ни слова. Ах да, у него еще был какой-то дурацкий чулок на голове.

– Всегда знал, что он малость с приветом, – вздохнул Аззекка.

– Так что, послать его к вам, если, конечно, мы договорились?

Далглиш поблагодарил ее. Поставил чашку на стол.

– Хорошо. Только скажите ему, чтобы оставил пакет у швейцара.

– У швейцара? Стало быть, вы не хотите, чтобы он поднялся наверх?

— Мистер Далглиш, — немного поколебавшись, сказала она, — я хотела бы вас кое о чем попросить. Видите ли… я in loco parentis[10] моим ученицам. Если хоть какое-то сомнение… если вы только начнете подозревать, что кто-то из них замешан, могу ли я рассчитывать, что вы дадите мне знать об этом? Им ведь тогда понадобится защита. И наверняка возникнет вопрос об адвокате.

– Если он попадется мне на глаза, я удушу его собственными руками, прямо здесь, в кабинете, – заявил Аззекка.

– Будем считать, что я этого не слышал, – сказал Боццарис, и до ушей Аззекки донесся приглушенный смешок. – Что ж, приятно было поговорить.

Она опять немного помялась.

– И не забудьте про билет, – напомнил адвокат.

Но лейтенант уже повесил трубку.

— Простите, пожалуйста, мою назойливость. Мы так несведущи в этих делах. Просто мне не хотелось бы, чтобы их…

* * *

Без двадцати три, когда Аззекка сидел на кухне, маленькими глоточками потягивая из стакана молоко, пронзительно зазвенел висевший на стене домофон. Адвокат подскочил к нему и нажал кнопку «Говорите».

— Заманили в ловушку?

– Да? – рявкнул он.

– Мистер Аззекка, это Хими, швейцар. У меня для вас конверт.

— Заставили сказать что-то такое, что можно совершенно несправедливо поставить в вину им или другим сотрудницам.

– Отправьте его наверх, – приказал Аззекка.

– Парень, который его принес, сказал, что очень важно, поэтому я не знал, стоит ли ждать до утра…

Далглиш вдруг почувствовал безотчетное раздражение.

– Да, да, все правильно, – нетерпеливо буркнул адвокат, – принесите его.

— Знаете ли, существуют определенные правила, — сказал он.

– …да вот будить вас посреди ночи тоже не хотелось. Так что принести его или как?..

– Будьте так любезны! – проворчал Аззекка.

— Ах, правила! Я знаю, что существуют правила. Но я уверена, что вы достаточно опытный и знающий человек, чтобы позволить правилам излишне сковывать вас. Я просто хочу напомнить вам, что девочки не обладают вашими знаниями, а в таких вопросах и вовсе неопытны.

Пять минут спустя раздался звонок в дверь, и мальчик-лифтер протянул адвокату сумку с эмблемой магазина А&Р. Поблагодарив его, Аззекка закрыл за ним дверь, аккуратно запер ее и направился в гостиную, по пути ломая себе голову, как деньги из конверта, перетянутого для сохранности резинкой, могли попасть в эту нелепую хозяйственную сумку? Перевернув сумку вверх дном, он вытряхнул ее содержимое на кофейный столик и растерянно заморгал. Новая загадка! Он точно помнил, что деньги в конверте были в сотенных купюрах. Откуда же теперь взялась вся эта кипа десяток, двадцаток, сотенных и даже долларовых бумажек?!

Вздохнув, он принялся пересчитывать деньги.

Стараясь сдержать раздражение, Далглиш сухо ответил:

И только потом ему пришло в голову еще одно. Почему лейтенант Боццарис во время их долгой ночной беседы так ни словом и не обмолвился, что деньги, о которых он говорил, эти самые две тысячи, пойдут в специальный фонд для ушедших в отставку полицейских?

Пересчитав мятые бумажки, Аззекка снова задумался. Денег было ровнехонько пятьдесят тысяч… та самая сумма, с которой в девять сорок пять Фредди Коррьер вышел из его кабинета.

— Могу лишь сказать вам, что правила существуют и что в наших интересах их придерживаться. Неужели вы не представляете, каким подарком будет любое их нарушение для защитника обвиняемого? Молоденькая беззащитная девушка, ученица медучилища, которую так запугал старший инспектор полиции, имеющий многолетний опыт, что она неосторожно попалась в ловушку. В нашей стране в работе полиции и так достаточно трудностей, и нам ни к чему добавлять их себе по собственной воле.

Исчез только билет до Неаполя, о котором лейтенант и словом не обмолвился. Наверное, остался у Боццариса. И все. Зачем он ему? – ломал голову Аззекка. Может, собрался отправиться попутешествовать?

Аззекка недоумевающе пожал плечами.

Ладно, завтра он пошлет к Бенни Нэпкинсу кого-нибудь еще.

Она покраснела, и он с любопытством заметил, как волна краски, начавшись от шеи, залила бледно-медовую кожу лица, отчего на какое-то мгновение показалось, что у нее по жилам бежит огонь. Но это моментально прошло. Изменение было столь внезапным, что он усомнился, на самом ли деле видел эту предательскую метаморфозу.

А к тому времени, подумал он, наверняка любезный лейтенант одумается и позвонит снова. Аззекка рыгнул, одним глотком допил оставшееся молоко и, все еще ломая голову над этой загадкой, отправился в постель.

— У каждого из нас свои обязанности, — сказала она сдержанно. — Будем надеяться, что они не противоречат друг другу. А пока вы должны понять, что я тоже стараюсь как можно лучше исполнять свои обязанности. Это вынуждает меня сообщить вам некоторые сведения. Они касаются Кристин Дэйкерс, той ученицы, которая обнаружила труп Фаллон.

Глава 13

Вкратце, без лишних слов, она описала, что произошло во время ее посещения платного отделения. Он с интересом отметил, что она не давала никаких пояснений, не высказывала своего мнения и не пыталась оправдать девушку. Он не спросил, поверила ли она этой истории. Она весьма разумная женщина. И наверняка понимает, что то, что она передала ему, является первым мотивом преступления. Он спросил, когда можно будет поговорить с Дэйкерс.

БЛУМИНГДЕЙЛС

Когда в пятницу утром около десяти в дверь его квартиры позвонили, Бенни Нэпкинс еще спал сном праведника. Осторожно, стараясь не разбудить Жанетт Кей, он выбрался из постели и прошлепал по коридору к входной двери.

— Она сейчас спит. Чуть позже ее должен посмотреть доктор Снеллинг, который следит у нас за здоровьем медсестер. После этого он сообщит о ее состоянии мне. Если он не будет возражать, вы сможете поговорить с ней после обеда. А сейчас я пошлю за Гудейл. Если, конечно, вы больше ничего не хотите от меня услышать.

– Кто там? – шепотом спросил он.

– Фредди Коррьер.

— Мне понадобится очень много сведений обо всех ваших сотрудниках: возраст, чем они занимались прежде, сколько времени работают в больнице. Наверняка все это имеется в их личных делах. Было бы удобнее, если бы я мог их просмотреть.

Бенни осторожно приник к отверстию глазка и выглянул в коридор. И в самом деле это был Фредди Коррьер. Только сегодня он выглядел каким-то усталым, словно выжатый лимон.

Кожа туго обтянула заострившиеся скулы, под глазами обозначились мешки. И тем не менее это был Фредди Коррьер собственной персоной. Бенни отпер два хитроумных замка, отодвинул щеколду, снял дверную цепочку, которую всегда накидывал на ночь, и открыл дверь.

Мисс Тейлор задумалась. При этом лицо ее выражало абсолютную безмятежность. Минуту спустя она сказала:

– Можно войти? – спросил Фредди.

– Да, конечно, проходи. Только тихо, не разбуди Жанетт Кей.

— Конечно же, личные дела имеются на всех сотрудников. Юридически они являются собственностью административного комитета. Председатель вернется из Израиля только завтра вечером, но я посоветуюсь с вице-председателем. Думаю, он попросит меня просмотреть дела и, если в них нет никаких частных сведений, не имеющих отношения к вашему расследованию, передать их вам.

Она еще спит.

– Вот как? – по своей привычке переспросил Фредди.

Далглиш решил, что благоразумнее будет не поднимать пока вопрос о том, кто должен решать, что имеет отношение к его расследованию.

– Да, – ответил Бенни.

— Мне, конечно, придется задавать вопросы личного порядка, — сказал он. — Но было бы гораздо удобнее и быстрее, если б я мог получить основные сведения из личных дел.

– Предполагалось, что я доставлю это тебе вчера вечером, – буркнул Фредди. – Я приходил несколько раз, да только вот никого не было дома.

Удивительно, как мог ее голос быть одновременно столь милым и столь непреклонным.

– Играл в карты, – объяснил Бенни, – а Жанетт Кей отправилась в кино.

– Вот как? – удивился Фредди. – И как, выиграл?

– М-да… можно сказать и так, – поморщился Бенни. Из груди его вырвался тяжелый вздох.

— Я понимаю, что это было бы гораздо удобнее, и, кроме того, так можно было бы проверить, правду ли вам говорят. Тем не менее личные дела могут быть переданы лишь на тех условиях, которые я вам только что изложила.

– Понятно. Слушай, а как я вчера провел вечер! Рассказать – не поверишь! – Фредди закатил глаза, сгорая от желания поведать кому угодно, хоть бы и Нэпкинсу, о тех сногсшибательных штучках, которые они накануне проделывали на пару с Сарой.

– Знаешь, я тоже неплохо повеселился, – оборвал его Бенни, – только у меня, увы, сейчас нет ни минуты времени, чтобы обсудить это с тобой. Пора одеваться и бежать в Гарлем. У меня там срочное дело. Да и потом, чувствую, хлопот будет по горло.

Значит, она была уверена, что вице-председатель полностью согласится с ее мнением и сделает так, как она считает нужным. Ну конечно же согласится. Да, эта женщина крепкий орешек. Столкнувшись со сложной проблемой, она как следует обдумала ее, приняла решение и твердо, без каких-либо извинений и колебаний, изложила его. Замечательная женщина. С ней будет легко иметь дело, но лишь до тех пор, пока ее решения столь же приемлемы, как это.

Так что извини, как-нибудь в другой раз.

– Да, конечно, – закивал Фредди. – Обязательно!

Он спросил, может ли воспользоваться телефоном, оторвал сержанта Мастерсона от наблюдения за тем, как превращают комнату для посетителей в их рабочий кабинет, и приготовился к долгой череде утомительных индивидуальных опросов.

– А что это такое? – полюбопытствовал Бенни, заметив в руках у Фредди пухлый белый конверт.

– Это для тебя. От Марио Аззекки, – объяснил Фредди. – Инструкции внутри.

– Ты их читал?

II

– Обижаешь! Разве я похож на человека, который украдкой читает чужие письма?!

– По-моему, нет, – успокоил его Бенни.

– Да и потом, разве я похож на человека, который умеет читать? – Фредди презрительно пожал плечами.

Гудейл вызвали по телефону, и минуты через две она пришла, не проявляя ни торопливости, ни беспокойства. Видимо, решив, что эта хладнокровная молодая особа не нуждается в словах утешения или объяснениях, мисс Тейлор просто сказала:

– Ну что ж, спасибо за труды, – кивнул Бенни. И извиняющимся тоном добавил:

– Я бы угостил тебя чашечкой кофе, но Жанетт Кей еще спит, а мне бы не хотелось ее будить.

— Садитесь. Инспектор Далглиш хочет поговорить с вами.

– О, конечно, – с понимающим видом кивнул Фредди. – Ладно, ничего страшного. Как-нибудь в другой раз. Слушай, погоди минутку, я сейчас расскажу тебе, какую девушку я встретил вчера вечером! Ты не поверишь, я…

– В другой раз, ладно? – перебил его Бенни.

– Ладно, – кивнул Фредди и ушел.

Потом она взяла со стула свой плащ, накинула его на плечи и, ни на кого не глядя, вышла из комнаты. Сержант Мастерсон открыл свой блокнот. Гудейл села на стул возле стола, а когда Далглиш жестом предложил ей кресло перед камином, она пересела без возражений. Сидела в напряженной позе на самом краешке кресла: спина прямая, неожиданно стройные изящные ножки благопристойно сведены вместе. Но руки лежали на коленях совершенно спокойно, и Далглиш, сидящий напротив, вдруг смутился, встретившись с умным взглядом устремленных на него глаз.

Бенни тяжело вздохнул и вернулся на кухню. Положив на стол пухлый белый конверт, он мрачно и с опаской уставился на него, не решаясь посмотреть, что внутри. Бенни давно и непоколебимо верил в то, что любое задание, если оно исходит от Марио Аззекки, означает лишнюю головную боль, если не сказать хуже. Долив воды в кофейник, он поставил его на плиту, уселся за стол и снова устремил взгляд на злополучный конверт. Бенни до сих пор было немного странно, что Придурок после вчерашнего «ограбления» так и не дал о себе знать. Впрочем, удивляться особенно не приходилось, поскольку любой, знавший Придурка достаточно близко, ничуть бы не удивился, обнаружив, что тот вдруг отправился в Индию или куда-то еще просто подышать свежим воздухом.

Да уж, уныло размышлял Бенни, если и есть кто-то на этом свете, кому доверять просто глупо, так это такому пройдохе.

— По всей вероятности, вы были более близки с мисс Фаллон, чем кто-либо еще в больнице. Расскажите мне о ней, — попросил он.

А уж коли у него, как у Придурка, крыша, что называется, с большим перекосом, так это глупость в квадрате. Скорее всего, Придурку в жизни не доводилось видеть таких денег. Можно представить, что творилось у него в голове, когда такие деньжищи упали, так сказать, с неба, и прямо к нему в руки!

Бенни застонал сквозь стиснутые зубы. Ему представилась ужасающая картина – Придурок, ошалев от счастья, раздевается догола, оставив на голове только свой дурацкий чулок, ложится на диван и с идиотским хохотом осыпает себя хрустящими долларовыми бумажками! А потом укладывает чемодан, спешит в аэропорт и улетает на недельку-другую в Индию.

Она не удивилась тому, в какой форме прозвучал его первый вопрос, только помолчала немного, прежде чем ответить, словно собираясь с мыслями.

«Господи, – подумал Бенни, – хотел бы я сейчас сидеть в самолете и лететь в Индию!»

Ну что за невезение, продолжал размышлять он. Еще вчера, только вчера он был почти на волосок от заветной цели! Он мог заработать чертову пропасть денег, причем совершенно легально, если бы… если бы Придурок не был таким придурком, черт бы его побрал! Но, в конце концов, ведь именно он был тем самым ослом, который все это придумал, вспомнил Бенни. Весь этот дурацкий план – его, так что толку винить бедного дурачка за то, что он такой, какой есть? Ведь он только тупо следовал его, Бенни, приказам! Если, конечно, не считать того немаловажного факта, что бедняга, очевидно, под конец просто не смог совладать с соблазном и оставил все награбленные деньги себе. Ну что ж, кто из нас не грешен? Все делают ошибки. Как и сам он когда-то, еще в Чикаго, вспомнил Бенни и снова покосился на пухлый белый конверт, гадая, что еще за новую неприятность придумал для него чертов Аззекка, да еще в такой погожий денек, как сегодня.

— Она мне нравилась, — сказала Гудейл. — Она относилась ко мне более терпимо, чем к остальным ученицам, хотя, мне кажется, с ее стороны не было сильной привязанности, просто терпимость. В конце концов, ей был тридцать один год, и все мы, наверно, казались ей просто несмышлеными детьми. Она была довольно остра на язык, что отнюдь не помогало ей в общении, и кое-кто из девочек, кажется, побаивался ее. О своем прошлом она говорила редко, но все-таки сказала, что ее родители погибли во время бомбежки Лондона в 1944 году. Ее вырастила престарелая тетка, а потом она училась в школе-интернате, куда принимают детей в раннем возрасте и держат там до завершения учебы. Конечно, если вносится плата за содержание, но у меня создалось впечатление, что с этим трудностей не было. Она всегда хотела стать медсестрой, но после школы заболела туберкулезом, и ей пришлось провести два года в санатории. Не знаю, где именно. После этого две больницы отказали ей по причине здоровья, и она несколько раз устраивалась на временную работу. Вскоре после начала наших занятий она сказала мне, что однажды была помолвлена, но из этого ничего не получилось.

Кофейник вскипел. Бенни достал из шкафа чашку и сахарницу и снова уселся за стол. Пухлый белый конверт будто притягивал его. Бенни то и дело бросал на него взгляд, будто опасаясь, что тот вдруг волшебным образом растворится в воздухе.

— Вы не спрашивали ее, почему?

Но тот памятный случай, что произошел с ним в Чикаго, был не более чем обычной ошибкой, столь свойственной людям. Почему бы раз и навсегда не забыть об этом, будто бы ничего и не было? Налив кофе в чашку, Бенни снова обреченно уставился на конверт. Откуда, черт возьми, ему было знать, что человек, открывший итальянский ресторан «Домицио» был не кем иным, как родным братом самого Кармине Гануччи?!

— Я никогда ни о чем ее не спрашивала. Если б она хотела, то сама рассказала бы мне.

Бедняга Бенни просто сделал то же, что делал всегда, как только в Чикаго открывался новый ресторан. Появившись на церемонии торжественного открытия, как бы случайно, мимоходом бросал пару слов о том, что кое-кто был бы крайне заинтересован, чтобы забирать из ресторана неизбежные отходы, а заодно и поставлять столовое белье. Но Домицио только буркнул:

«Пшел вон, идиот!» – и в следующую же ночь кое-кто из приятелей Бенни позаботился о том, чтобы мусорный бак со всякой гадостью, вдребезги расколотив великолепное зеркальное окно нового ресторана, оказался внутри, заляпав всякой дрянью роскошное убранство зала. И все было бы чудесно – это маленькое, хоть и досадное происшествие сослужило бы только добрую службу самому Домицио, поскольку коль скоро человека зовут Домицио Гануччи, то какого дьявола, в самом деле, называть себя Домицио Голсуорси?! Что за имя, черт возьми, да еще для хозяина итальянского ресторана?! Да еще такого шикарного! Он же ведь был членом семьи Гануччи – не больше, ни меньше! Нет, иногда Бенни просто отказывался понимать, о чем думают некоторые люди! «Что такое имя? – печально процитировал он про себя, – ведь роза, как ее ни назови, все ж сохранит свой дивный аромат!»[26] Бенни недоумевающе пожал плечами. Он попытался было представить себе, что было бы, если бы это незначительное происшествие обернулось для него по-иному, если бы на следующее утро его бездыханное тело вдруг выловили из Большого Чикагского канала, но так и не смог.

— Она говорила вам, что беременна?

А в действительности Кармине Гануччи лично прилетел из Нью-Йорка только для того, чтобы сообщить: он, дескать, отлично все понимает, каждый может хоть раз в жизни ошибиться, но зеркальное окно обошлось его дорогому брату Домицио ни много ни мало в тысячу двести пятьдесят зеленых, каковую сумму Бенни и надлежит возместить ему из своего кармана. И посоветовал Бенни в будущем заняться чем-нибудь другим. Впрочем, он был так любезен, что предложил Бенни, когда тот окончательно поправится, перебраться из Чикаго в Нью-Йорк, где ему скоро понадобится свой человек для работы в Гарлеме. Если, конечно, Бенни это заинтересует, добавил Кармине. Конечно, много предложить он не может и, скорее всего, на новом месте Бенни будет зарабатывать меньше, чем здесь, но Бенни должен его понять – зеркальные витрины ведь не растут на деревьях, верно?

— Да, сказала, за два дня до того, как заболела. Наверно, она подозревала об этом и раньше, но в то утро получила подтверждение. Я спросила, что она собирается делать, и она сказала, что избавится от ребенка.