Говард Филлипс Лавкрафт, Хейзел Филлипс Хилд
«Жизнь такая штука, – думал граф Золотарев, сидя в карете и глядя на супругу, – вчера ты на коне, а уже сегодня… Впрочем, как говорила одна модель, из его будущего, – «Auf Wiedersehen». То есть – До свидания! Фортуна помахала мне рукой».
Карета тряслась по ухабам. Сынишка возился с какой-то деревянной игрушкой, подаренной бургомистром Нарвы. Дочка то спала, то начинала хныкать. Марта пыталась ее успокоить, иногда недовольно смотрела на своего супруга. И понять ее можно. Еще недавно была первой женщиной в Нарве, а теперь дорога их лежала в глухомань.
15 января. Только что принесли письмо от Линкольна. Он подтверждает все, что говорят записи о Glossina palpalis в регистрационном журнале. У него есть средство от сонной болезни, которое во многих случаях дает прекрасные результаты — если, конечно, не применять его слишком поздно. Мевана был ужален около двух месяцев назад, и я не знаю, как оно подействует на него. Линкольн, однако, уверяет, что в ряде случаев наблюдались просрочки до восемнадцати месяцев, так что, возможно, я не слишком сильно опоздал. Линкольн прислал мне немного своих лекарств, и я только что влепил Меване препорядочную дозу. Сейчас он в ступоре. Из деревни привели его старшую жену, но он даже не узнал ее. Если ему суждено выздороветь, он наверняка покажет мне, где обитают эти мухи. Говорят, он непревзойденный охотник за крокодилами и знает Уганду как свои пять пальцев. Завтра сделаю ему еще одну инъекцию.
«Неужели жизнь кончилась, неужели все ушло в прошлое? Все что осталось это только – титул, – размышлял Андрей, – да единственный друг – князь Квятковский. Интересно где он? И увижу ли я его? А ведь как все начиналось…»
16 января. Сегодня Мевана, кажется, чувствует себя немного бодрей, но сердечная деятельность все еще снижена. Буду продолжать инъекции, не выходя, однако, из допустимых пределов.
Тут граф вспомнил тот день, когда будучи еще бизнесменом, попал в прошлое. По глупости согласился стать золотарем. Умирал, служил, поднимался на воздушном шаре в небо, и даже два раза правил городом. Сначала в качестве регента при царевиче Алексее – Шлиссельбургом, потом уже в звании коменданта – Нарвой. И вот в одночасье все кончилось, все рухнуло и полетело вниз.
«Да, что же ты нюни распустил, – мысленно осадил себя граф, – тогда не паниковал, а теперь руки готов на себя наложить. Начнем все с начала, с чистого в какой-то мере, листа».
17 января. Наконец обозначилось настоящее выздоровление. Мевана открыл глаза и проявил признаки ясного сознания, хотя последовавший за тем укол вновь оглушил его. Надеюсь, Мур не знает о трипарсамиде. Скорее всего, нет, ибо он никогда особенно не интересовался медициной. Язык Меваны как бы парализован, но, думаю, это пройдет, если только удастся вывести его из спячки. Я бы и сам не возражал против нескольких часов глубокого сна, только не такого рода!
Он посмотрел на супругу и подмигнул. Марта удивленно взглянула на Андрея. Все же она в нем не ошибалась. Супруг вряд ли бросит ее в трудную минуту и попытается все сделать для того, чтобы вернуться на прежние позиции. У графа много идей, а это в их ситуации самое главное. Лишь бы только он сперва думал, а уж потом нарушал приказы. Да не кого-нибудь, а самого царя.
Ведь все неприятности начались, когда граф Андрей Золотарев несколько месяцев назад нарушил приказ государя. Случилось это так…
25 января. Мевана почти здоров! На следующей неделе я смогу позволить ему повести меня в джунгли. Впервые придя в себя, он испугался, ибо полагал, что умер и теперь его душой владеет муха, но потом, когда я сказал ему, что дело идет на поправку, изрядно повеселел. Его жена, Угова, хорошо заботится о нем, и теперь я могу немного отдохнуть. А потом — в путь, за посланниками смерти!
Солнце в середине июля тысяча семьсот седьмого года, словно не на шутку разыгралось, даже прохладный ветер с Балтики не в силах был избавить побережье от палящего зноя.
– Ну, и жара, – проговорила Марта, входя в кабинет своего мужа.
3 февраля. Мевана чувствует себя хорошо, и я заговорил с ним о поимке мух. Он боится приблизиться к месту, где они атаковали его, но я играю на его чувстве благодарности. Кроме того, он думает, что я сумею так же успешно предотвратить болезнь, как и лечить ее. Отвагой своей он смог бы посрамить белого человека — уже нет сомнения, что он пойдет со мной. Нашему главному комиссионеру я скажу, что экспедиция предпринимается в интересах местного здравоохранения.
Комендант Нарвы оторвал свой взгляд от бумаг, вытер платочком проступивший на лбу пот и вздохнул:
12 марта. Наконец-то я в Уганде! Кроме Меваны со мной еще пятеро парней, но все они из племени галла. Нанять местных чернокожих после толков о случившемся с Меваной было невозможно. Этот лес — вредоносное место, оно выделяет миазматические испарения. Все озера, похоже, непроточные. В одном месте мы наткнулись на руины циклопических сооружений, при виде которых даже люди из племени галла кинулись врассыпную. Они утверждают, что эти мегалиты древнее самых древних людей и что некогда здесь был притон или застава Охотников из Внешнего Мира (интересно, что они под этим имеют в виду?) и злых богов Тсадогва и Клулу, которым и до сего времени приписываются зловещее влияние на людей и какая-то связь с «дьявольскими мухами».
– Против природы мы пока бессильны.
Это в будущем должны были появиться кондиционеры и прочие прелести технологического мира. Андрес это еще не забыл, а может, правильнее было сказать – еще помнил. Проклятая привычка, оставшаяся от двадцать первого века, постоянно заставляла его руку, то и дело, автоматически искать пульт дистанционного управления. Его супруге было на много проще. Уроженка семнадцатого-восемнадцатого века она не знала прелестей технологий будущего, поэтому и жару переносила куда спокойнее.
15 марта. Утром добрались до озера Млоло, где был ужален Мевана. В этой жуткой, затянутой зеленой накипью заводи Мевана установил ловушку для мух, устроенную из тонкой проволочной сетки, обильно уснастив ее крокодильим мясом. В нее ведет узкий лаз, и обратного пути добыче не отыскать. Будучи настолько же несмышлеными, сколь и смертоносными, они безмерно алчны до свежего мяса или крови. Думаю, добыча будет недурна. С ними нужно провести ряд экспериментов — попробовать найти способ изменения внешнего вида этих тварей, чтобы Мур не сумел сразу распознать их. Может быть, я сумею скрестить их с некоторыми другими видами, произведя на свет некий гибрид, чья способность переносить инфекцию сохранится. Посмотрим. Я должен ждать, но теперь спешить некуда. Когда все будет готово, Мевана добудет для меня немного зараженного мяса, чтобы накормить моих посланников смерти, и тогда — на почту. Только бы самому не подхватить какую-нибудь заразу — ведь эти края являются самой настоящей чумной преисподней.
– Приходится терпеть, – произнес комендант.
16 марта. Большая удача. Два садка уже полны. В числе пленниц пять великолепных особей с крыльями, блестящими как бриллианты. Мевана поместил их отдельно, в большую жестянку с перетянутым сеткой верхом, и я думаю, что они пойманы в самое нужное время. В М\'гонгу мы их доставим без хлопот, прихватив с собой побольше крокодильего мяса для подкормки. Большая часть из них, вне сомнения, инфицирована.
Ларсон на минуту отогнал все мысли связанные с погодой и работой, окинул взглядом жену. Выглядела она (отметил Андрес про себя) на все сто. Черные длинные волосы падали космами на плечи, на шее – ожерелье из кораллов, что куплены были им, несколько месяцев назад, когда по повелению Петра Алексеевича ездил в Санкт-Петербург. Но больше всего в ней ему нравились ее карие очи. Эти глаза, словно рентген, иногда казалось Андресу, прорезали его насквозь, будто видя в нем душу. Голос же у Марты был сладкий и мелодичный, когда женщина говорила, он забывал, как оказался в этой эпохе, начиная думать, что и в самом деле родился здесь. Ее фигура не изменилась с момента их знакомства. Рождение детей (сына и дочери) не оставили на ней ни следа.
20 апреля. Возвращение в М\'гонгу и работа в лаборатории. Послал письмо доктору Джусту в Преторию с просьбой выслать мух цеце для опытов по гибридизации. Такое скрещивание, если оно вообще удастся, должно произвести особей, весьма трудно поддающихся определению и в то же время столь же смертоносных, как и palpalis. Если дело не пойдет, испытаю другое двукрылое из глубинного района. Я уже послал к доктору Вандервельде в Ньянгве за некоторыми видами, характерными только для Конго. В конце концов, нет нужды посылать Мевану за новой порцией зараженного мяса — теперь я и сам смогу культивировать микроб Tripanosoma gambiense, выделяя его из мяса, которое мы почти в неограниченном количестве доставили сюда в специальных пробирках. Когда придет время, я заражу им свежее мясо, досыта накормлю моих крылатых посланников и — bon voyage!
Между тем Марта проскользнула по кабинету прямо окну, распахнула его. Ветер ворвался в помещение, своей силой скинул со стола несколько листков бумаги, но, увы, той свежести, на которую она рассчитывала, так и не принес.
18 июня. Сегодня прибыли мухи цеце от Джуста. Садки для их содержания были давно готовы, и сейчас я занят селекцией. Чтобы сократить цикл развития, собираюсь использовать ультрафиолетовые лучи. К счастью, в моем распоряжении имеется вся необходимая аппаратура. Естественно, свои занятия я держу в секрете. Невежество немногих моих товарищей по фактории позволяет мне с легкостью скрывать свои цели и притворяться, будто я изучаю здешних насекомых в медицинских целях.
– Жарко, – проговорила Марта и выпорхнула из кабинета.
Андрес поднялся с кресла, поднял с пола бумагу, положил на стол, взамен взял кисет, набил трубку и подошел к окну. Там внизу копошились люди. Раздавались крики, постукивал молот кузнеца. Высоко в небе кружил ястреб. Комендант закурил, потом на секунду задумался и положил трубку на подоконник. Взял лежащую на полке, что была прибита почти у самого окна подзорную трубу. Стал вглядываться в сторону Ивангорода.
29 июня. Скрещивание дало обильное потомство! В прошлую среду было отложено множество яиц, каждое из которых развилось в весьма необычного вида личинку. Если взрослые особи будут выглядеть столь же странно, ничего другого мне и не нужно. Готовлю отдельные номерные садки для каждого вида тварей.
Долго стоял и смотрел. Пока сие занятие не прервал стук в дверь.
– Да, входите, – промолвил он, поворачиваясь к двери.
Вошел запыхавшийся офицер в фиолетовом кафтане. На сапогах пыль, в правой руке треуголка, левой же старательно лоб платочком протирает.
7 июля. Новый гибрид выведен! Что касается формы, то маскировка соблюдена полностью, лишь блеск крылышек еще напоминает palpalis. На грудке различается слабое подобие полосок, как у цеце. Некоторые вариации в отдельных особях. Кормлю их зараженным крокодильим мясом, а когда степень инфицированности достаточно повысится, испытаю их на нескольких чернокожих — конечно, подстроив все так, чтобы не бросить на себя и тени подозрения. Думаю, это будет легко сделать, ибо все вокруг кишит мухами, чей укус так или иначе неприятен. Впущу одну из тварей в мою столовую с плотно зашторенными окнами в тот момент, когда Батта, слуга по дому, внесет завтрак, сам же буду настороже. Когда муха сделает свое дело, поймаю или прихлопну ее — пустяковое дело при их глупости. В крайнем случае задушу, наполнив столовую хлорным газом. Если не выйдет сразу, буду продолжать попытки до успешного исхода. Конечно, нужно держать под рукой трипарсамид — на тот случай, если окажусь ужаленным сам, но лучше остерегаться, дабы ничего подобного не произошло. Ни одно противоядие не бывает надежным на все сто процентов.
– Господин майор, – проговорил он, – шведы высадились в районе Ревеля, и теперь стройными колонами движутся в направлении Нарвы.
– Этого еще не хватало, – вздохнул тяжело Андрес.
10 августа. Инфицированность дошла до необходимого предела, и после некоторых приготовлений Батта был ужален. Все сошло самым удачным образом. Муху удалось поймать прямо на нем, после чего я вернул ее в садок. Облегчил боль йодом, чем и заслужил совершенную благодарность этого бедняги. Завтра испытаю вариативную особь на Гамбе, посыльном нашего комиссионера. Вот и все, что я могу позволить себе здесь; но если понадобятся и другие эксперименты, возьму несколько экземпляров с собой в Укалу и там получу дополнительные данные.
Комендант все это время, с тех пор, как город перешел в руки царя Петра, считал, что король Карл с этим не смирится. Как не смирился с потерей Лифляндии, и как только будет готов, так сразу же бросит все силы на возвращения Дерпта, Ревеля, Риги, ну, и, конечно же, Нарвы, в которой проходил воинскую службу малолетний Алексей Михаилов.
Будь это простой солдат, Андрес Ларсон и переживать бы не стал, но человек сей был особенный и за его гибель, а уж тем паче за попадание в плен, тут уж одной головой не отделаешься. А уж больно грозен порой бывал русский монарх, особенно когда дело касалось его родной кровинушки.
11 августа. С Гамбой неудача, но муху я отловил живой. У Батты самочувствие не ухудшилось, да и боли в спине, куда его ужалили, пока нет. Подожду немного, прежде чем снова испытать свой метод на Гамбе.
14 августа. Наконец-то посылка от Вандервельде. Семь разных видов насекомых, иные из них более или менее ядовитые. Обильно подкармливаю их на случай, если опыт с мухой цеце не удастся. Некоторые из этих милых тварей почти совсем непохожи на palpalis. Беспокоюсь за то, будет ли плодотворным скрещивание.
Вот отчего Андрес посмотрел на офицера и приказал:
17 августа. Сегодня в полдень Гамба получил свое, но муху мне пришлось убить прямо на нем. Ужалила его в левое плечо. Укус я перевязал, и Гамба благодарил меня так же горячо, как и Батта. У последнего все без изменений.
– Поручика Алексея Михайлова ко мне!
Глава 1. Комендант. I
20 августа. У Гамбы пока без перемен, у Батты тоже. Экспериментирую с новыми формами маскировки в дополнение к гибридизации — ищу способ окрасить мух, чтобы приглушить предательский блеск крылышек palpalis\'а. Всего лучше голубоватый оттенок. Пожалуй, можно будет чем-нибудь опрыскать целый рой. Начну с обычных для подобных исследований красок вроде берлинской лазури или тернбалловской голубой — то есть с железистых и цианистых солей.
Андрес Ларсон, известный больше как Андрей Золотарев, вот уже почти три года, как был комендантом Нарвы. Эту должность он получил по воле самого государя Московского – царя Петра.
25 августа. Батта сегодня пожаловался на боль в спине, похоже, мои дела подвигаются.
Но сначала все складывалось по-другому.
3 сентября. Отличный прогресс в моих экспериментах. У Батты признаки сонливости, и все время болит спина. Гамба начинает чувствовать неудобство в ужаленном плече.
Когда-то лет семь назад, Андрес был обычным бизнесменом. Прожил почти всю свою сознательную жизнь в Таллинне, имел жену да престижную работу, а потом в один момент все рухнула. На дорогу, ведущую в Нарву, выскочила косуля. Машину занесло, и та вылетела на обочину. Когда же Ларсон пришел в себя, то ощутил, что мир вокруг него изменился. Сомнения пропали, когда Андрес оказался в лагере Петра Первого, человека прогрессивного, и как выяснилось не обделенного умом.
24 сентября. Батте все хуже и хуже, он начинает проявлять страх из-за укуса. Считает, что тут не обошлось без «дьявольской мухи», умоляет меня убить ее, так как видел, что я поместил ее живой в садок. Но я заверил его, что она давно сдохла. Он говорит, что ему ужасно не хочется, чтобы после смерти душа его перешла в насекомое. Очевидно, укусившая его муха сохранила в себе все свойства palpalis\'а. Гамбе тоже становится хуже, повторяются те же симптомы, что и у Батты. Пожалуй, дам ему шанс выжить — нужный эффект проявился достаточно наглядно. У Батты, однако, процесс должен идти дальше, я хочу знать хотя бы приблизительно, насколько долго он затянется.
Эксперименты с окраской мух продолжаются успешно. Одну из изомерных форм железистого ферроцианида можно растворить в спирте с небольшой примесью солей поташа и опрыскать получившимся составом насекомых. Опрыскивание дает замечательный эффект. Жидкость окрашивает их крылья в голубой цвет без особого воздействия на темную грудку и не смывается, когда смачиваешь подопытных особей водой. Думаю, с такой маскировкой я смогу использовать полученные гибриды цеце и тем избежать хлопот с дальнейшим экспериментированием. Как бы ни был остер на глаз Мур, голубокрылую муху с грудкой, наполовину взятой от цеце, ему не опознать. Конечно, все эти штуки с перекраской насекомых я держу в глубокой тайне, Отныне и впредь ничто и никак не должно связывать мое имя с этими голубыми тварями.
А затем жизнь стала медленно брать своё. Москва, Архангельский городок, Ладога, Нотебург, Петербург и Нарва – и везде он был в гуще событий. Не вмешивался, но не заметно для себя начал влиять на историю. Вот и жену, Марту, Андрес просто перехватил у Петра. (1)
Девушка находилась в услужении у фельдмаршала Шереметева, затем должна была оказаться у Меншикова, у которого в свою очередь ее увел бы царь Петр. Вот только сие не произошло, в события вмешался царевич, что увидел, какими влюбленными глазами смотрел его учитель (а именно эту роль на тот момент выполнял Золотарев) на барышню.
9 октября. Батта впал в сонливость и уложен в постель. Гамбе же я в течение двух недель вводил трипарсамид и думаю, что он выздоровеет.
Кто знает, как бы поступила Марта, знай, она свою судьбу, но перелом в ее жизни произошел, а вот в истории России, это еще бабка надвое сказала. В Ладоге их и обвенчали. Там же узнал, Андрей вскорости, что его любимая беременна. То, что будет у него наследник, о котором он еще в прошлой жизни мечтал, вселило в него уверенность, и заставило в корне изменить отношение к своей судьбе. Из простого наблюдателя, каким Андрей был на протяжении последних трех лет, он стал активным участником. Участвовал в штурме Нарвы, да только радости от сего не приобрел. Взятие города, то ли по вине Петра Алексеевича и его фельдмаршалов, а может и коменданта Горна, превратило штурм в кровавую бойню, в которой вместе со шведскими солдатами гибли и мирные жители. Государю даже пришлось поднять оружие против своих же русских.
25 октября. Батта плох, но Гамба почти здоров.
Тогда-то и назначен был он комендантом. И с того самого момента, стал делать все, чтобы изменить сложившееся о русских впечатление, так как знал Андрей, что не такие они уж и плохие, а злость, вспыхнувшая в них, была вызвана, отказом шведского коменданта сложить оружие и сдать цитадель.
Иногда темными вечерами Золотарев думал, а не одна ли это из причин того, что эстонцы все время считали русских оккупантами. Восстановил разрушенную крепость, наладил порядок в городе, отчего пришел из Санкт-Петербурга приказ государя о присвоении бывшему боцманмату патента на звание майор. Тем самым, отметив того, и за создание в Московском государстве воздушного флота, коего не было не в одном европейском государстве. Что уж говорить, когда его «Андлары» косвенно, но повлияли на два сражения. Воздушное наблюдение за передвижением шведской эскадры под Архангельском, да бомбардировка Нарвы. Одновременно в Нарву, из Шлиссельбурга для усиления местного гарнизона был переброшен и Белозерский полк, где в качестве юнкера числился молодой, тогда еще пятнадцати летний царевич – Алексей.
Как тут за голову не схватиться. Мальчишка ведь еще, да к тому же возраст у него переходный, кабы чего по глупости не натворил. За ним глаз да глаз нужен.
18 ноября. Вчера умер Батта. В тот же день произошла странная штука, повергнувшая меня в трепет, ибо она напомнила мне о туземных легендах и собственных страхах этого чернокожего. Вернувшись после установления факта смерти в лабораторию, я услышал весьма необычное гудение и биение о стенки в садке номер двенадцать, где содержалась ужалившая его муха. Эта тварь, казалось, вовсе обезумела, но стоило появиться мне, как все прекратилось — она сияла крылышками; сидя на проволочной сетке, и самым странным образом смотрела на меня. Она протягивала через сетку свои лапки, как бы выражая тем полнейшее изумление. Когда же после обеда я вошел сюда вместе с Алленом, муха была уже мертва. Очевидно, после моего ухода она вновь впала в неистовство и буквально выбила из себя жизнь, колотясь о стенки садка.
Хоть и удалось Андрею изменить отношения коренных жителей города к русским, но все равно среди лифляндцев находились те, что считали, будто при шведском владычестве они жили припеваючи. Узнай, хоть бы один из них, что в крепости находится сын Петра, то уж точно проблем не избежать.
Чрезвычайно подозрительно, что такая вещь произошла сразу же после смерти Батты. Узнай об этом кто-нибудь из чернокожих, он немедленно отнес бы все случившееся на счет переселения в муху души бедняги покойного. Отправлю-ка своих голубых гибридов в путь пораньше. Если уж на то пошло, их способность убивать, похоже, намного выше, чем у чистых palpalis\'ов. Батта умер через три месяца и восемь дней после заражения — но, естественно, всегда нужно учитывать широкий диапазон неопределенности. Я почти сожалею о том, что болезнь Гамбы не могла развиваться дольше.
Между тем, под чутким руководством Золотарева, Алексей овладел, наконец, науками, что еще несколько лет назад ему и неинтересны были. Ко всему прочему увлекся фехтованием, даже напарника среди белозерских солдат себе нашел. Но больше всего Андрея радовало то, что царевич стал изучать философию, что так необходимо человеку, которому в будущем предстоит управлять огромной страной. Золотарев сам наблюдал, как шестнадцати летний паренек, устроившись в бойнице, читал то «Утопию» Томаса Мора, то «Город Солнца» – Томмазо Кампанелла. Плюс ко всему же, царевич, вдруг влюбился в дочь местного барона, что жил в Нарве. Приставленный к нему денщик, частенько докладывал коменданту, что тот встречается с ней и читает стихи. Что за стихи, Андрей так бы и не узнал, если бы Алексей как-то не уронил маленькую книжку. Шекспир.
5 декабря. Строю планы, как лучше доставить моих посланников к Муру. Надо обставить дело таким образом, чтобы у всех сложилось впечатление, что они были отправлены каким-нибудь неизвестным энтомологом, якобы прочитавшим муровских «Двукрылых Центральной и Южной Африки» и полагающим, что автору захочется изучить эту «новую и не поддающуюся определению» разновидность. Следует также присовокупить достаточно твердо обоснованные заверения в том, что голубокрылая муха абсолютно безвредна — здесь можно сослаться на многолетний опыт туземцев. Мур тут же забудет о мерах предосторожности, и одна из мух рано или поздно цапнет его, причем никто даже не сможет сказать, когда именно.
Вот только одна вещь не понравилась Золотареву.
Случилось это когда, у царевича был день рождения. Из Санкт-Петербурга прибыл гонец с приказом от государя. Царь требовал присвоить молодому отроку звание поручика.
Должен буду положиться на письма моих нью-йоркских друзей — время от времени они еще поминают в них о Муре, — чтобы быть в курсе развития событий, хотя, смею сказать, письмам этим предстоит возвестить о его смерти. Однако мне ни в коем случае не следует проявлять к нему никакого интереса. Мух я пошлю ему по почте во время экспедиции, ибо никто не должен знать времени, когда я сделаю это. Самое лучшее — это взять долгий отпуск для поездки в глубинные районы, отрастить там бороду, а после, приняв вид случайно заехавшего в Укале энтомолога, отправить оттуда посылку и уже без бороды вернуться домой.
– Доколе ему в юнкерах ходить, – передал на словах человек Петра.
Рановато конечно, но против воли монарха не пойдешь. Тут либо царевич – поручик, либо ты не комендант.
Вот так и тянулись события. Казалось, все успокаиваться началось, а тут к Нарве шведская армия движется. Во главе все с тем же. Шлиппенбахом. Чай кто-то донес, что в крепости царевич. Тут уж спасать Алексея в первую очередь нужно, а уж затем об обороне города думать. Пока на второе время есть, а для главного его все меньше и меньше остается.
12 апреля 1930 года. Возвращение в М\'гонгу после долгой экспедиции. Все получилось превосходно, график выдержан с точностью до одного часа. Отправил мух Муру, не оставив никаких следов. 15 декабря, по случаю близкого Рождества, взял отпуск и сразу уехал, прихватив с собой все, что нужно. Устроил очень ловкий почтовый контейнер с отделением для куска зараженного крокодильего мяса — корма для моих посланников. К концу февраля уже отрастил бороду, достаточно густую, чтобы образовался клинышек в духе ван Дейка.
Вот и приходится вызывать Алексея Михайлова, под сим именем он в полку числится, да уговаривать, чтобы тот с группой солдат покинул цитадель, ну, хотя бы, для того чтобы попросить у папеньки помощь.
9 марта появился в Укале и отстукал на пишущей машинке торговой фактории письмо доктору Муру. Подписался именем некоего Нэвиля из Уэйланд-Холла — якобы энтомолога из Лондона. Думаю, нашел нужный тон — свой брат, ученый, общие интересы и прочая чепуха в том же духе. Был артистически небрежен в заверениях об «абсолютной безвредности» данных особей. В Укале никто ничего не заподозрил. Едва войдя в буш, сбрил бороду, чтобы ко времени возвращения не бросался в глаза мой незагоревший подбородок. За исключением небольшого заболоченного участка, прошел весь путь без туземных носильщиков — я способен путешествовать с одним рюкзаком за спиной, отлично ориентируясь на местности. Мое счастье, что я привык к подобным странствиям. Долгое свое отсутствие оправдал приступом лихорадки и ошибками в выборе направления при переходе через буш.
После Нарвы и Дерпта в тысяча семьсот пятом году пала и Митава, отрезав тем самым сухопутные пути шведам, что засели в Ревеле и Риге. Спустя неделю – город Бауск с крепостью.
Но потом шведскому королю просто повезло. Вспыхнувшее в Московском царстве восстание стрельцов и жителей Астрахани, заставили Петра изменить планы, и на какое-то время наступило затишье. Ведь в сложившейся ситуации не о захвате новых крепостей думать нужно, а сколько о своих тылах. Достаточно было прислушаться Карлу XII к словам Левенгаупта, Реншильда и граф Пипера, что предлагали венценосной особе вернуть захваченные русскими их прибалтийские владения, и вполне возможно шведскому королю это бы удалось. Даже Нарва, в которой находился сын русского монарха, была усилена двумя полками только благодаря мольбам Золотарева. Петр выделил эти полки, но больше для защиты царевича, чем крепости, за которую ему пришлось очень дорого заплатить.
Началось самое трудное — чисто в психологическом смысле — время. Мне приходится ожидать известий о Муре, напустив на себя вид полнейшего равнодушия. Конечно, он может и не получить укуса до той самой поры, когда зараза уже утратит силу, но, при его беспечности, я готов поставить сто против одного не в его пользу. Никаких сожалений я не испытываю — после всего, что он причинил мне, он сполна заслужил свое и даже более того.
Тут уж представилось самому Карлу XII принимать решения. Один за другим поехали посланники от царя Петра к нему. То человек от прусского короля Фридриха I, то герцог Малборо от английской королевы Анны. Да вот только оба посланника не больно настаивали на мире.
Зато Карл XII времени не терял. Заключил мир с Польшей, лишив своими действиями Августа II – короны, попытался заключить мир с коалицией Петра, тем самым, согнав того с престола. Вот только со вторым ничего не вышло.
30 июня 1930 года. Ура! Мой первый ход удался! Только что случайно узнал от Дайсона из Колумбии, что Мур получил из Африки каких-то новых голубокрылых мух и что они чрезвычайно удивили его. Пока ни слова об укусе, но если помнить о врожденной небрежности Мура — а мне ли не помнить об этом? — то можно не сомневаться в том, что это случится очень скоро.
Лещинский, новый король Польши, да ко всему же ставленник шведского короля, требовал от Карла, чтобы тот помог ему разбить русских стоявших под Гродно. На предложение сторонников Станислава, король отвечал, что не будет делать это до коронации. В конце декабря тысяча семьсот пятого года, Карл XII неожиданно выступил к Гродно, где находилась русская армия под началом Меншикова. Увидев в январе тысяча семьсот шестого года шведов на Немане – Александр Данилович дал деру. Оставленные без командования русские, были блокированы в Гродно, откуда не могли высунуть даже носа.
Лишь только двадцать четвертого марта тысяча семьсот шестого года, русские войска, по понтонным мостам покинули Гродно. Узнав об уходе, Карл XII кинулся за ними в погоню. Вот только из этой затеи ничего не вышло. Тогда шведские генералы, предложили королю выбить русских из Прибалтики и разрушить Санкт-Петербург.
27 августа 1930 года. Письмо от Мортона из Кембриджа. Мур написал ему, что в последнее время испытывает сильную слабость, упоминая при этом о некоем насекомом, укусившем его в шею — мухе из числа тех странных особей, которых он получил посылкой примерно в середине июня. Итак, успех? Видимо, Мур еще не связывает укус с испытываемой им слабостью. Если только все получилось, как надо, то Мур был ужален в самое подходящее время, когда инфекция в насекомом достаточно развилась.
Вот только как будто бес в Карла вселился, он как гончая собака кинулся преследовать противника. Лишь только в Минске, король понял бессмысленность дальнейшего преследования русских. Там он объявил войскам своим о походе в Силезию. Чем и добился в конце октября мирного договора с бывшим королем Августом.
Между тем Петр, увидев, как Карл уходит в Силезию, выдвинул двадцати тысячную армию к Выборгу. Где провел четырехдневный бесполезный обстрел города.
12 сентября 1930 года. Победа! Дайсон извещает, что Мур находится в угрожающем состоянии. Теперь он уже сам прослеживает связь между своим заболеванием и укусом, случившимся около полудня 19 июня, и сильно озабочен схожестью неизвестного вида насекомых с мухой цеце. Пытается связаться с Нэвилем из Уэйланд-Холла, отправившим ему посылку. Из сотни с лишком особей, что я послал ему, живыми до него дошли двадцать пять. К моменту укуса кое-кто из них удрал, но из яиц, отложенных со времени отправления посылки, вылупилось несколько личинок. Как утверждает Дайсон, Мур внимательно следит за их развитием. Когда они созреют, он сумеет, я полагаю, определить их как гибрид мухи цеце и palpalis\'а, но теперь это ему не больно-то поможет. Хотя, я думаю, он очень удивится, что голубизна крыльев не перешла по наследству!
Тут и Станислав Лещинский подсуетился, попытался разбить самолично русских драгунов при Калише. Да только ни чего не вышло, пришлось бежать и прятаться в шведском обозе.
8 ноября 1930 года. Письма почти от полудюжины друзей уведомляют меня о серьезной болезни Мура. Сегодня приехал Дайсон. Он говорит, что Мур пребывает в полном недоумении по поводу гибридов, вылупившихся из личинок, и начинает подозревать, что их родители приобрели голубую окраску крыльев искусственным путем. Большую часть времени он теперь вынужден проводить в постели. Никаких упоминаний об использовании трипарсамида.
Чуть позже остатки польской армии Лещинского были разбиты.
Август бежал к Карлу XII в Саксонию, но там того не застал. Король шведский отбыл на родину.
13 февраля 1931 года. Не так уж все и хорошо! Муру все хуже, и, похоже, он не знает средства для собственного спасения, но, видимо, все же заподозрил меня. В прошлом месяце я получил весьма холодное послание от Мортона, который ничего не сообщает о Муре; а теперь вот и Дайсон пишет — пожалуй, так же сдержанно, — что Мур строит разнообразные предположения о причинах случившегося. Он разыскивает Уэйланд-Холл по телеграфу — ищет в Лондоне, Укале, Найроби, Момбасе и других местах, но, естественно, ничего не находит. По-моему, он поделился с Дайсоном своими подозрениями, но тот пока еще не верит им. Боюсь, что Мортон уже поверил.
Вернулся он уже летом тысяча семьсот седьмого года, высадившись большим десантом под Ревелем.
Жара.
Похоже, мне пора начинать подготовку к тому, чтобы удрать отсюда и навсегда замести свои следы. И это конец карьеры, начавшейся столь блестяще! Больше всего в этом виноват Мур — но зато теперь он платит за все с избытком! Верю, что со временем снова вернусь в Южную Африку, а пока буду спокойно откладывать деньги в банке на новое имя — Фредерик Нэсмит Мэйсон из Торонто, Канада, брокер по делам горнорудных имуществ. Узаконю и новый образец личной подписи. Если же особой необходимости исчезать навсегда не будет, я легко смогу перевести средства обратно на свое нынешнее имя.
Синие кафтаны, с желтыми воротниками и такими же обшлагами. Монотонно стучит барабан, скулит флейта и тысячи ботинок выбивают неприятный ритм. Под цвет мундиров знамена. И все это движется по дорогам Лифляндии. Куда? Как куда, к Дерпту и Нарве.
Жара, пыль, пот, ржание лошадей. Дорога.
Чухонцы, завидев шведов, бегут к крепостям. Что забыли, кто в Прибалтике хозяин?
15 августа 1931 года. Прошло уже полгода, но я все еще в тревожном ожидании. Дайсон и Мортон — как и некоторые другие мои друзья — прекратили переписку со мной. Доктор Джеймс из Сан-Франциско время от времени получает известия от друзей Мура и сообщает мне, что Мур почти постоянно находится в коматозном состоянии. С мая он уже не может ходить. Пока ему не отказала речь, он все время жаловался на озноб. Теперь он уже не в состоянии и говорить, хотя предполагается, что некоторые проблески сознания в нем еще наличествуют. Дыхание сделалось прерывистым и частым, а порой и вовсе не прослушивается. Нет сомнения, в Муре развивается Trypanosoma gambiense, но держится он бодрей, чем здешние негры. Батту доконали три месяца и восемь дней, а Мур на протяжении более чем года после укуса все еще жив. В прошлом месяце прокатились слухи о том, что вокруг Укале были произведены интенсивные розыски мифического Уэйланд-Холла. Впрочем, думаю, пока мне не следует особо беспокоиться, так как нет абсолютно никаких улик, свидетельствующих о моей причастности к происшедшему.
В стороне, остановившись на возвышении за маршем солдат, сидя на белых, как снег жеребца офицеры. Один из них Вольмар Антон фон Шлиппенбах, младший брат того, что лет пять назад командовал Нотебургом. Второй – Левенгаупт. Оба не в духе. Да и понять их можно жара. Оба платочками пот, выступающий на лице, вытирают.
А внизу синие кафтаны. Знамя на слабеньком ветерке, что дует с Балтики, еле-еле трепещется. Монотонно выстукивает ритм барабан, плачет тоскливо флейта. Тысячи ног, обутых в новенькие ботинки подымают клубы пыли.
Идут войска к Нарве, маршируют колонны к Дерпту.
7 октября 1931 года. Наконец-то все кончено! «Момбаса газетт» сообщила, что Мур умер 20 сентября после ряда приступов озноба, при температуре намного ниже нормальной. Я так рад, что дальше некуда! Я обещал, что разделаюсь с ним, и я сделал это! В газете помещена статья в три колонки о долгой болезни Мура, его кончине и о тщетных поисках Уэйланд-Холла. Судя по всему, Мур сделался более значительной личностью для Африки, нежели я предполагал. Насекомое, ужалившее его, теперь уже полностью идентифицировано по выжившим особям и развившимся личинкам, раскрыта и искусственная природа окраски крыльев. Ни у кого не осталось сомнений в том, что мухи были выведены и посланы с намерением совершить убийство. Как выяснилось, Мур и в самом деле сообщил о своих подозрениях Дайсону, но тот (равно как и полиция) пока помалкивает за отсутствием прямых улик. Разыскиваются все недруги Мура, а «Ассошиэйтед Пресс» намекает на то, что «расследование, которое, возможно, приведет к одному известному врачу, находящемуся ныне за рубежом, будет продолжено».
II
Один факт, приведенный в самом конце сообщения и наверняка являющийся дешевой романтической выдумкой желтого журналиста, тем не менее повергает меня в нешуточный трепет, особенно когда я вспоминаю легенды чернокожих и обстоятельства, при каких спятила с ума муха, укусившая Батту. Похоже, подобного рода странная вещь случилась в ночь, когда скончался Мур: Дайсон был разбужен жужжанием голубокрылой мухи, которая пронеслась у него над головой и тут же она вылетела в окно, а в следующее мгновение зазвонил телефон, и сиделка, ухаживавшая за Муром в его бруклинском доме, находящемся на расстоянии в несколько миль, сообщила о его смерти.
Царевич Алексей уже более часа отбивал яростные атаки боцманмата Шипицына. Вот только это у него получалось с переменным успехом. Уклонялся, отступал, наносил колющие удары. Две рапиры просто слились в танце, таком безумном. Иногда наблюдая за тренировками царевича, которым тот уделял пару часов в день, Андрей говаривал:
Но больше всего меня беспокоит то, какой оборот приняла вся эта история в Африке. Люди в Укале вспомнили бородатого иностранца, напечатавшего на машинке письмо и отправившего на почте посылку, и в данный момент полиция прочесывает окрестности в поисках чернокожих, которые сопровождали загадочного незнакомца. Я нанимал минимально возможное количество туземцев, но если властям удастся найти тех парней из племени убанда, что провели меня через лесной пояс Н\'Кини, мне придется объясняться более обстоятельно, чем хотелось бы. Дело складывается так, что для меня пришло время исчезнуть отсюда; завтра, пожалуй, возьму расчет и приготовлюсь удариться в другие края.
– Это словно танго. Вот только, – добавлял комендант, – если танго танец любви, то это танец смерти.
На вопрос царевича, что это за танец такой, Золотарев отделался одной фразой:
-Это танец любви.
9 ноября 1931 года. Увольнение оказалось делом хлопотным, но сегодня все решилось. Не хочу усиливать подозрения поспешным бегством. На этой неделе я получил от Джеймса письмо с вестью о смерти Мура, но в нем сказано не больше, чем в газетах. Нью-йоркские газеты, похоже, воздерживаются от сообщения подробностей, хотя и в один голос толкуют о продолжающемся расследовании дела и розысках. От моих друзей — ни слова. Видимо, прежде чем потерять сознание, Мур успел распространить кое-какие опасные для меня подозрения, но в них ни на йоту нет прямых улик.
То, что он возник в Аргентине, Андрей умолчал. Ни сколько из-за опасения долгих объяснений, сколько из-за того, что не знал, существовала ли сейчас такая страна. Вполне возможно, что территория принадлежала Испании и носила совершенно иное название.
И все же нельзя упустить ни единого шанса. В четверг я выезжаю в Момбасу, а оттуда пароходом, курсирующим вдоль побережья, доберусь до Дурбана. Там я окончательно исчезну для мира, но вскоре в Иоганнесбурге появится брокер по делам горнорудных имуществ — Фредерик Нэсмит Мэйсон из Торонто.
Танец танцем, но все эти уклоны, уколы и выкрутасы, что показывали семнадцатилетний царевич и его противник, так завораживали эстонца, что тот просто менял во время тренировок одного из участников.
Тут и конец моему журналу. Если меня не заподозрят, то он послужит первоначальному своему предназначению и после моей смерти раскроет то, что иначе осталось бы неизвестным. Если же, с другой стороны, подозрения подтвердятся и сделаются неопровержимыми, журнал удостоверит и уяснит нечеткие обвинения, а также восполнит многие важные и туманные пробелы во всей этой истории. Правда, в случае прямой опасности для жизни я, конечно, буду вынужден уничтожить его.
Вот только, как отметил Алексей, Золотарев этим утром почему-то не явился. Причина выяснилась вскоре, когда в комнату, где проходили тренировки, вошел курьер. Его приход тут же был замечен, и поединок пришлось прекратить, ведь, по мнению обоих фехтовальщиков, тот вряд ли появился бы в помещении ни с того ни сего. Оба замерли и посмотрели на солдата.
Итак, Мур покойник, что и заслужил в полной мере. Исчез также доктор Томас Слоуэнуайт. А когда будет мертво и тело, прежде принадлежавшее ему, публике станет доступен этот документ.
– Господин поручик, – проговорил курьер, обращаясь к царевичу, – вас к себе господин комендант вызывает.
II
– Прошу прощение, – проговорил Алексей, обращаясь к напарнику, – я надеюсь, нам удастся попозже продолжить наше занятие.
– Так точно, – молвил Шипицын, (тут надо заметить, что сие обращение ввел в крепости комендант, в память о прошлой своей жизни, да и к тому же, по мнению Андрея, это и звучало, чем какое-то хорошо ваше высочество), отсалютовал рапирой.
15 января 1932 года. Новый год — а с ним, помимо моей воли, и возобновление этого журнала. Теперь пишу с единственной целью — излить душу, хотя еще совсем недавно одно предположение о том, что с этой историей не все покончено, показалось бы мне абсурдным. Нахожусь в Иоганнесбурге, в гостинице «Вааль», под моим новым именем, и пока у меня нет оснований подозревать, что кто-нибудь пытается установить мою подлинную личность. Веду малозначащие деловые переговоры с целью оправдать в глазах людей свою новую роль брокера, а заодно и убедиться в своей способности работать в этой сфере. Позже съезжу в Торонто, чтобы заложить хоть какие-нибудь основания своего фиктивного прошлого.
Царевич ответил ему тем же. Подошел к стулу, что стоял у стены и взял кафтан. Знаком показал курьеру, следовать впереди.
Служивый развернулся и вышел из зала.
Что меня теперь беспокоит более всего, так это насекомое, около полудня влетевшее ко мне в номер. Конечно, в последнее время я подвержен всякого рода ночным кошмарам, в которых наличествуют и голубые мухи, но их и следовало ожидать ввиду моего постоянного нервного напряжения. Однако, вполне реальная живая муха — это прямо-таки сон наяву, и я совершенно не в силах объяснить его. Целую четверть часа она с жужжаньем сновала вокруг книжной полки, успешно уклоняясь от всех моих попыток поймать или убить ее. Самое же странное — это ее окраска и обличье; у нее голубые крылья, да и во всех прочих отношениях она прямой дубликат моего гибрида — посланника смерти. Просто не понимаю, как это могло случиться. Я ведь отделался от всех своих гибридов — как крашеных, так и неокрашенных, — что остались у меня после того, как я отправил посылку Муру, и я не припомню ни единого случая их побега.
– Приготовьтесь к бою, боцманмат, – проговорил Алексей уже в дверях.
Может быть, это всего лишь галлюцинация? Или, скажем, одна из особей, удравших на волю из бруклинского дома Мура, нашла обратный путь в Африку? Налицо та же абсурдная ситуация, что и в случае с мухой, разбудившей Дайсона после смерти Мура, но, в конце концов, нельзя исключить и того, что некоторые из этих тварей выжили и вернулись на родину. Что же касается голубой окраски, то она намертво пристала к их крылышкам, ибо составленный мною пигмент является столь же прочным, как и тот, что обычно используется для татуировки. Это единственное рациональное объяснение, какое приходит мне в голову, хотя и в этом случае чрезвычайно странно, что маленькой твари удалось залететь так далеко на юг. Впрочем, она наверняка обладает неким наследственным инстинктом, способностью находить дорогу домой, которая, по-видимому, присуща этому виду мух цеце. В конце концов, эта линия их родства и ведет в Южную Африку.
Настало время уделить внимание описанием внешности царевича, так как, скорее всего образ его, возникающий в сознании читателя, больше всего основывается на «Портрете Алексея Петровича», кисти Иоганна Готфрида Таннауер, или в лучшем случае, на образе, изображенном Черкасовым в фильме «Петр Первый». Во-первых, стоит отметить, что волосы Алексея были коротко пострижены. Выяснилось, что царевичу не нравятся длинные локоны, что спадали у многих мужчин на плечи, грязными клочьями. К тому же, как отмечал в своих записках венценосный отпрыск, именно такие волосы мешали во время нахождения на воздушном шаре. Ветер, бывало, пытался растрепать их, из-за чего становилось в полете не комфортно. Что же касается церемоний, на которых Алексею приходилось присутствовать, то ему приходилось довольствоваться париком, наподобие того, что носил князь Ижорский – Александр Данилович Меншиков. Вот и приходилось царевичу, когда его обычно вызывал к себе комендант, брать парик из рук своего денщика, и поспешно напяливать на голову. Во-вторых, царевич, из-за частых занятий физкультурой, коему занятию его надоумил Андрей, сильно возмужал. Поэтому и выглядел малец старше своих лет.
Нужно всячески остерегаться укуса. Конечно, изначальная инфекция (если только это и в самом деле одна из мух, удравших от Мура) давно уже утратила силу, но этот мой дружок вполне мог подкормиться после возвращения из Америки, пролетев через Центральную Африку и подцепив там свежую заразу. Действительно, это даже более чем допустимо, так как воспринятые от palpalis\'а наследственные инстинкты, конечно же, привели насекомое прежде всего домой, в Уганду, а там к нему вернулись микробы трипаносомиасиса. У меня еще осталось немного трипарсамида — я не решился уничтожить свой докторский чемоданчик, хотя он и мог бы стать уликой, — однако с той поры я кое-что прочел по этой части и теперь не столь уверен в этом лекарстве, как прежде. Оно дает только некоторый шанс в борьбе за жизнь — этот шанс, определенно, и выпал Гамбе, — но всегда остается большая вероятность неудачи.
По коридору, следуя за курьером, они добрались до кабинета коменданта, но прежде чем войти в кабинет, Алексей задержался в приемной. Адъютант обязан был, доложит о его прибытии. (Хоть Алексей и был царских кровей, но по званию уступал Золотареву, а субординация – прежде всего).
Здесь он заметил Онегина, глядевшего в окно. Тихо подошел к своему денщику, от чего паренек (ровесник царевича) вздрогнул.
Чертовски странно, что проклятой мухе случилось залететь именно в мой номер — это на всем-то огромном пространстве Африки! Можно подумать, что тут налицо какое-то мистическое совпадение с переломным моментом моей жизни. Если она явится опять, непременно постараюсь убить ее. Удивительно, что ей удалось сегодня удрать от меня — обычно эти твари до смешного глупы, и поймать их ничего не стоит. Но, в конце концов, не есть ли это чистейшая иллюзия? Да, в самом деле, в последнее время жара донимает меня как никогда раньше — такого не бывало даже в самом сердце Уганды.
– Что стряслось? – поинтересовался Алексей.
Онегин покосился на поручика и проговорил в полголоса:
– Не могу знать ваше благородие.
16 января. Не схожу ли я с ума? В полдень опять явилась муха и вела себя столь странно, что я ничего не смог толком сообразить. Только галлюцинацией можно объяснить действия этой жужжащей язвы. Появившись словно ниоткуда, она прямиком направилась к книжной полке и принялась делать круг за кругом перед книгой Мура «Двукрылые Центральной и Южной Африки». Раз за разом она облетала том то сверху, то сзади, а время от времени кидалась ко мне, а затем резво удирала, прежде чем я успевал хлопнуть по ней свернутой в трубку газетой. Такое проворство просто неслыханно для африканских двукрылых с их пресловутой глупостью. Около получаса я гонялся за проклятой тварью, но, в конце концов, она стрелой вылетела через дыру в перекрывающей окно сетке — дыру, которую я прежде не замечал. По временам мне даже казалось, что она намеренно дразнит меня, подлетая вплотную к моему орудию, а затем искусно избегая его в тот момент, когда я наносил удар. Пожалуй, мне нужно построже контролировать собственное сознание.
– Да ну тебя, – махнул рукой царевич, – ты должен знать все. Ты чай мои глаза и уши.
17 января. Или это я свихнулся с ума, или в мире перестали действовать законы вероятности в том виде, в котором мы их знаем. Незадолго до полудня эта чертова муха влетела откуда-то и снова принялась с громким жужжанием сновать вокруг книги Мура. Я снова пытался настигнуть ее, и снова все повторялось точно так же, как вчера. Наконец, эта мерзавка направилась к открытой чернильнице на моем столе и обмакнулась в нее лапками и грудью, оставив чистыми крылышки. Затем она воспарила к потолку, села и принялась ползать по известке, оставляя за собой извилистую чернильную дорожку. Через некоторое время она слегка подпрыгнула и сделала рядом небольшое чернильное пятно, не соединенное с главной загогулиной; затем она сверзилась оттуда прямо к моему носу, и, жужжа, скрылась из виду, прежде чем я успел замахнуться на нее.
Если бы он, сейчас взглянул в лицо бывшего помора, то увидел, как его приятель покраснел, но Алексей этого не сделал. Правда, от взгляда царевича не ускользнуло, как тот вытянулся по стойке смирно.
Что-то во всем этом действе обожгло меня своей ненормальностью и чудовищностью. Чем пристальней я всматривался в чернильные следы на потолке, разглядывая их под разными ракурсами, тем более знакомыми казались они мне. И вдруг меня осенило — да ведь они образуют совершенно отчетливый вопросительный знак! Какой другой символ мог оказаться более зловещим в данной ситуации? Поражаюсь, как я не упал в обморок. Гостиничная прислуга пока еще не заметила его. Больше не видел мухи ни днем, ни вечером, но чернильницу держу плотно закрытой. Что ж, должно же уничтожение Мура в какой-то мере терзать мою совесть и оборачиваться болезненными галлюцинациями. Может быть, никакой мухи и нет вообще.
– Исправлюсь ваше благородие. – Прошептал денщик.
– Исправишься, – хмыкнул царевич, хотел что-то еще сказать, но тут дверь открылась, и адъютант сказал:
18 января. В какой жуткий ад кошмаров я погружен! То, что произошло сегодня, относится к разряду явлений, не имеющих права случаться при нормальном ходе вещей, однако один из служителей гостиницы заметил знак на потолке и воспринял его как реальность. Около одиннадцати часов утра, когда я писал за столом, что-то метнулось к чернильнице и, сверкнув у меня перед носом, взмыло кверху, прежде чем я успел понять, что это было такое. Подняв взгляд к потолку, я снова увидел эту дьявольскую муху. Как и вчера, она ползала по нему и выводила новый след со всякими извивами и поворотами. Тут я ничего не мог предпринять, однако на всякий случай все же свернул в несколько раз газету, готовясь прихлопнуть эту гадину, если она подлетит достаточно близко. Совершив несколько эволюций по потолку, она тут же улетела в темный угол и исчезла. Стоило мне глянуть вверх, на дважды уже испачканную штукатурку, как я понял, что новый чернильный след является ничем иным, как огромной, безошибочно узнаваемой цифрой 5!
– Комендант ваш ждет.
Лешка поправил еще раз парик, одернул кафтан и вошел внутрь.
Андрей Золотарев стоял у открытого окна и смотрел на бастионы крепости.
На какой-то миг я почти лишился сознания, ощутив близкую, страшную, неведомую угрозу, которую даже не мог полностью осознать. Однако я тут же взял себя в руки и предпринял действенные меры. Купил у аптекаря гуммиарабик и прочие материалы, необходимые для приготовления липкой ловушки. Кроме того, я приобрел вторую чернильницу. Вернувшись в номер, наполнил новую чернильницу липкой смесью и, оставив ее открытой, установил на место старой. Потом заставил себя углубиться в чтение. Около трех часов дня я снова услышал жужжанье и увидел муху, кружащую возле новой чернильницы. Опустившись к липкой поверхности, она не стала касаться ее, а подлетела прямиком ко мне и умчалась, прежде чем я успел врезать ей, как следует. Затем направилась к книжной полке и стала кружить возле трактата Мура. Что-то непостижимое, что-то дьявольское заключено в этом кружении незваной гостьи.
– Плохи дела Алексей, – вымолвил он, не глядя на царевича, – швед идет к Нарве.
Новость была не очень приятная, если учесть, что отроку еще ни разу не приходилось участвовать в боевых действиях. И если честно признаться, то и сейчас вряд ли кто-то позволил бы, чтобы жизнь венценосной особы была подвергнута опасности. Хоть ему на вид семнадцати лет и не дашь, но возраст есть возраст.
Но самое худшее последовало позже. Оставив в покое книгу Мура, насекомое подлетело к открытому окну и стало ритмически биться о проволочную сетку. То были серии ударов с равномерными промежутками, между которыми соблюдались четкие паузы. Так повторилось несколько раз. Что-то в этом спектакле заставило меня на мгновение застыть в неподвижности, но в следующую секунду я подошел к окну и попытался прихлопнуть назойливую тварь. Как обычно, без успеха. Она просто перелетела к лампе и стала точно таким же образом отбивать такт по жесткому картонному абажуру. В приступе смутного отчаяния я поспешно захлопнул все двери и затянутые непроницаемой для насекомых сеткой окна. Мне следовало немедленно уничтожить настойчивую мерзавку, чьи преследования все успешней выводили мой разум из равновесия. Бессознательно ведя счет, я вдруг уловил, что каждая серия этих ударов заключала в себе число пять.
– Знаешь что Алексей, – продолжил между тем комендант, – тебя нужно отправить подальше с фронта. Желательно в Москву, да боюсь, что толку не будет. Так мы только одного зайца убьем, тебя спасем. А мне желательно, чтобы и другое дело провернуть удалось.
Алексей насторожился. Вряд ли что-нибудь плохое мог задумать Андрей, но уезжать из полюбившихся ему мест как-то не хотелось.
Пять — то самое число, которое эта гадина вывела утром чернилами на потолке! Неужели насекомое следует некоему отчетливому плану? Мысль эта казалась безумной, так как предполагала наличие у мухи-гибрида человеческого интеллекта и знания письменных знаков. Человеческий разум в насекомом — разве не об этом говорилось в древнейших легендах чернокожих из Уганды? К тому же дьявольское умение уклоняться от моих ударов сильно противоречило обычной глупости этого вида насекомых. Едва я отложил в сторону свое орудие — газету — и, охваченный все нарастающим ужасом, присел на стул, как муха взмыла кверху и исчезла в едва приметном отверстии в потолке, через которое уходила в верхнюю комнату труба от радиатора отопления.
– К батеньке твоему я тебя отправить не могу, – говорил Золотарев, – он сейчас в Польше, а чтобы для него добраться нужно, преодолеть шведский лагерь. – Царевич хотел, что-то сказать, но комендант словно прочитал его мысли, – увы, на воздушном шаре – не надежно. Отправляться нужно или в Санкт-Петербург, или в Псков. Псков меня лично устраивает, там сейчас войска Александра Даниловича, в Санкт-Петербурге – армия Головина. Поэтому другого выхода не вижу, как – Петербург, – вздохнул Андрей.
Ее исчезновение не успокоило меня — рассудок мой уже выстраивал целый ряд диких и ужасных умозаключений. Если эта муха обладает человеческим интеллектом, откуда он у нее? Есть ли хоть доля правды в утверждениях туземцев, будто эти создания способны после смерти своих жертв завладевать их личностью? Если так, то чью же личность присвоила себе истязавшая меня тварь? Ответ на этот вопрос я уже знал — это одна из тех мух, что удрали от Мура после смертельного укуса. Не тот ли это самый посланник смерти, который ужалил его? А если так, то чего он хочет от меня сейчас? Чего он хочет от меня вообще? Облитый холодным потом, я вспоминал о том, как вела себя муха, ужалившая Батту, после его смерти. Не были ли и в самом деле ее собственные инстинкты замещены сознанием жертвы? А эта сенсационная весть о мухе, разбудившей Дайсона вскоре после смерти Мура… Что же касается преследующей меня мухи — не вселилась ли в нее личность человека, жаждущего мести? Как она крутилась возле книги Мура! Но я отметал от себя дальнейшие предположения до тех пор, пока меня вдруг не охватила уверенность, что эта тварь действительно заражена, причем в самой опасной степени. В каждом ее действии проглядывалось некое злое намерение — она нарочно, с ужасной целью впитала в себя самые смертоносные бациллы во всей Африке. Мой вконец потрясенный рассудок воспринимал теперь человеческие свойства этой твари как нечто само собой разумеющееся.
На самом деле Золотарев предпочел, чтобы помощь пришла как можно быстрее. Самый лучший вариант в этом случае Меншиков, но тут существовало одно но. Эстонец не доверял Алексашке. Тем паче на памяти была последняя конфузия фаворита под Гродно. Ко всему прочему у Андрея была личная неприязнь к Данилычу, опосля того случая, когда новоиспеченный князь Ижорский заставил подтвердить предательство Гумерта перед государем. Лифляндец конечно поступил тогда не порядочно, да вот только Петр Алексеевич в то время к нему относился хорошо и в измену не верил. Сейчас же такая ситуация могла сложиться и с самим Золотаревым. Успехи Андрея не давали покоя все сильному фавориту, и тот, пользуясь ситуацией, мог бы просто проигнорировать просьбу о помощи, даже если она шла от царевича.
Между тем Алексей слушал распоряжение и ни как не мог понять, чем тот провинился перед учителем, когда тот в сложной ситуации отправляет его в тыл. Но перечить коменданту, пусть ты хоть и царевич, было не резон.
Я позвонил управляющему гостиницей и попросил прислать человека, чтобы заткнуть отверстие возле трубы радиатора, а также все другие щели в моем номере. Я сказал ему, что меня одолевают мухи, и он, по-моему, отнесся к этому вполне сочувственно. Когда человек явился, я показал ему чернильные следы на потолке, и он в самом деле увидел их. Значит, они реальны! Их схожесть с вопросительным знаком и цифрой 5 озадачила и как будто загипнотизировала его. Но, в конце концов, он заделал все щели в номере, какие только сумел найти, и исправил проволочную сетку, так что теперь я мог держать оба окна открытыми. Похоже, я показался ему малость чокнутым — очевидно, в связи с тем, что лично ему, пока он был в номере, не попалось на глаза ни единой мухи. Но мне уже было все равно. Один Бог знает, что она такое, чего хочет и что станется со мной!
– Когда мне отправляться? – поинтересовался Алексей.
– Как можно скорее. Возьми с собой несколько надежных человек. А теперь, ступай.
Царевич вышел из кабинета. Остановился, стянул с головы парик и посмотрел на Онегина.
19 января. Я в совершенном ужасе. Эта тварь дотронулась до меня. Вокруг меня творится нечто чудовищное, дьявольское, и я ощущаю себя всего лишь беспомощной жертвой. Утром, когда я вернулся с завтрака, этот крылатый дьявол из преисподней ворвался в номер, пролетев у меня над головой, и принялся биться в сетку окна, как делал это вчера. На этот раз, однако, каждая серия толчков заключала в себе число 4. Кинувшись к окну, я попытался схватить назойливую тварь, но, как и прежде, она легко ускользнула от меня и подлетела к томику Мура, вокруг которого и принялась летать с жужжанием самого издевательского свойства. Ее звуковые возможности, естественно, ограниченны, но я отчетливо осознавал, что периоды ее жужжания преднамеренно составлялись из четырех элементов.
– В Санкт-Петербург ваше благородие? – поинтересовался тот.
К этому времени я, должно быть, окончательно спятил, потому что закричал мухе: «Мур, Мур, Мур, ради Бога, чего ты хочешь?» Тогда она вдруг прекратила кружить, подлетела ко мне и сделала в воздухе глубокий нырок вниз, как бы совершая грациозный поклон. Затем снова вернулась к книге. По крайней мере, мне показалось, что я вижу все это наяву, хотя я больше не доверяю своим чувствам.
– В Санкт-Петербург!
То, что его денщик подслушивал разговор, Алексей не сомневался. Сам виноват, потребовал, чтобы тот был в курсе всего.
А затем случилось самое худшее. Дверь я оставил распахнутой в надежде, что это чудовище, если уж я не смогу поймать его, уберется восвояси. Около половины двенадцатого я затворил ее, решив, что так оно и есть. Затем углубился в чтение. Ровно в полдень я почувствовал с левой стороны шеи легкую щекотку, но, приложив руку, не обнаружил там ничего. В следующий миг ощущение повторилось — и прежде чем я успел пошевелиться, это жуткое исчадье ада выскочило у меня из-за спины, словно специально за тем, чтобы показаться мне на глаза, совершило все тот же насмешливый нырок в воздухе и вылетело из номера через замочную скважину. До того момента мне и в голову не приходило; что муха может выбраться через такое крошечное отверстие.
– Возьмите Шипицына ваше благородие. – Посоветовал Онегин.
Андрей проводил взглядом царевича. Вернулся к макету крепости. Кто мог подумать, что ему рожденному в грядущем придется защищать Нарву летом тысяча семьсот седьмого года. В истории, известной ему одному случай беспрецедентный. Он уже два раза участвовал в осаде, и оба раза со стороны атакующих, теперь же ему предстояло оказаться в положении осажденных. Нужно бы жену Марту и детей вывести в безопасное место.
В том, что эта тварь дотронулась до меня, я не мог сомневаться. Но ведь она не причинила мне никакого вреда — и тут, в приступе холодного озноба, я вдруг вспомнил, что Мур был ужален в полдень в левую сторону шеи. После этого муха не появлялась, но я все же заткнул замочную скважину бумагой, и впредь буду держать наготове хлопушку из газетного листа на тот случай, если надо будет отворить дверь, чтобы выйти или войти в номер.
Вздохнул тяжело, затем вытащил из стола, на котором стоял макет ящик. Долго в нем копался, пока ни нашел оловянных солдатиков. Несколько в темно-синих мундирах, с желтыми воротничками и обшлагами, штук пять в зеленом, один в фиолетовом и пара солдатиков в красных. Шведских солдат разместил пока в стороне. Они покудова к цитадели не подошли, и портить своим видом полную картинку не должны. Русскую пехоту почти всю разместил по стенам крепости, усилив только отдельно стоящим солдатиком ворота. Летчиков разместил возле главной башни, кто знает, может и они скажут свое слово. Для бомбардировки неприятельских позиций, пока не годились.
– Жаль, что нет мускулолета, – прошептал Андрей, возвращаясь к окну. Как бы сейчас он пригодился. Ведь в будущем они существовали. Вот только тогда (в его прошлом) эти средства передвижения Андрею не понравились, и он предпочел в качестве увлечения аэронавтикой – обычный воздушный шар.
20 января. Все еще не могу до конца поверить в существование сверхъестественных сил, но, тем не менее, боюсь, что на сей раз я пропал окончательно. Всего этого для меня слишком много. Сегодня, как обычно, незадолго до полудня, летучий дьявол появился за окном и повторил свои штуки с отбиванием ритма, на этот раз сериями из трех ударов. Когда я подошел к окну, он скрылся из виду. Во мне еще осталось достаточно решимости для того, чтобы предпринять новую оборонительную меру. Сняв обе оконные сетки, я вымазал их изнутри и снаружи своим липким составом — тем, что ранее использовал в чернильнице, — и установил их на место. Если это исчадье ада попытается выбить еще одну барабанную дробь, она станет для него последней!
Остаток дня прошел спокойно. Сумею ли я перенести это испытание, не потеряв рассудка?
Неожиданно, Золотарев вернулся к письменному столу. Взял листок, перо. Макнул и стал рисовать.
Сначала он решил было ограничиться дирижаблем-мускулолетам, но передумал. И уже на следующем листке изобразил самолет, передвигавшийся с помощью мускульной энергии создаваемой человеком (по крайней мере, так было написано в одном из справочников, который в свой прошлой читал Андрей).
21 января. В поезде на Блумфонтейн. Я разбит наголову. Победа за этой тварью. У нее дьявольский интеллект, против которого бессильны все мои ухищрения. Утром она опять появилась за окном, но не прикоснулась к липкой сетке, а, уклонившись от нее, принялась с жужжанием описывать круги в воздухе — всякий раз по два, — следующие через правильные промежутки. Затем, поднявшись над городскими крышами, она скрылась из виду. Мои нервы на грани срыва, ибо эти числовые намеки можно истолковать только в самом ужасном смысле. В понедельник мне внушалась цифра пять, во вторник — четыре, в среду — три, а сегодня — два. Пять, четыре, три, два — чем это могло быть, как не чудовищным, невообразимым отсчетом дней? С какой целью? Это может быть ведомо только зловещим силам Вселенной. Весь день я провел в укладке и отправке своих чемоданов, и теперь нахожусь в ночном экспрессе, мчащемся в Блумфонтейн. Бегство может оказаться бесполезным, но что мне остается делать?
Увы, получались у него изображения не очень хорошо.
– Жаль, что я об этом раньше не подумал, – молвил он вслух.
22 января. Остановился в гостинице «Оранжевой», в Блумфонтейне — в удобном, превосходном номере, но страх и здесь преследует меня. Закрыл все двери и окна, заткнул все замочные скважины, выискал все щели и опустил все шторы, но в обычное время, около полудня, я вновь услыхал легкий стук в одну из оконных проволочных сеток. Я подождал — после долгой паузы последовал другой стук. Еще пауза, и снова один-единственный удар. Подняв штору, я, как и ожидал, увидел это окаянное создание. Оно описало в воздухе широкий медленный круг, а после исчезло из виду. Я почувствовал себя вялым, как тряпка, и вынужден был прилечь на кушетку. Один день! Ясно, что это и была информация, содержавшаяся в сегодняшнем послании чудовища. Один удар, один круг. Значило ли это, что мне остался лишь один день до чего-то невообразимо ужасного, о чем нельзя и помыслить? Следует ли мне снова бежать или уж лучше окончательно окопаться здесь, превратив номер в неприступную крепость?
– О чем не подумал милый? – раздался голос его супруги.
После часового отдыха я почувствовал в себе прилив сил и велел прислать в номер огромное количество съестных припасов в виде консервированной и наглухо запакованной пищи, а также побольше скатертей и салфеток. Завтра ни под каким видом, ни на единый миллиметр я не открою ни дверь, ни окно. Принеся продукты и столовое белье, чернокожий слуга одарил меня странным взглядом, но меня больше не беспокоило, насколько эксцентрично — или безумно — я выгляжу. Я был одержим куда более сильным страхом, чем страх людского осмеяния. Приняв припасы, я обследовал каждый миллиметр стен и заткнул каждую микроскопическую щелочку, какую только смог обнаружить. После этого я, наконец, почувствовал, что впервые смогу уснуть по-настоящему спокойно.
(С этого места почерк становится неровным, лихорадочным и едва разборчивым).
Андрей поднял голову и взглянул на вошедшую Марту. В платье вердепомового цвета, она сейчас больше походила на солдата.
23 января. Сейчас почти полдень, и я предчувствую, что вот-вот случится нечто ужасное. Долгого сна, какого я ждал, не получилось, хотя прошлой ночью, в поезде, я почти не спал. Встал рано, но сосредоточиться на чем-нибудь одном — чтении или письме — никак не удавалось. Такой медленный, преднамеренный отсчет дней — слишком мучительное испытание для меня. Не знаю, кто сошел с ума — природа или я. До одиннадцати почти ничем не занимался, разве что взад и вперед расхаживал по номеру.
– О чем не подумал милый? – вновь повторила она свой вопрос.
– Да о мускулолете, – ответил Андрей, – иди, взгляни.
Потом послышался шорох среди пакетов с продовольствием, принесенных вчера, и пред мои очи явилась демоническая муха. Я схватил какой-то плоский предмет, случайно подвернувшийся под руку и, пересиливая панический страх, сделал несколько шагов вперед. Как всегда, все было напрасно. Едва я подвинулся ближе, как голубокрылая тварь ретировалась — на этот раз к столу, где я разложил свои книги — и на секунду присела на муровских «Двукрылых Центральной и Южной Африки». Я последовал за гадиной, но она перебралась на каминные часы и уселась на циферблат рядом с цифрой 12. Прежде чем я успел подумать о следующем своем движении, она поползла вокруг циферблата очень медленно и обдуманно — по движению часовых стрелок. Она миновала минутную стрелку, свернула вниз, потом опять вверх, прошлась под часовой стрелкой и, наконец, остановилась точно на цифре 12. Проделав все это, она с громким жужжаньем забила крылышками.
Женщина подошла к столу и взглянула на рисунок. Фыркнула и прошла к окну.
Не является ли это зловещим предзнаменованием? Становлюсь суеверным, совсем как чернокожие. Сейчас на часах чуть больше одиннадцати. Значит, в двенадцать — конец? «Все, что мне осталось, это час жизни», — пронеслось в моем мозгу, охваченном бескрайним отчаянием. Мне бы догадаться об этом пораньше. Вспомнив, что в моем докторском чемоданчике имеются оба ингредиента, необходимые для приготовления хлора, я решил наполнить комнату смертельным газом, чтобы отравить проклятую муху, а самому спастись с помощью носового платка, пропитанного аммиаком и повязанного поверх лица. К счастью, у меня сохранился добрый запас этого вещества. Влажная маска, возможно, нейтрализует едкие пары хлора до той поры, пока насекомое не погибнет — или, по крайней мере, станет настолько беспомощным, что его можно будет раздавить. Но мне нужно спешить. Я отнюдь не уверен в том, что эта мерзавка не кинется вдруг на меня, прежде чем я закончу свои приготовления. И, кроме того, я обязан продолжать записи в своем журнале.
– Андрес, – сказала она, – ты думаешь, это будет летать?
Немного погодя. Обе химикалии — соляная кислота и двуокись марганца — на столе, готовые к смешению. Нос и рот я повязал платком, в руке держу бутыль с аммиаком, готовясь смачивать ею повязку, пока не выдохнется хлор. Оба окна перекрыты рейками. Но мне не нравится поведение этого гибридного дьявола. Он по-прежнему сидит на часах, но при этом очень медленно ползет по циферблату от цифры 12 навстречу постепенно приближающейся минутной стрелке.
– Будет, может не сейчас, а через несколько лет будет летать.
Неужели это последняя моя запись в журнале? Бесполезно сопротивляться тому, чего сам ожидаю. Слишком часто за самой дикой и фантастической из легенд таится крупица правды. Неужели сам Генри Мур в образе этого голубокрылого дьявола намеревается напасть на меня? Да и обыкновенная ли муха ужалила его, завладев после смерти его сознанием? Если это так и если она сейчас ужалит меня, то вытеснит ли моя личность сознание Мура? Войдет ли она в это жужжащее тело после того, как я умру от укуса? Возможно, так и случится, хотя мне вовсе не обязательно умирать, даже если она меня и цапнет. Ведь есть еще шанс выжить с помощью трипарсамида. Я ни о чем не сожалею. Мур должен был умереть, а теперь пусть будет, что будет.
– Не верю!
Еще немного погодя. Муха медлит на циферблате близ цифры 9, то есть без четверти двенадцать. Сейчас 11–30. Я пропитываю аммиаком носовой платок на лице и держу бутыль наготове для дальнейшего использования. Это будет последняя запись перед тем, как я смешаю соляную кислоту с марганцем и высвобожу хлор. Нельзя терять времени, однако меня удерживает необходимость зафиксировать все на бумаге. Хотя сами записи, должно быть, свидетельствуют о том, что я уже давно потерял рассудок. Похоже, муха зашевелилась, а минутная стрелка между тем все приближается к ней. Ну, а теперь хлор…
(Конец журнала.)
– Вот и я не верю. Но если все обдумать, то сейчас это нам под силу создать. Вот только, жаль, что о нем я вспомнил слишком поздно. Шведы движутся к крепости, – молвил Андрей, – а я не могу послать за помощью ни к Петру, ни к Голицыну, – о том, что к последнему отправлен царевич, эстонец решил умолчать. Не то, чтобы жене не доверял, просто попади любимая в плен, то не удержится и проговорится. Золотарев даже кулаком по столу постучал, чтоб не сглазить. – А так в течение нескольких часов, и в Санкт-Петербурге. Время на подход огромной армии, аж почти в два раза сокращается. А теперь вот сиди и думай, как крепость да город от неприятеля уберечь.
В воскресенье, 24 января 1932 года, после многократного стука в дверь номера 303 гостиницы «Оранжевая», на который его эксцентричный обитатель не дал никакого ответа, один из чернокожих слуг вошел в комнату при помощи запасного ключа, но тут же с пронзительным криком сбежал вниз, чтобы сообщить администратору о том, что он там увидел. Администратор, позвонив в полицию, вызвал также хозяина гостиницы. Последний вскоре сопроводил в роковую комнату констебля де Уитта, следователя по уголовным делам Богарта и доктора ван Келена.
-Убережешь миленький, убережешь, – проговорила Марта, подошла к нему и обняла за плечи.