— Брат! Ты как?
Иешуа поднял глаза на пробравшихся к нему друзей:
— Жив. И здоров. Пойдемте?
Обратная дорога сквозь строй ненавидящих взглядов была не в пример легче Иешуа прокладывал коридор. Уже в машине Петр сообразил:
— Елки-палки! Их же надо усмирить как-то…
— Кого? — спросил Иоанн.
— Ну, людей этих. Разогнать…
— Не надо никого разгонять, — встрял Иешуа, — они ничего не сделали плохого, чтобы с ними так поступать.
— Пока не сделали… А из-за чего они вообще взъелись на тебя, Иешуа?
— Представь себе, не знаю. Все шло нормально, тихо, мирно, потом вдруг эти выкрики — и злоба… Кифа, много злобы.
— Странно, — только и сказал Петр.
Довезя Иешуа до безопасного места — его резиденция охранялась весьма серьезно, — Петр с Иоанном решили отправиться в координационный центр Службы безопасности, чтобы там, вместе с Латыниным, оглядеть всю территорию и покумекать о том, что же делать дальше.
— Это их-то не надо урезонивать? — Петр смотрел на большой экран в компьютерном зале и безрадостно качал головой.
«Картинки» шли сразу с шести камер наблюдения, и содержимое их было похоже больше на некий студенческий бунт, нежели На обычную жизнь Храма. Вид центральной части Храма — офис, магазины, гостиницы — был печален: везде битые стекла, поломанные торговые автоматы, заляпанные краской — где взяли столько?! — стены. Недвусмысленного содержания надписи — «Jesus, Go home!». To там, то здесь в поле зрения камер попадались авторы этих и иных бесчинств — люди в основном молодые, бесновато бегающие по улицам и бьющие что бьется. В любой бунтующей толпе находятся такие оголтелые экстремисты, абсолютно безыдейные, но радостно пользующиеся моментом вседозволенности. Если можно бить и крушить, то все равно под каким лозунгом. Еще более неприятная картина наблюдалась непосредственно воз ле резиденции Иешуа. Здесь собрался целый митинг. Как полагается — с оратором на импровизированной трибуне, для которой послужил еще один безвременно почивший автомат-уборщик.
— По какому праву он нас учит? — выкрикивал горе-идеолог — седой мужичок средних лет в странно выглядящей в такую жару вязаной кофте. — Кто он вообще такой?
Несмотря на малосодержательность речи оратора, каждый его выкрик бурно встречался окружающей «трибуну» толпой.
— Что за кекс? — Латынин кивнул на экран.
— Сейчас узнаем. — Дежурный остановил картинку, увеличил лицо крикуна, запросил компьютер, прочел вслух ответ: — Василь Зленко. Гражданин Украины, шестьдесят лет, женат, жена с ним, в Храме, приехали пять месяцев назад.
— Старожил, — сказал Петр.
— Что будем делать с этим Лениным новоявленным? — спр сил Латынин.
— Похвальное знание истории, капитан.
— Стараюсь. Но что же все-таки предпримем?
— Вот и думаю… — Петр потер подбородок, помолчал, решил: Значит, так. Собрать по Храму всех праздношатающихся молодцов зафиксировать в одном месте…
— Незаконно всех-то… Наверняка попадутся невиновные, попытался возразить Латынин.
— Ничего, потом разберемся, отпустим. Этих, на площади, тоже зафиксировать, оцепить, чтоб никто не прорвался. Буду беседовать с ними. И Ленина этого… Зленко… на землю опустить, чтоб не задавался слишком сильно. Идея ясна?
— Так точно, — кивнул Латынин и вышел из зала, попутно отдавая приказания в переговорник.
Несколько минут спустя на экранах, в которые по-прежнему пристально вглядывались все присутствующие в зале, наметились коренные сюжетные изменения. На улицах появились группы охранников в легкой защите, сопровождаемые тяжелыми «хаммерами» — для усиления эмоционального воздействия на толпу. Охранники бойко отлавливали хулиганствующую публику, тащили и грузили в специальные автобусы. Проходя очередную улицу, оставляли охрану для предупреждения повторных актов вандализма. Работали, в общем, грамотно, профессионально. К площади были стянуты несколько отделений охраны в усиленном виде — более мощная защита, больше машин поддержки. Толпу взяли в плотное кольцо, огородили пластиковыми щитами, подкатили грузовики с мощными прожекторами, чтобы снизить риск прорыва оцепления: человек не в состоянии смотреть на такой свет, а значит, и идти или бежать в его сторону тоже невозможно. Не совсем этично, но весьма действенно. Зленко снимать с «трибуны» не потребовалось — лишь увидев, как развивается ситуация, он сам почел за благо соскочить и затеряться в толпе.
Громкоговорящая установка на машине Петра была действительно громкоговорящей: голос наотмашь хлестал толпу:
— К вам обращается начальник Службы безопасности Храма Оруэлл! Да будет вам известно, что любые массовые мероприятия на территории Храма проводятся только с нашей санкции! Данный митинг не санкционирован! Повторяю, данный митинг не санкционирован!
В ответ Петр услыхал невнятный гул, в котором, однако, внятно читалось неприятие мистера Оруэлла, в частности, и всевозможных служб безопасности вообще. Но слышать в гуле или ропоте толпы какие-либо чувства — это прерогатива Мастеров, паранормов, а Оруэлл был всего лишь обыкновенным доберманом, цепко и честно охраняющим владения хозяина. Поэтому он предпочел остаться невозмутимым. Тем более что усилители тоже не были рассчитаны на проявления тонких эмоций.
— Как нарушители Внутреннего Устава Храма, вы подлежите принудительному выселению! Повторяю, вы подлежите принудительному выселению!
Ответный гул усилился, существенно прибавив в негативности.
Оруэлл не унимался:
— Сохраняйте спокойствие! Сейчас мы организуем коридор, по которому вы будете проходить строго по одному человеку! Повторяю, строго по одному человеку! Времени у нас много, солнце не высоко…
Следуя приказу, бойцы выстроили свои пластиковые щиты таким образом, что из оцепления получился узкий проход, в конце которого стоял автобус, готовый к приему пассажиров К коридору пошли первые люди, толпа предприняла попытку прорыва оцепления, которая была пресечена ярким светом прожекторов и работой водометной установки. Мокрые и временно ослепленные люди почти сразу успокоились и впоследствии подчинялись мегафонным указаниям Оруэлла беспрекословно.
В автобусе нарушителей прицепляли наручниками к поручням, агенты шарили в компах, выясняя их личности. В дальнешем каждого следовало препроводить под охраной в его жилье проследить, чтобы он собрал вещи и покинул территорию Храма Поездка до Киншасы — бесплатно.
Толпу разгребли посредством дюжины автобусов и шестисот человек охраны. Почти все люди, что имелись у Петра, были брошены на эту операцию. В тот день страна Храм лишилась трех с небольшим тысяч человек. Капля в море, если по большому счету но если каждая капля — на счету?.. А Зленко среди них не было.
Петр и Латынин в две глотки орали на бойцов охраны:
— Как нет? Не сквозь землю же он провалился? У вас же каждый человек был на учете Найти немедленно!
Но, как ни старались бойцы, сами удивленные пропажей человека, так нужного начальству, поиски по всему Храму успехом не увенчались. Петр предполагал, что потерянный хохол смылся посредством того же метода, что и Дональд Тримсон, но думать об этом не хотелось. Если честно, то хотелось не думать вообще.
Вечером Иешуа были предоставлены точные данные об участвовавших в бунте и выселенных людях: три тысячи сто два человека.
В ответ Иешуа загадочно бросил:
— И это еще не все…
ДЕЙСТВИЕ — 2. ЭПИЗОД — 9
КОНГО. КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май
(Окончание)
Ну и что это значит?.. Петр вспоминал слова Иешуа: «И это еще не все». Как так не все? Да и о чем он, вообще? На все эти вопросы сам Иешуа отвечать отказался, сославшись на усталость, и вот теперь Петру приходилось ломать голову догадками. На первый взгляд было именно «все» — то есть некое поражение, в общем-то малой кровью, если таковой можно считать три с лишним тысячи прихожан, а впереди маячило более-менее спокойное будущее — бунтари изгнаны, побитые витрины восстановлены, стены покрашены, скамейки отремонтированы… Хотя и Петру самому тоже грешным делом казалось, что еще не «все».
— Ну не может быть вот так вот сразу «все»! — вслух сказал Петр, разглядывая из окна успокоившийся, засыпающий вечерний Храм.
Чистые, уже не несущие ни одного воспоминания о дневных событиях, улочки ровно освещались уютным светом, редкие гуляющие наслаждались тишиной и спокойствием, которые особо явственно ощущаются после волнений и шума. В Храм вернулся покой — собвенно то, ради чего все и задумывалось… Надолго ли? Нигде не писанный закон подлости упорно всплывал в уме: бутерброд обязанно шлепнется маслом вниз, как ты его ни роняй. На войне затишье только для того, чтобы перезарядить оружие и начать стрелять. А то, что война идет не прекращаясь Петр не сомневался, это ему хорошо дал понять Дэнис. И на этой войне, как и на любой, страдают невинные, сторонние люди: два барана — Дэнис и Петр столкнулись лбами на мостике, у каждого дело чести, куда там! Вот только до их дела главному пострадавшему — Иешуа — нет никакого дела. Петр улыбнулся такому не шибко грамотному oбразу, но тут же согнал улыбку с лица: на самом деле ничего смешного: шальные пули от чужой войны летяг в человека, который честно за нимается делом своей жизни, никого не трогает, починяет примус… Бодалки Дэниса с Петром больше всего расстраивают Иешуа и больнее всего бьют именно по нему.
А он еще говорит: «Это не все»… Значит, готовится к чему-то, знает что-то, ждет чего-то… Ждет как грустную неизбежность, как судьбу. И молчит… Ощущение неизбежности для человека, привыкшего распоряжаться своим будущим самостоятельно, должно быть особенно неприятным.
Пытать Иешуа вопросами Петр не стал — бесполезно это абсолютно — за миллион лет, что они знают друг друга. Мастер усвоил, что если Машиах не хочет что-то говорить, значит, не скажет — как ни бейся. Тем более что и Петр, к несчастью, отлично понимает горькую правоту друга: это еще не все.
— Ладно, поживем — увидим, — вздохнул Петр, изменяя светопропускаемость окна до непрозрачности, — пора спать.
Сквозь сон Петру слышался мощный мысленный фон — будто тысячи людей одновременно думают об одном и том же — такое бывает на стадионах, во время игр суперкоманд, где болельщики охвачены одинаковыми эмоциями, или на митингах черт бы их побрал, эти митинги! — когда толпа что-то скандирует… Привычная русская отговорка «утро вечера мудренее» сработала безупречно — Петр отключился полностью, решив отложить анализ своих ощущений до утра.
Утро все объяснило.
Собственно, разбудил Петра тот же самый фон, который чувствовался еще с вечера. Только сейчас он был в несколько раз сильнее и куда оформленное…
Люди хотели уйти.
Единодушно, единогласно, единообразно, — множество человеческих душ, охваченных единым стремлением: покинуть страну Храм. Причем желание их было таким же, каким могло быть у тех, кто, например, стремится уйти из помещения с неприятным запахом — как можно скорее и все равно каким путем. Вид из окна Подтверждал ощущения — еще вечером безлюдные улочки сейчас забиты народом, медленно, но верно движущимся к Главным воротам. Глаз резал внешний вид идущих — они были навьючены собственными вещами, на многих надето по нескольку комплектов верхней одежды — это в такую жару-то!
— Так… так… Что такое? Надо разобраться… — забормотал Петр, поспешно одеваясь.
По погоде, не в пример странному народу за окном. Надо мчаться к Иешуа и вместе соображать, что происхбддгг. Его вчерашнее «еще не все» явно относилось к этому.
Людской поток на улице был столь плотен и небыстр, чего, едва влившись в него, Петр понял, что до Иешуа он доберется с такой скоростью в лучшем случае к обеду. О передвижении на машине и речи быть не могло — так еще медленнее получится. Ладно, черт с ней, с корректностью…
«Расступись!»
Петр кинул мысленный приказ, как тогда, давным-давно, — в прошлой жизни? на тесной улице Иершалаима, во время праздника Песах, когда спешил вместе с техником Жан-Пьером за уходящим домой в Нацерет маленьким Иешуа. Толпа тогда мещала догнать мальчика… Сейчас она мешает Петру пробиться к тому же самому Иешуа, только повзрослевшему и помудревшему на две тысячи лет.
Приказ сработал, а он и не мог не сработать — мастерство есть мастерство! — толпа разошлась, образовав неширокий проход как раз для одного человека. Петр шел, а за его спиной отвлекшиеся и отошедшие зачем-то в сторону люди вновь смыкались в плотную массу. По пути Петр догадался, что заставило многих из этих людей одеться так странно: спешка. Спешка и массовость не позволяли осуществить обычную процедуру ухода из Храма. В нормальных условиях, если прихожанин решил покинуть Храм, то он ставил об этом в известность администрацию, которая регистрировала его как выбывшего и предоставляла транспорт для перевозки его самого и его вещей. Еще и упаковывать помогали. А на такое количество народа, естественно, никакого транспорта не хватило бы, Да и, похоже, в администрацию никто не обращался… Вот и пришилось людям тащить самим все свои пожитки, а что не влезло в Кофры, чемоданы и сумки — напялить на себя.
Это ж надо так хотеть уйти!
— Куда идем-то? — спросил Петр первого попавшегося чело-ка, потеющего в трех пиджаках и сгибающегося под тяжестью Здоровенного рюкзака.
— Подальше отсюда! — зло огрызнулся тот в ответ.
— А разве здесь плохо? — Петр простецки улыбнулся.
— Здесь не может быть хорошо… — ответил и смешался толпой.
Неконкретность ответа одного навела Петра на мысль, что другие, если не все, ответят так же расплывчато и загадочно. Значит, терять время на пустые вопросы нет смысла. Надо спешить.
Попутно Петр решил связаться с дежурным по Храму, выяснить обстановку в целом.
— Доложите ситуацию! — Командир должен быть краток и конкретен, а подчиненные должны уметь угадывать несказанное. Причем угадывать правильно.
— Наблюдаю большое скопление народа на площади перед Главными воротами. Обстановка спокойная, очагов агрессии не отмечено. Люди подходят постоянно, с разных направлений. Общее число находящихся на площади — приблизительно двадцать тысяч.
Нехило, подумал Петр. Вчера — три тысячи, сегодня — двадцать, а завтра сколько?.. — А за ворота они не идут?
— Никак нет. Ворота закрыты.
— Почему? — В мозгу Петра пронеслась картинка: людская давка перед закрытыми воротами, жертвы, раненые…
— До вашего распоряжения… — нерешительно пробормотал дежурный.
«Пусть открывают, скажи им. Не надо держать людей».
Прорвавшийся вдруг — или не вдруг? или слушал? — комментарий Иешуа к закодированной радиобеседе Петра и дежурного был, как обычно, рассудителен и спокоен. И неудивителен.
— Открыть немедленно! — приказал Петр. — Они же подавят там друг друга!
— Так точно! — выпалил дежурный.
«Иешуа, брат, угадай, о чем я тебя спрошу?»
«Угадал, хотя мне сейчас и не до иронии. Люди уходят от нас, Кифа. Люди уходят из Храма. Люди уходят от меня».
«Но почему?»
«Их ведет страх».
«Страх чего?»
«Ничего. Беспричинный страх».
«Откуда-то он возник…»
«Ответа на этот вопрос я не знаю точно…»
«Даже ты не знаешь?»
«Даже я».
«Кого же тогда спрашивать, Иешуа?»
«Может быть, твоего знакомого — Дэниса?»
Петр не ответил. Да, главнокомандующий этой войны с той стороны — Дэнис предпринял очередной маневр, эффективный и разрушительный. Покруче, чем все встречавшееся ранее. Пожар, негритянские волнения, мафиозные разборки — все это были лишь маленькие, подготовительные шажки, направленные на одну глобальную цель — дестабилизация обстановки, по-военному, или по-человечески — отсутствие покоя. Душевный комфорт, уверенность в завтра, ощущение безопасности — все то, что раньше Храм давал людям по полной программе, теперь стало редкостью и дефицитом. Люди, приезжавшие в Храм, очень скоро переставали смотреть телесеть, чтобы не видеть всего того хаоса, что творится во всем мире. Во всем остальном мире… Стрельба, огонь, бунты, похищение — все это раньше оставалось за воротами, за периметром Храма. Но теперь проникло и сюда. И стало грандиозным людским разочарованием. Человек, нашедший было в Храме душевное, духовное и телесное успокоение, расслабившись и доверившись окружающей его умиротворенности, теперь испуганно уходит из Храма, из того места, где, как ему казалось, можно избежать веек тех потрясений, что так достали дома! Оказывается, нет, оказывается, и здесь, как и везде, человек — или люди, тысячи людей! — обнаруживает грязь, ложь, подлость и страх. Страх — ключевое слово и ключевое чувство! И регулярные проповеди Иешуа, Педро и Никодима не спасают. Бежать, бежать! Домой, в тот мир, где привычно рвутся бомбы террористов в супермаркетах и аэропортах, где крадут детей для продажи в публичные дома, где наркотики свободно продаются в школах. Пусть эта реальность тяжела, но к ней уже выработался определенный иммунитет — некая форма безразличия к событиям, пока они не происходят с тобой или твоими близкими. Там у страха есть конкретные и осязаемые причины. А здесь — в самом желаемом месте Земли — страх беспричинен. И оттого особенно страшен… Разрушение иллюзий — это, оказывается, так тяжело!..
Людской поток с энтузиазмом хлынул в открывшиеся ворота. Площадь пришла в движение, началась давка, которой так опасался Петр, люди сбивались с ног, падали, придавленные тяжестью собственных вещей, на них сверху наваливались другие, споткнувшиеся о первых… Все это с криками, многоязыкой руганью, тычками и ударами. Не люди — стадо. Петр едва успел прижаться к стене дома и схватиться за какое-то архитектурное излишество, оказавшееся очень к месту, чтобы не быть сметенным массой, пришедшей в неконтролируемое движение. Ни о каких мысленных приказах речи и быть не могло — единственную, но такую мощную мысль целой толпы не перешибешь паранормальным умением одного человека. За Петра тоже хватались, пытаясь удержаться на ногах, разные люди, одних отрывало потоком, вместе с деталями одежды Мастера, другие падали на землю, закрывая руками голову, в надежде остаться непокалеченными. Какую-то девушку прибило к Петру, прямо-таки выплеснуло из толпы. Она обхватила его руками, обняла крепко, не спрашивая, — о чем тут спрашивать, выжить бы! — прижалась, уткнулась лицом в грудь. Вещей при ней не было, видно, потеряла где-то, одежда кое-где порвана, на ногах нет обуви, руки поцарапаны. Петр высвободил одну руку, зафиксировал девушку покрепче. Так и стояли молча, тяжело дыша, ожидая наступления штиля.
Постепенно истерия сменилась на целенаправленные, рассчитанные действия. Каждый для себя понял, как ему следует себя вести в тех, прямо скажем, экстремальных условиях, в которые он попал, и жалость по отношению к самому себе, отступив, далг место безжалостности к окружающим. Наиболее сильные кулаками и пинками расчищали себе место, избавляясь от слабых, заставляя их тонуть в несущейся толпе. Естественный отбор — выживает сильнейший. Страх не выжить — основа естественного отбора.
Через некоторое время — Петр сам не понял, через какое, — буря утихла: те, кто хотел выбраться за ворота, всеми правдами в неправдами сделали это, а те, кто не сумел, остались лежать на земле или сидеть, прижавшись к стенам и закрывшись руками Петр похлопал девушку по спине: все, мол, кончилось вроде. Он испуганно оглянулась, вскрикнула, вновь спрятала лицо на груди Петра. И впрямь картиночка была не из приятных — много раненых, стоны, крики, кровь, разбросанные тряпки, некогда бывшие одеждой, битое стекло…
Не без труда отлепив девушку от себя, Петр, не отпуская, однако, ее руку, отошел от стены, направился к одному из раненых.
Средних лет мужчина полулежал, привалившись к фонарному столбу, и постанывал, баюкая явно поврежденную руку.
— Вы как? — спросил Петр, только лишь чтобы спросить, не молчать.
— Кажется, жив, — вяло улыбнулся мужчина. Он не «тяжелый», понял Петр. Слегка помяли, сломана рука и, кажется, пара ребер. Петр ему особо не нужен. А вот другим может понадобиться.
— Садись здесь, — велел девушке Петр, — никуда не уходи, сейчас прибудет помощь. Хорошо?
Она в ответ кивнула. То ли немая, то ли дар речи потеряла. Петр направился к другому пострадавшему. Парень испытал на себе всю тяжесть произошедшего: вместо лица — одна большая ссадина с отчетливыми следами чей-то подошвы, тяжело дышит, часто отплевываясь кровью. Похоже, осколок сломанного ребра повредил легкое. Нагибаясь над ним, Петр сказал в переговорник:
— Дежурный, скажи мне, что медики уже едут!
— Медики уже едут, — эхом отозвался переговорник.
— Что? — хрипя, спросил раненый.
— Тихо, тихо, не болтай, это я не тебе. Помощь уже в пути. Петр слегка приподнял ему голову, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. Положив ладонь ему на затылок, на слипшиеся от крови волосы, Мастер утишил боль, которой было очень много — парню досталось будь здоров.
— Хорошо… — прошептал он.
— Не разговаривай, береги силы.
Но, к сожалению, много сил ему не потребовалось — закашлявшись, он весь изогнулся в судороге и резко расслабился — сердце биться перестало. Он умер в спокойствии и без боли, — ее и страх забрал себе Петр, который теперь плакал, держа на руках безвольно повисшую голову мертвого человека, задавленного толпой…
— В самом спокойном месте на Земле! — крикнул Петр. На его крик никто даже не обернулся — мало ли тут кричащих и стонущих людей…
Приехали медики. Картина бедствия, какой бы жуткой она ни была, сразу приобрела признаки цивилизованности (если вообще можно сказать так о бедствии!): яркие машины, снующие туда-сюда люди в белых комбинезонах, желтые ленточки, опоясывающие место трагедии…
Петр вяло отмахивался от назойливых попыток медперсонала оказать ему помощь — суетливый медбратик промокал тампоном Петру царапины на руке, еще один придирчиво осматривал лицо Петра, бесцеремонно вертя его голову.
— Да отстаньте вы! — Петр вырвался из-под опеки медиков. — Я в порядке, другим идите помогать! -
— Спасибо, — раздался сзади тоненький голосок.
Петр обернулся. Та самая девушка, которую он бережно прижимал к себе, покуда бушевала людская стихия, стояла позади Петра уже с забинтованной рукой и следами заживляющей жидкости на лице.
Значит, не немая. А дар речи вернулся.
— Не за что, — улыбнулся Петр, — вы как?
— Спасибо, ничего. Все заживет. Вы спасли мне жизнь. Как вас зовут?
— Джозеф.
— Джозеф… — сказала девушка. — А я Стейси, будем знакомы. Как мне вас найти потом?
— Зачем? — не понял Петр.
— Вы спасли мне жизнь, — повторила Стейси, — я ваш вечный должник… — На лице стеснительная улыбка.
— Не надо меня искать, — сказал Петр серьезно. — Очень прошу: не надо. Я приношу несчастья…
Девушка не успела ничего ответить, подбежал Латынин. Озабоченно зачастил:
— Мистер Оруэлл, как же вы оказались-то в этой мясорубке? — Он взял Петра за плечи и придирчиво осмотрел, как неодушевленный предмет — ну ничем от медбратика не отличался, заключил: — Вроде все в порядке. Сильно потрепало?
— Ерунда…
Латынина ответ, видимо, удовлетворил, потому что он не стал продолжать вопросы, а повел Петра в стоящий неподалеку «хаммер».
— Едем к мистеру Иешуа. Он ждет.
Мистер Иешуа ждал в компьютерном зале, в компании Иоанна, Мари и Криса. Здесь Петру пришлось выдержать еще один раунд заботы и участливых вопросов от окружающих. Он вяло отвечал, что все в порядке, все цело, нет, не помяли, то есть помяли, но не до смерти, погодите еще, не спешите хоронить начальника Службы безопасности.
Лишь Иещуа не суетился зря, а продолжал вглядываться в большой экран, на который шло изображение с камер, расположенных за периметром. На экране было видно длинную вереницу людей, идущих по дороге в Киншасу, волокущих на себе весь свой скарб, который удалось спасти после недавней давки. Люди шли неспешно, переговаривались, жестикулировали, оглядывались на Храм, презрительно плевали в сторону того места, которое только что покинули.
— Они идут в Киншасу. Пешком, — ровным голосом прокомментировал Иешуа то, что и так было хорошо видно.
— Долго же им идти, — неосторожно съязвил Крис, но тут же умолк под колким взглядом Машиаха.
Петр открыл было рот — спросить о количестве народа, покинувшего Храм, но Иешуа то ли прочел его мысль, то ли сам собирался сказать:
— Сколько их, мы пока не знаем, многие еще находятся в Храме. На воротах стоят охранники со сканерами, они считают проходящих людей. На данный момент ушло семь тысяч восемьсот тридцать шесть человек… тридцать семь, восемь, девять…
Иешуа смотрел на скачущие цифры в углу экрана, которым Петр не придал поначалу значения. Четырехзначное число постоянно увеличивалось.
Иешуа говорил это скорее для себя, чем для остальных, которые и так все видели. Внешне он был спокоен, но Петр знал, что в давно и глухо заблокированном от внешних воздействий мозге сейчас бушует море печали, горести и гнева. Иначе просто быть не могло. Или он, Петр, плохо знает своего ученика, а это, естественно, исключено.
— Может, для них транспорт из Киншасы запросить? — осторожно спросил Латынин.
— Нет! — резко обернувшись, ответил Иешуа. — Пусть идут, как им хочется.
Вот еще и обида… А если честно, то обиды больше, чем всего остального. Оно и понятно — так Иешуа еще не унижали.
Люди в зале еще долго стояли перед экраном, следя за циферками в углу и провожая пеших беглецов из Храма. Петр не стал тратить время впустую, а решил вернуться к себе, привести себя в порядок, переодеться, а заодно, может быть, в диалоге с самим собой разобраться в происходящем. Поторчав еще с десяток минут для приличия в зале вместе со всеми, он тихо вышел на улицу и направился к своему корпусу. Следы бегства озабоченно подчищали автоматы-уборщики, контролируемые служащими из коммунального отдела. Еще час — и ничего не будет напоминать о происшедшем. На улицах было оживленно — оставшиеся жители Храма помогали убирать мусор, живо обсуждали события, собравшись группами. Внезапно Петр почувствовал жуткую усталость, не столько физическую — от долгого противостояния бешеной толпе, сколько моральную — слишком много всего на небольшом отрезке времени успело напроисходить. И во всем участвует мистер Оруэлл — как координатор, командир, а вот теперь еще и как пострадавший. Одних только материальных бед на неокрепшее хозяйство Храма сколько обрушилось! Ремонт зданий после пожара, восстановление разрушенного фрагмента периметра, бунт этот идиотский… По правилам позиционной войны Дэнису еще следует взять Храм в блокаду, чтобы изможденный Иешуа сам сдался…
Петр присел на скамеечку, потер руками лицо. Произнес:
— Устал… И впрямь — выпиты все силы, пресловутая паранормальность с ее скрытыми и явными резервами небесконечна. Требуется отдых и восстановление. Только вот предоставит ли судьба отпуск? Или не к судьбе следует с этим обращаться, а к ее полномочному представителю в жизни Петра — Дэнису? Нет, это будет означать сдачу в плен.
Тяжелые мысли не дали расслабиться, и Петр решил, что надо-таки добраться до своей кельи и, постояв под прохладным души-ком, заставить себя заснуть часов на пять. Ничего, Храм без него не развалится. Куда уж дальше…
Дома, задержав на себе взгляд в зеркале, Петр вдруг явственно понял, что ему до жути надоело быть Оруэллом. Прямо физически неприятно. Сразу представилось страшно мелочным и бесполезным все это актерствование непонятно для кого, напряжение друзей, которые должны помнить, при ком он — Петр, а при ком — Оруэлл. Петр обозлился на себя за то, что придумал эту глупую игру с силиконовой маской несуществующего человека. Такие рецидивы неприязни к Оруэллувозникали нередко, но сейчас все было как-то особенно остро — видимо, сказывалась усталость. Но внутренняя дисциплина не позволяла сделать эффектный поступок: ведь через час он мог уже быть в Барселоне, под лазерным лучом знакомого хирурга, а еще через два-три часа предстать перед всеми в истинном облике, с истинным именем…
— Нет, пока нельзя. — Вздохнул, кисло посмотрел в зеркало на мистера Оруэлла и, добредя до кровати, устало уронил тело на мягкий матрас.
Засыпая, поймал за хвост вялую мысль: нельзя-то оно, конечно, нельзя, но вот слегка расширить круг посвященных в тайну Петра-Оруэлла можно будет…
Но на то он и Оруэлл, чтобы быть нужным всем. Успев поспать всего полтора часа, Петр был разбужен назойливым зуммером переговорника. На экранчике наблюдалось растерянное лицо дежурного.
— Что?! — зверски рявкнул Петр в переговорник. Дежурный вздрогнул, убавил громкость на своем устройстве и доложил:
— Эвакуация… то есть исход жителей… завершена, то есть завершен.
Исход… Словечко-то какое выбрал.
— И все?
— Все. Я счел нужным вам доложить, — с сомнением сказал дежурный.
Он уже и сам не рад был, что побеспокоил начальство.
— Спасибо, — сказал Петр, — сколько всего ушло?
— Двадцать три тысячи шестьсот двенадцать человек. В госпитале находятся еще триста пострадавших, тоже намеревающихся покинуть Храм после выздоровления.
— Ну и на здоровье, — пробормотал Петр.
— Не понял? — поднял брови дежурный.
— Спасибо, говорю, отлично служишь.
— Рад стараться, — улыбнулся дежурный и отключился.
Число стало пятизначным. Сон пропал.
Петр сел на кровати, помотал головой, просыпаясь, посмотрел в окно. Вспомнил о своей задумке, сам себе улыбнулся.
Через полчаса мистер Оруэлл сидел в своем кабинете и ждал встречи с Клэр Роджерс, которая любезно согласилась посетить начальника Службы безопасности Храма, неожиданно возжелавшего ее видеть. Машина, посланная за Клэр, должна была вот-вот вернуться.
Наконец секретарь доложил:
— К вам миссис Роджерс.
Клэр вошла, вежливо поздоровалась, присела на кресло. Ждала.
Хитрюга Оруэлл глядел на нее глазами старого, прожженного йпецслужбиста, мытарил молчанием, а потом вдруг произнес:
— Интересно, Клэр, а как воспримет История происшедшее сегодня событие? Наглец, однако…
— Позвольте спросить, а обращение «миссис» уже отменили на территории Храма?
— Клэр, Клэр… Вы же всегда позволяли так себя называть.
Женщина опешила:
— Всегда? Когда это всегда? Кому позволяла?
— Да, да, позволяли. Не знаю, как другим, но мне — всегда. И более того, всячески пресекали любые попытки вашего любимого дауна называть вас «миссис Роджерс». Не помните?
На лице Клэр расцвело изумление.
— Любимого дауна… Петр Анохин? Мастер-три?
— Да уж, давненько меня никто так не именовал… К вашим услугам, Клэр, Петр Анохин, Мастер-три.
ДЕЙСТВИЕ — 2. ЭПИЗОД — 10
КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц май
Солнце висело над головой, как гигантский рефлектор, спастись от которого было невозможно нигде. Кондиционеры молчали, похоже было, что они вообще умерли, а реанимировать их не смог бы и Иешуа, поскольку он умел лечить души и тела, но никак не механические изделия транснациональной компании «Bosch». В компании имелись собственные чудотворцы, но они в любом случае вынуждены были отдыхать, пока спецы из другой компании — из электрической, конголезской, — не отыщут по трассе место или места обрывов, не восстановят линию, не дадут свет и долгожданную прохладу стране Храм. Тогда, кстати, бошевские дядьки могут и не понадобиться, если только внезапный обрыв линии не повыбивал из системы кондиционирования какие-нибудь положенные ей предохранители, реле или что там должно выбиваться…
Да и кого им охлаждать нынче, кондиционерам-то? Был народец в стране Храм, да сплыл частью немалой… Крис обронил печальную фразу:
— Крысолов из Киншасы увел всех.
Преувеличение, конечно, не всех увел, слава богу, далеко не всех, но многих, многих…
Тот, гаммельнский, забрал с собой только детей, да и забрал — в никуда, а точнее, в Ничто, ибо как иначе назвать состояние смерти, коей завершается «добрая» немецкая сказка? А здешний — коли был такой! — увел и юных и старых, и не в Ничто увел, а просто — прочь из страны. Однако фатальность массового ухода что в Гам-мельне, что в Киншасе одинаково необъяснима с точки зрения всего человеческой логики, формальной логики, простого житейского здравого смысла, даже с точки зрения чуда тоже необъяснима, поскольку чудо, по мнению Петра, должно хоть как-то, хоть с какого-то бока да толковаться. Раз его кто-то сотворил, то, значит, оно этому «кто-то» необходимо. Старый принцип: qui prodest — кому выгодно. А раз этот «кто-то» — не фантом, а живой персонаж, то любой его поступок должен иметь здравое или пусть не очень или совсем не здравое, но — толкование.
Какому «живому персонажу» было выгодно лишить страну Храм солидной части ее жителей, а Мессию — его послушных последователей?
Ответ вроде бы ясен: Дэнису. Но Дэнис не чудотворец, у него нет волшебной дудочки, чье слабое пение может загипнотизировать тысячи довольно здоровых и относительно здравых людей.
Иоанн предположил:
— Массовый гипноз.
Это подходило бы Дэнису, объясняло бы все, но Иешуа не согласился.
— Я бы почувствовал, — сказал он. — И ты бы почувствовал, и Петр, и Мари, и Никодим, да все бы в той или иной степени ощутили бы на себе даже не воздействие гипноза, а просто его присутствие. Но не было… — Переспросил, обращаясь ко всем: — Не было?..
Никто не ответил, поскольку очевидное и без лишних слов очевидно.
Сидели в пустом и оттого гулком, обжитым эхом «покатом» зале Собора, сидели прямо на черном горячем полу, за стеклянной стеной простиралась раскаленная кирпично-красная пустыня, жаром своим нагло ворвавшаяся в Собор, сидели — потели, даже черный Крис, коренной африканец, политкорректный к величине столбика Цельсия, то и дело утирал с лица пот тыльной стороной ладони. Это в штабе имелись собственные генераторы — на такой вот случай, а Собор не имел оных, был подключен к общей энергосистеме. Тоже — просчет, технический на сей раз, да сколько их всего возникло в строительной спешке!..
— Не было, не было гипноза, — ответил за всех сам Иешуа. Поднялся, прошелся вдоль пустыни за стеклом, как делал это, когда перед ним в зале сидело не с десяток слушателей, а под пять тысяч, когда большой зал по многолюдности легко было сравнить со склоном Галилейской горы Фавор, где звучали в первом, утерянном веке первые революционные проповеди Машиаха из Нацерета. Остановился, долго смотрел на пустыню, потом, круто развернувшись к ученикам, спросил яростно: — А не все ли равно, как они ушли?! — И опять сам себе и ответил: Абсолютно все равно! Главное, что ушли…
Последняя фраза прозвучала с такой внутренней болью, им-пульс ее оказался таким сильным, что Петра просто перекорежило от собственной — отраженной боли, вспыхнувшей на миг и угасшей. Вздохнул глубоко, отгоняя злую память о ней, сказал:
— Ты мог их удержать. Мы все — сообща! — легко могли их удержать и вернуть в дома, в квартиры, в отели, но ты же не позволил… Тогда я не спросил тебя, отчего такая бессмысленная жертвенность? Откуда взялась рабская покорность року, тебе, избраннику Божьему, никогда не свойственная?..
— А сейчас спрашиваешь? — Иешуа исподлобья взглянул на друга.
— Сейчас спрашиваю.
— Оттого, что не счел нужным силой возвращать людей, которые решили покинуть страну по своей воле.
— Не лги самому себе, Иешуа, — повысил голос Петр, — они ничего сами не решали. За них кто-то как-то все решил и сладил, и мне не наплевать — кто и как. Ну, положим, кто — это всем понятно. Дэнис, все это — Дэнис, и пожар Дэнис, и бунт — Дэнис, и убийства — тоже он. И цель его предельно ясна: сломать тебя, согнуть, дожать, чтоб ты носом в песок ткнулся и запросил пощады, на карачках пополз бы к нему, не мучай, дяденька!.. — намеренно говорил обидно, чтобы хоть как-то растормошить друга, вытащить его за волосы из болота, в которое он добровольно влез. — Самое гнусное, что он, похоже, достиг цели: я тебя таким никогда не видел, представить даже не мог… Что случилось, Иешуа?.. Ну, ушли одни — придут другие, обычный ток жизни, она, кстати, не кончается на этом крысолове из Киншасы. Вон, с утра автобусы с туристами прибыли — все как обычно: нормальные люди, нормальный интерес, плевать им на все наши заморочки… Поэтому я и спрашиваю вас всех, коллективный вы мой разум любимый, как этот кто-то, этот Дэнис не Дэнис мог увести более двадцати трех тысяч людей таким ловким образом, что никто из нас ни хрена не заметил?.. Мы ж тут все волшебники понемногу, мы ж сами кого хочешь обведем вокруг чего хочешь, а нас сделали, как Детишек. Не знаю, как вам, а мне обидно…
— А ты спроси у Дэниса, — тихо сказал Иешуа. — Он все тебе объяснит, если захочет… А потом, ты лее сам знаешь: у него в конторе есть много умников…
Петр опешил: никогда этот термин, однажды услышанный от Дэниса, он не употреблял в беседах с Иешуа — в связи с Дэнисом, естественно, не употреблял. Умник — который с прописной буквы! — он один, он — автор психо-матрицы, сам прошедший процесс внедрения ее в собственный мозг. Остальные — умники со строчной буквы — были, как понял и запомнил Петр, некими функциями на подхвате у того, основного, с прописной. Но и они — люди матрицы, и на них Умник испытывал ее локальное действие, прежде чем изготовить следующую — для Иешуа. Да Петр и помыслить на миг об этом при Иешуа не мог, более того — научился не только блок ставить — блок Иешуа пробивал легко, любой блок! — но просто не думать о том, о чем нельзя думать. Такое вот величайшей силы умение однажды подросло и мощно закустилось в Петре, умение, которого ни у кого рядом не было и о котором он никому не рассказывал. Считал: нечего делиться уникальным, вредно для профессии и для дела, тем более что это оказалось довольно просто не думать, когда не надо… Поэтому про Умника Иешуа знать не мог ничего, а что до многих помянутых умников — так только дурак не догадается, что Дэнис не сам изобретает все свои пятна-переходы и прочие головоломки, у него на то и вправду умники есть. Но — слово сказано, стоит загнуть уголок для памяти и насторожиться: Иешуа может знать что-то, что знать ему не положено. А положено как раз — не знать.
Поэтому Петр счел нужным отреагировать на опасную реплику Иешуа.
— Именно известное мне наличие в Службе толковых умников, — сказал он, — и заставляет меня бубнить как пономарь: как, как, как?.. Пойди и спроси, говоришь?.. Хорошо, пойду и спрошу… — Он поднес к губам браслет мобильной связи, шепнул в него номер Дэниса и через пару секунд получил ответ: «Абонент отказывает в соединении».
— Вот видишь, не захотел отвечать. Ты для него никто, и звать тебя никак, — повторил Иешуа любимое присловье Петра.
— А между тем это и есть ответ на мой вопрос, — парировал Петр. — Дэнис не хочет со мной разговаривать, потому что не считает свою партию выигранной. Более того, он боится.
— Кого? — спросил Крис.
— Тебя, парень. Учителя. Меня. Всех нас… Неужели, Иешуа, ты не врубаешься, что он пока да-а-алеко не чувствует себя победителем? Иначе — а я, поверь, знаю его наполеоновский характер! — он был бы уже здесь и заставлял нас всех падать и отжиматься на кулаках. А его нет. И говорить со мной он не желает: мол, низок я ему. Мол, знай, холоп, свое место. А что ж ты этого холопа не взял в кандалы? Что ж ты его по этапу не послал?.. Руки пока коротковаты… Он понимает, что выиграл партию, но — не матч. До конца матча еще играть и играть, часы тикают. А ты, друг милый, уже обратный билет решил покупать. Не рано ли?.. Кстати, а куда билет-то?
— В рай, — непонятно ответил Иешуа. Казалось, что обидная, даже хамоватая — при учениках-то так круто зачем? — тирада Петра никак не задела Иешуа. Как он находился где-то «по ту сторону добра и зла», если прибегать к древним литературным цитатам, так упрямо не хотел возвращаться обратно — на эту сторону.
В какой, к черту, рай? Что это? Фигура речи?.. И учеиички любимые, отборные, по размышлению Петра, вели себя как двоечники-второгодники на внеплановом экзамене. Сидели мышами, играли в тугую молчанку, словно страшились: а вдруг да спросят кого из них, а урок, как водится, не выучен… Складывалось впечатление, что все они всерьез напуганы и неожиданным похоронным настроением «вождя и учителя», и, главное, событиями, которые с действительно пугающей последовательностью происходили в стране Храм в минувшие месяцы. И если пожар там, или псевдобандитские (именно «псевдо», Петр в том уверен был на все сто!) разборки, или даже «бунт» коренных жителей Кинша сы и ее окрестностей — все это можно было, поднатужившись и скрепя сердце, списать на естественные причины, на того же Дэниса со товарищи, то последнее происшествие — исход новых христиан из пустыни, если пользоваться библейскими аналогиями, — всерьез загоняло в тупик здравый смысл. Но загоняло и пусть бы так, считал Петр, но зачем нос на квинту вешать? Когда умные, здоровые, сильные духом и телом лидеры конголезской общины вдруг все разом теряют способность логично и здраво рассуждать, спокойно анализировать происшедшее, а взамен впадают в панику или, в лучшем случае, в уныние, — это ЧП, а не сам исход. Уйти может каждый. Все вдруг могут сразу уйти. Но дело-то остается! И продолжать его, пардон за крамольный термин в Храме, сам Бог велел…
Обидно было Петру, всерьез обидно — за себя, за Учителя, за то самое дело, которое — с какой стороны ни смотри! — стало общим. И хотелось — в противовес единому кладбищенскому настрою — хватать саблю, меч, автомат, пушку, — что там еще хватать? — и рубить, стрелять, уничтожать, крошить в капусту… Действовать, короче. Делать дело, Богом веденное. И чем решительнее, тем эффективней.
Так он считал. Так, к слову, его в Службе учили, без которой здесь явно не обошлось…
— В какой, к черту, рай? — спросил Петр. Обычно он избегал чертыхаться при Иешуа, но тут не сдержался. Хотя тоже в общем-то фигура речи…
— Эдем, — неожиданно Крис нарушил обет молчания, проявив неуместную в данной двусмысленной ситуации эрудицию. Что, впрочем, и пристало второгоднику. И тут Петра понесло.
— Мы работаем или сопли жуем? — зловещим тоном спросил он. Всех спросил, не только Иешуа. — Что случилось? Конец света подоспел? Армагеддон наконец-то состоялся?.. Не заметил что-то… Крис, а ты, брат, — кретин! Если тебе нечего сказать по делу, молчи в тряпочку и не изумляй нас никому не нужными ветхозаветными комментариями… Что вы все сидите как пришибленные? Под лежачий камень, как известно… — Задохнулся неожиданно, откашлялся, решил подбить бабки: — Все! Хватит дурью маяться! Поскольку командующий временно нетрудоспособен… — Все-таки взглянул на Иешуа: как тот отреагирует на очередное хамство, хоть и завуалированное военно-казенной формулировкой? Реакции не дождался: Иешуа по-прежнему стоял ко всем спиной и что-то высматривал в пустыне, буквально — пустой. До горизонта… — Я принимаю командование на себя. Иоанн, ты идешь к новым прихожанам. Программа — обычная. Необычно то, что на сей раз поведешь их по объектам ты сам. Сегодняшнее плачевное состояние нашей территории — лишний аргумент против тех, кто мешает, кому не нравится… и так далее, продолжай, сам умный. Отец Никодим и отец Педро тебе в помощь… Крис, дуй к своим ребятам, гоните во все каналы и информационные агентства, во-первых, картинку разруха, пустые дома и рядом толпы новых гостей. Радостные, любопытные, активные, ну, не тебя учить… Короткие интервью с гостями — во-вторых. В-третьих, сделайте толковый комментарий, в котором поярче и покрикливее распишите вражеские козни и намекните на то, что уход людей из страны — явление, адекватное пятну-переходу. Мол, изучим подробно — дополнительно сообщим… Мари, Соледад, будьте рядом с Учителем, впрочем — как всегда… Господа офицеры, — это он так к Латынину и Крузу, — работаете со мной…
— А что мы будем делать? — игнорируя явно обозначенные Петром уставные отношения, спросил Латынин. И получил ответ — не от Петра, а от Иешуа:
— Ничего не будем. — Иешуа соизволил наконец отвлечься от изучения пустого застойного пространства и повернулся к ученикам. Повторил: — Ничего не будем делать… — Вдруг спохватился, пояснил: — То есть Петр, конечно, прав, давайте действовать, как он приказывает, но мне кажется… — опять замолчал. И все молчали. Ждали. Мучительной пауза казалась. — Мы опять все неправильно делаем. Все! Я в этом мире — три года без малого, а уже натворил столько ошибок, сколько за всю свою жизнь в земле Ханаанской не совершил! И всякий раз мне приходится признаваться: не то я творю и не так, не теми методами. Не подходят они, выпестованные в первом веке, для века двадцать второго, а других методов я не знаю, не умею найти. Вот и приходится отказываться от того, что делал, вернее — от того, как делал… От того, что считал пусть временным, сиюминутным, но правильным, необходимым, потому что помнил: большое складывается из малого, и не может быть кирпич — лишним в стене. Лишний кирпич — стена выше… Но вдруг оказывается, что сама стена никому не нужна, или что теперь не строят стен из кирпичей, или вообще стен не строят, что мои ветхозаветные представления о целесообразности не имеют ничего общего с нынешними… А что целесообразно по-нынешнему?.. Вот Латынин шутит: таскать длинное и катить круглое. Логично? Вроде бы — да, так всегда было… И я качу круглое туда, где круглого нет, и тащу длинное туда, где не хватает длинного, а мне говорят: зачем ты это делаешь, кто тебя просит? Мы Здесь, говорят мне, две тыщи лет подряд прекрасно обходились без круглого и длинного, а теперь ты кое-чего притащил-прикатил и внес оторопь в души людей. Смутил их. Они узнали то, что им ке надо. Разве ты забыл, говорят мне, слова Проповедника о том, что, умножая знания, мы умножаем скорбь?.. — Иешуа, казалось, говорил сам с собой, сам себе вопросы задавал, сам себе отвечал на них, а окружающие слушали и не понимали: о чем он? Всегда ясные проповеди Учителя так разительно отличались от того темного, на слух бессмысленного, что нес он сейчас: круглое, длинное… Ну образность, ну метафоричность, к этому все привыкли, но любая метафора, произнесенная Мессией, всегда была отто-ченно острой: вот — цель, вот — стрела метафоры, вот — линия полета. Дурак не поймет! А тут… Впрочем, если это лишь с самим собой разговор… Тогда почему вслух?.. А Иешуа не задавался никакими вопросами, он говорил себе, говорил и плевать хотел на недоумение слушателей. — Помню, хорошо помню я слова Проповедника, но зачем считать меня мужем скорбей? Что ждали люди от Второго пришествия моего? Оно — если по книгам — должно было стать началом Суда, началом процесса, который соберет Божью Церковь воедино, началом и завершением борьбы с врагами Бога, строительством Царства Божьего на обновленной земле. Но я никого не хочу судить, мне неинтересно судить, это — не мое… И я не Хочу ни с кем бороться, потому что не вижу врагов: они везде и-их нет нигде, а бороться с безликой тьмой может только солнце… А как собрать Церковь, из чего, из каких частей? Из тех, на которые она распалась? Они удивительно жизнеспособны — эти части, но они умрут, если их соединить. А зачем Ему мертвое?.. Они все сейчас живы до омерзения, и мне кажется, что их Отцы воспринимают второе пришествие только в буквальном переводе с греческого: парусиа — прибытие господина с официальным визитом. Я не господин, не президент, не король, чтобы передвигаться по новой земле с официальными визитами. Если честно, мой визит сюда — вовсе не официален, и вот этот-то факт, думаю, более всего раздражает тех, кто в крайнем случае может согласиться с торжественным и хорошо подготовленным официальным пришествием… — Вдруг увидел Петра, чему-то обрадовался. — Как там в твоей поговорке, Кифа? Незваный гость хуже татарина?.. Да, я знаю, что в ней имеется в виду, это русская история, я читал, но я не хочу ни для кого быть злым врагом-татарином. И уж тем более не хочу, чтобы обо мне говорили: «нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекая бы нас к Нему». Так, да?.. Хорошо, пусть — так. Но я вижу и зн другое, куда более страшное для общего дела: «Мои мысли — ваши мысли, не ваши пути — пути Мои»… Я хотел не судить, сказал я, но — строить, и начал строить. Кому ж я мешаю? Сказано: «Ищите Господа, когда можно найти Его; призывайте Его, когда Он близко». И я говорю: Он близко. А мне: зачем ты тащишь длинное и катишь круглое, когда все это так славно лежало на своих местах?..
Он снова замолчал.
Петру было страшновато. Мог бы он услышать мысли Иешуа — может, и понятнее что-то стало бы. Но ничего не слышно: стеной отгородился Учитель. Как, впрочем, почти всегда — в последнее время. А Петр все-таки — не Иешуа, пробивать любой блок не может. Но не слышать молчащего куда легче и куда менее горько, чем не понимать говорящего. Непонятно говорящий Иешуа — катахреза. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Ну, бывало — сложно говорил, слушать его всегда — труд, но труд-то привычный. Сложность сложностью, но никогда она не затемняла смысл — в итоге понятный. В том, что Иешуа произносил сейчас, Петр не слышал стройно логичного смысла. Мутная образность, перескакивание мысли с кочки на кочку… У него мелькнула шальная и скорее всего все-таки вздорная мысль: а не матрица ли начала шалить? Сколько уж лет она меняет мозг перцепиента — так не нарушила ли что в нем? Что, любопытно, по сему поводу сказал бы Умник?..
Вопрос про Умника был по определению риторическим. А вот про смысл…
— Иешуа, что ты имеешь в виду? — аккуратно поинтересовался Петр.
— Ничего, — быстро ответил Иешуа. — Совсем ничего. Так, мысли вслух… Они еще расхристанны, не обращайте внимания… Ты приказал действовать действуйте. Не сидите сложа руки. И не слушайте меня… — засмеялся и сразу превратился в привычного и любимого Учителя. — Хочу уточнить: пока не слушайте.
— Считать, что ты ничего не сказал?
— Почему? Я не сумасшедший, и вы не глухие. Сказал. Повторю суть сказанного: я опять ошибся. В который раз здесь!.. Но мое понимание собственной ошибки не должно влиять на вашу повседневную деятельность. Да, мне горько, больно, но — за себя Неразумного, только за себя. Вы-то все делали верно. Вы все… — Он склонил голову, будто прислушался к чему-то. Спросил: — Мари, ты ничего не чувствуешь?
Девушка послушно опустила веки, постояла с закрытыми глазами.
— Ничего, Учитель, — ответила спокойно.
— Странно, — вроде бы удивился Иешуа. — А ведь все так явственно… опять сказал непонятное, пошел, не простившись, прочь из Храма. У двери обернулся, добавил: — Будет буря. Готовьтесь.
И ушел.
— Что он имел в виду? — спросил Петр у Мари.
— Не знаю. — Мари равнодушно пожала плечами. — Я действительно ничего не слышу. Может, просто бурю? В смысле: атмосферное явление… Песчаный шторм, например, здесь он актуален… Но если и так, я все равно не слышу опасности…
— Только шторма нам для полного счастья не хватало, — раздраженно сказал Петр. — И без того проблем по горло… Крис, свяжись с метеослужбой, узнай: что у них есть в предварительных прогнозах, и перезвони мне потом… Ну, все, кончили базар. Работать, работать! Мари, Соледад, бегом — за Учителем! И ни на шаг от него…
В штабе все было спокойно. Операторы наблюдения докладывали, что туристы размещены, никаких эксцессов не происходит. Мистер Иоанн, отцы Никодим и Педро уже начали с ними работать, экскурсоводы — на местах и в норме. С линии энергоподачи сообщили, что разрыв найден и к полудню будет восстановлено снабжение энергией Собора. Кондиционеры действительно сгорели все сразу, — ну, не целиком, а что-то там внутри, — поскольку были объединены в общую сеть. С ними есть проблемы, фирма — ее представительство в Киншасе — гарантирует полное восстановление сети только завтра к утру: придется попотеть — буквально! — весь день к всю ночь. Туристы предупреждены, вроде бы все поняли, а оставшиеся жители страны Храм и без дополнительных предупреждений все преотлично понимают: свои люди, общая беда…
На мониторах Петр увидел мальчиков-девочек Криса, уже хватающих за руки прохожих-проезжих, уже нагло сующих им в рот колокольчики микрофонов, уже парили над городом воздушные камеры, гоня общую картинку, которая — как и следовало доказать! — отнюдь не создавала впечатление брошенного людьми жилья, а напротив, напротив: все кругом жило, бурлило, ехало-ходило, кипело и пело.
Картина художника И. А. Ярошенко «Всюду жизнь». Ну, есть кое-где остатки пожара, но — давние, виденные-перевиденные, просто руки до них пока не дошли, бывает. А в остальном — «Всюду жизнь». И вот уже пошел по CNN летучий комментарий типа: да, была напряженка, да, крысы бегут с корабля, да, кто-то этих крыс выманил, как в старой сказке, да, обидно, горько, но — «Всюду жизнь», то есть она продолжается, трубя и маршируя.
У Криса почти сразу по организации телестудии образовались тесные вязки с собственными корреспондентами многих агентств и телеканалов, аккредитованных как в самой Киншасе, так и в соседних столицах. Он сам не однажды летал в Нью-Йорк, в Лон-; дон, в Париж, в Москву и прочие медиа-центры, заводил там дружбу, а кое-где и любовь, интервью у него брали без счета, поскольку интерес к стране Храм не исчезал ни на миг с момента ее рождения, с момента первого эпохального братания Мессии и Нгамбы в зале Ассамблей ООН, а умный и коммуникабельный африканец, да еще и носящий высокое звание «Апостола Второго Пришествия», всегда был уместен и умел в «пиаровской» хитрой работенке.
К слову. Это он и придумал термин — про Апостолов, давно придумал. Иешуа услыхал, взвился было, но, утишенный (от слова «тихо») Петром, Клэр и самим Крисом, соответственно, стих и смирился.
Говорил Петру:
— Какие они апостолы? Апостолы остались там, в Иудее. Ну, еще в Библии тоже… А эти… Хорошие ребята, сообразительные, умелые… Преданные вот… и удивлялся: — Странная штука жизнь, Кифа! Чем выше уровень «информационного шума», тем слабее паранормальность. Ты утверждал, что Служба за все время своих деяний отыскала только пятнадцать серьезных паранормов. Не удивляюсь. Серьезных — их нет, не встречал. Правда, не так уж я и попутешествовал по шарику… Может, где-нибудь в Азии?.. Или в Австралии?..
— Не может, — отвечал Петр. — Уж поверь, Служба все и вся прошерстила. Всех; кто обладал какой-то потенцией, брали в оборот и — минимальный результат. В чем-то они прибавляли, конечно, но — на бытовом уровне. Наверно, ты прав: «информационный шум» глушит паранормальность. Хотя как он это делает…
— Ты же не сможешь учиться пению где-нибудь на стройке или на стадионе во время финального матча чемпионата мира по футболу… А для паранорма нынешний мир — ни на миг не прекращающийся матч… Нет, Кифа, что ни говори, а времена хороших паранормов — или, если по фольклору, колдунов, матов, чародеев, — остались далеко позади. Только ты и я. Ну, может, еще Иоанн. И те твои Мастера, кто не потерялся во Времени. Если что-то странное произойдет в этом мире, то, если мы не заметим, не предупредим — быть беде.
— Что странное? Что ты имеешь в виду?
— Откуда я знаю, Кифа? Как говорят у вас в России: когда-нибудь и палка может выстрелить…
Иешуа вообще любил пословицы и поговорки разных народов, употреблял их в разговорах, проповедях, выступлениях по те-лёсети. Хотя в последнее время он перестал появляться на телесети, передал эту сомнительную, как он сам заявлял, честь Крису — «Апостолу Второго Пришествия»…
…Кто-то из охраны тронул Петра за плечо:
— Там к вам пришли, мистер Оруэлл. Миссис Роджерс, сэр… С чего бы она? Петр забыл наделить ее поручением? А ведь и верно: всем сестрам раздал по серьгам, а ее обделил. А почему, кстати, она не явилась на… как назвать то, что было утром?.. наверно, планерка или оперативка — до омерзения привычные термины Службы Времени…
Вышел в приемную. Разулыбался.
— Рад вас видеть, Клэр. Что-то случилось? Вас не было утром в Храме…
— Я очень плохо себя чувствую, Петр.
— Сердце? Врача вызывали?
— При чем тут сердце! Вы что, ничего не ощущаете?
Петр малость озадачился.
— А что я должен ощущать, Клэр?
— Фантастика! Тот же вопрос мне задал Иоанн!.. Вы же паранормы; Мастера, маги, какого черта вас словно выключило?.. Петр, что-то происходит, с утра, что-то неясное, но гнетущее. Ощущение, будто меркнет свет, воздух становится вязким и с трудом проходит в легкие, а там оседает и не выходит…
— Врача вызывали?
— Да что вы заладили: врача, врача! Врач здесь ни при чем. То, о чем я говорю, — только ощущения, своего рода мистика, наваждение: и дышится в реальности как обычно, и солнце на месте, но если бы я была магом из этих идиотских fantasy-movies, белым магом, естественно, я бы определила безоговорочно: к нам летят драконы. Или: готовится нападение черных сил, каких-нибудь там злых гоблинов, ведомых черными магами…
Петр хорошо знал Клэр и знал, что с ней можно позволить, а что — табу. Никаких поводов для табу — дышится по-прежнему, солнце не меркнет, она не потеряла способность шутить — он не видел. Поэтому сказал в третий раз:
— Врача вызывали? Я имею в виду психиатра…
— Петр, отнеситесь к тому, о чем я твержу, без присущего вам. — свойства высмеивать непонятное и неприемлемое вашим безразмерным мозгом. Растяните его, Петр, еще чуть-чуть и посудите сами. Вы, паранормы, ни черта не чувствуете, все идет, как должно идти: небо голубое, вода мокрая, жизнь — дерьмо. Ваше выражение, к слову… Но я — абсолютно нормальный человек! — вдруг впервые в жизни ощутила нечто мне непонятное, по всем параметрам — надмирное, не исключено — кем-то наведенное извне. Я не пришла в Собор, потому что не могла вылезти из-под одеяла. Я влезла под него с головой: страшно было. Наверно, как тем, кто ушел. Но тех было много, тысячи, а я сейчас, как видно, одна…
— Так и не отпустило? — Петр понемногу начинал понимать, что Кдзр, во-первых, не шутит, а во-вторых — не сошла с ума.
— Ничуть! Просто я сумела выбраться из-под одеяла. В смысле — взять себя в руки. Хотя, Петр, еле держу… Скажите, Иешуа что-нибудь чувствовал — там, в Храме?
— Полагаете, Дэнис?
— Да ничего я пока не полагаю! Что с Иешуа? Иешуа что-то наверняка чувствовал, подумал Петр. Наверняка! Его «расхристанные мысли вслух» весьма нетипичны для Мессии, это сразу и всем было ясно. Петр скинул сие на угнетенное состояние Учителя, от которого кто-то злой увел учеников. Крысолов из Киншасы. Состояние имело место. Но Крысолов ли тому поводом? Причина — да, это объяснимо: потеря единоверцев — удар для любого лидера. Но повод… Иешуа никогда не опускал рук, не умел, не знал, как это делается. Он констатировал проиг-, рыш, досадовал — или, если хотите, угнетался — минуту-другую и начинал с начала или с конца или вообще сбоку, но начинал действовать. А тут…
И еще он сказал: будет буря…
— Что с Иешуа?.. Да что-то неважно с ним, Клэр… А Почему вы спрашиваете?
— Он самый сильный. Надеюсь, вы не обидитесь на мою оценку?.. Если и он ничего не чувствовал, то тогда я сказала бы: да, Дэнис.
— Что Дэнис? Черный маг? Предводитель гоблинов и драконов?
— Он, может, и не маг, но кто-то там у него есть, кто-то очень опасный.
— Сильнее Иешуа?
— Другой, Петр. Я не о паранормальности. Все штучки Дэни-са только чистая наука. Ну и техника тоже, наверняка. А наука, Петр, как ни принижай ее достижения растущим могуществом человеческого мозга, все еще умеет много гитик.
— Много чего?
— Не обращайте внимания. Старая поговорка, рожденная карточным фокусом… Но вернемся к нашим баранам. Страх, с которого я начала, — а это все-таки страх, только страх — не исчезает. Меня крутит и колбасит, держусь из последних сил. Петр, если я свалюсь — не ведаю, как это будет выглядеть, — вспомните, что я сейчас скажу, вспомните и проанализируйте. А лучше не ждите, пока я свалюсь… Так вот: то, что произойдет — а что-то произойдет, это точно! — не злая воля со стороны. Я уверена! Ищите причину здесь, в Храме. Ищите, Петр, она есть, она обязательно объяснима. Она проявится рано или поздно, потому что для этого все и закручено… — Клэр проговаривала последние слова с явным трудом, как будто выталкивала их из горла.
Петр шагнул к женщине, не очень понимая даже, чем ей помочь, как вдруг она схватилась за лицо, всхлипнула громко и жалобно и совсем не эстетично, мешком упала на ковер.
Петр успел — все-таки успел! — подхватить ее в последний миг, крикнул куда-то в дверь: