— Куда это ты собрался ни свет ни заря?

— В таком виде и пойдем? Заберет первый же «галунщик».

— Сейчас вовсе не так уж рано, — ответил Маркиз. — Кофе хочешь? Правда, круассанов нету…

— «Галунщиков», может быть, уже нет, а шмотки у нас вневременные и вненациональные. Штаны да рубаха — в любом веке сойдет.

Лола задумалась, но в это время у нее за спиной тоненько тявкнул Пу И. Ему стало одиноко без хозяйки.

Жара немилосердная. Сквозь облачное серое небо палит невидимое, но безжалостное солнце. Духота сильнее, чем в Крыму, и она влажная, как в паровой бане.

— Нет, я еще посплю… — пробормотала Лола, потягиваясь. — Тем более, что у тебя нет круассанов. А все же, куда ты собрался?

Первый же человек, которого мы встречаем на протоптанной по песчаному побережью дорожке, одет не лучше нас: в грязной рыжей рубахе и неопределенного цвета пыльных штанах, заправленных в грубые, зашнурованные до икр ботинки. Наши джинсы не привлекают его внимания. Он, лениво покуривая вполне земную сигарку, скрученную из табачного листа, сидит под желтым большим зонтом-столиком с нехитрой снедью, прикрытой грязной прозрачной сеткой. Под ней — пирожки с неведомой начинкой, что-то похожее на овечий сыр и колбаса подозрительного оттенка, над которой кружатся тоже вполне земные мухи.

— Хочу наведаться к Ивану Францевичу, показать ему эти злополучные часы.

— Почем пирожки? — спрашивает по-английски Мартин.

— А… тогда ладно… — сонным уютным голосом ответила Лола и добавила: — Только возвращайся скорее, а то нас здесь съедят львы…

— С ума сошел, — говорю я, — неужели будешь есть эту дрянь?

— И тигр-ры! — подал голос проснувшийся Перришон.

— Почему дрянь? — обижается продавец. — Пирожки свежие, со свиной тушенкой.



Разговор в «раю без памяти» ведется на английском языке, который я знаю лучше, чем Мартин русский.

Иван Францевич Миллер, к которому в это утро отправился Маркиз, был ювелир. То есть не просто ювелир, а ювелир по призванию, ювелир от бога, один из лучших ювелиров города, а возможно, и всей страны. Он занимался драгоценными камнями и изделиями из них, по меньшей мере, лет семьдесят — еще с довоенных лет.

— Я спрашиваю, почем? — повторяет Мартин.

Это кажется невероятным, ведь в те далекие годы он был еще совсем ребенком.

Но именно тогда маленький Ваня Миллер вместе со своей матерью оказался в далекой Каракалпакии. Его мать Эльзу Генриховну, как и большинство немцев тогдашнего Ленинграда, перед войной отправили в ссылку.

— Пять сантимов, как и везде, — отвечает продавец.

Я с ужасом соображаю, что никаких сантимов у нас нет и достать их нам неоткуда, но Мартин небрежным жестом, как ни в чем не бывало бросает на стол советский полтинник.

Эльза Миллер умерла в соленых степях Каракалпакии, не выдержав ее тяжелого климата, суровых зим и удушливой, влажной летней жары, а смышленого послушного мальчика приютил ссыльный старик, некогда знаменитый петербургский ювелир и поставщик двора Его Императорского Величества.

— Двадцать пять франков! — уважительно восклицает продавец и, не разглядывая монету, прячет ее в ящик стола. — Берите пирожки, джентльмены, а я сосчитаю вам сдачу.

Старый ювелир воспитал Ваню Миллера и обучил его всем секретам и тонкостям своего мастерства. Вскоре Иван Францевич стал первоклассным специалистом ювелирного дела.

Он достает кулек с серебром и медяками, отсчитывает горсть монет, похожих на пятиалтынные, гривенники и пятаки, и кланяется чуть ли не в пояс.

Как многие пожилые люди, Миллер рано ложился и рано вставал, так что когда Маркиз позвонил ему в половине десятого утра и попросил о встрече, тот сразу же согласился.

Я с опаской поглядываю на него.

— Пошли скорее, пока он не разглядел твоих «франков».

Леню познакомил с Иваном Францевичем его покойный друг и учитель Аскольд — тот самый, в чью честь Леня назвал своего кота. Аскольд (человек, а не кот) уже несколько лет как умер, но Леня время от времени обращался к старому ювелиру за консультацией, и тот, в память об общем друге, никогда ему не отказывал.

— Мне почему-то кажется, что он удовлетворился объемом и весом монеты.

Великий режиссер Станиславский говорил, что театр начинается с вешалки. Квартира Ивана Францевича Миллера начиналась с двери. Эта дверь была изготовлена из специального сверхпрочного сплава, обычно используемого для танковой брони, и она, несомненно, могла выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда. Замок на ней был установлен тоже особенный, изготовленный по спецзаказу в известной швейцарской фирме. Обычно такие замки устанавливаются не на квартирные двери, а на банковские сейфы. Только звонок на этой удивительной двери был самый обыкновенный.

— Откуда у тебя оказался полтинник?

Леня надавил на кнопку этого звонка и прислушался.

— Случайно. У меня их еще два. В бумажник не сунешь — вот и носил в кармане. Почти семьдесят пять франков — считай, что мы богачи.

За дверью несколько раз хрипло гавкнули, и затем раздался низкий внушительный голос:

— А вдруг влипнем?

— Кто это пожаловал с утра пораньше?

— Кое-какая мелочь у нас уже есть. Судя по сдаче, у них сто сантимов во франке.

— Это я, Леонид! — проговорил Маркиз почтительно. — Я звонил Ивану Францевичу, он меня ждет!

— Что-то непохоже на прежнее время. И счет другой, и монеты другие.

Дверь открылась с гудением и лязгом, как люк подводной лодки.

Нас обогнали два велосипедиста в коротких штанах и чулках до колен и несколько верховых в широкополых фетровых шляпах, какие я видел у ковбоев в американских вестернах. На грубые, как у продавца, башмаки были надеты шпоры с острыми колесиками.

Перед Леней предстал мощный старик с густыми сросшимися бровями, мощными покатыми плечами и длинными волосатыми руками — телохранитель и личный камердинер Миллера, известный всем как Парфеныч. Рядом с ним стояла, негромко рыча, огромная кавказская овчарка по имени Шторм.

Парфеныч видел Маркиза далеко не первый раз, тем не менее, он внимательно оглядел его и даже провел руками по Лениной одежде, проверяя, нет ли у него оружия. Ведь он (вместе со Штормом) отвечал за безопасность хозяина, и Миллер чувствовал себя за ним, как за каменной стеной.

Облака уже рассеялись, и солнце палит все жарче. Мы входим в город. Он чем-то похож на придорожные американские города. Кругом одноэтажные — то каменные, то обшитые досками — здания. Вместо вывесок — резные или грубо намалеванные изображения булок и бубликов, шляп и ботинок, бутылок с винными этикетками, досок с английскими и французскими именами. Никаких тротуаров и мостовых на окраинах, вымощенные камнем тихие переулочки у домов побогаче, церкви с распятием на паперти и салуны с крытым широким крыльцом. По улице навстречу мчатся желтые пылевые вихри, из них вырастают верховые в широкополых шляпах, какие мы уже видели и запряженные парой или четверкой лошадей экипажи, напоминающие древние ландо и фиакры, велосипедисты и рикши.

Надежность Парфеныча Миллеру довелось проверить в «лихие девяностые», когда старого уже тогда ювелира попыталась подмять под себя знаменитая тамбовская группировка. Несколько здоровенных качков заявились к Ивану Францевичу, чтобы сделать ему предложение, от которого он не смог бы отказаться. Остановились перед дверью, совещаются, как им ловчее внутрь попасть. А тут по лестнице поднимается Парфеныч. В магазин он выходил, за капустой и другими овощами.

Остановился, спрашивает:

Пешеходов почти не видно, да и трудно здесь пешеходу уберечь себя от копыт и колес в бушующем по улице пылевом шторме. На крылечках сидят старики, провожающие нас любопытным и пристальным взглядом. Иногда оглядываются и пассажиры открытых фиакров — мужчины в цветных цилиндрах и дамы в шляпках-капорах с розовыми лентами.

— Ребятки, а вам чего здесь надо?

— Ты знаешь, почему они так смотрят? — усмехается Мартин.

Он, конечно, мужик крупный, но уже тогда был сильно немолодой, поэтому тамбовские его всерьез не приняли. Ну, поднимается по лестнице какой-то старый хрыч с авоськой.

— Как смотрят?

— Как тот продавец, когда мы подошли.

Говорят ему:

— Почему?

— Проходи, дед, не ищи неприятностей на свою лысую башку.

— Потому что здесь не ходят без шляп. Должно быть, так у них принято.

Парфеныч нахмурился, взял двоих братков за шкирки и друг об друга стукнул, как котят. Они сомлели, а другие потянулись за стволами. Только пока они разворачивались, Парфеныч авоськой с капустными кочнами размахнулся, и еще двоих тамбовских вывел за скобки. Четверо братков лежат на площадке, думают о вечности. Еще один, правда, оставался, так Парфеныч его за ногу схватил, в воздух поднял и вниз по лестнице запустил, ступеньки считать. Тот браток по ступенькам прокатился, сознания, правда, не потерял, но боевой дух начисто утратил.

— Что же делать?

Спрашивает Парфеныча из последних сил:

— Купить. Вон шляпа из соломы над дверью лавки.

— Ты кто, дед?

Мы входим. Старик продавец с клочками седины в бороде встречает нас у прилавка. На стене за прилавком на крючках напялены шляпы всех фасонов: от «стетсоновки» до цилиндра. Цилиндры серые, черные и лиловые.

А тот ему отвечает:

— Да я у Ивана Францевича на кухне помогаю.

— Пару шляп, — говорит Мартин.

Тамбовские подумали — если у него повар такой боевой, какая же у него охрана? И оставили ювелира в покое.

Продавец критически оглядывает наши пропыленные штаны и рубахи.

Квартира у Миллера была без евроремонта, обычная старая петербургская квартира, заставленная тяжелой старинной мебелью. Иван Францевич не уважал новомодные навороты — навесные и натяжные потолки, сложную подсветку, искусственные облицовочные материалы. Он говорил, что достаточно прожил на свете, чтобы не гнаться за модой.

— Ношеных или новых? — зевает он.

Пройдя по полутемному коридору, Маркиз постучал в дверь, за которой располагался кабинет старого ювелира.

Пожалуй, при наших капиталах лучше приобрести ношеные.

Здесь тоже все было старомодным, основательным и слегка провинциальным — тяжелая, темная дубовая мебель, выцветшие обои, потемневшие от времени картины девятнадцатого века, в основном портреты пожилых помещиков и их жен.

— Полтора франка за пару, — лениво говорит продавец. — А вы, должно быть, нездешние, новички в Сильвервилле?

Иван Францевич приподнялся из-за стола навстречу Лене.

Итак, город называется Сильвервиллем. Что-то новенькое, неигранное. Да и там ли мы, куда забросило нас прошлым летом? Я решаюсь прощупать аборигена.

— Здравствуйте, Леонид! — проговорил он приветливо. — Давненько вы ко мне не заглядывали! Что нового?

— Путешествуем, — поясняю я. — Пешком, на пари, — и тут же пугаюсь: вдруг он не знает, что такое пари, но продавец не удивляется, и я продолжаю: — А шумно у вас здесь и людно. По улицам даже ходить трудновато.

Обменявшись со стариком обычными любезными фразами, Маркиз положил перед ним на стол злополучные часы.

— Что вы можете о них сказать? Представляют ли они какой-то серьезный интерес?

— Порт, — поясняет продавец, — с тремя причалами. Один для речных пароходов из Вудвилля, оттуда до Города по железной дороге рукой подать, два других рыбацкие. Рыбы здесь уйма. Тут же и засолка, и копчение, и погрузка. Конечно, это не Город. Один он у нас — столица. А Сильвервилль так себе — городишко вроде Вудвилля. Только там, пожалуй, потише.

Миллер придвинул бронзовую настольную лампу, достал из ящика стола старинную лупу и принялся внимательно изучать часы. Леня терпеливо ждал, не отвлекая его от работы. Он знал по себе, что специалисту нельзя мешать.

Мне все уже ясно: новый перескок в рай без памяти. А как он изменился покажет опыт. Мы платим полтора франка за старые соломенные шляпы типа «сомбреро» и покидаем этот пока единственный источник информации о мире, в котором неизвестно как и сколько времени будем жить. Улица круто сбегает к морю. Видны рыбацкие парусники у береговых причалов и высокая дамба, отделяющая залив от устья Реки. Пыли здесь поменьше, морской ветер гонит ее вверх по улице, где за спиной у нас все еще дымятся песчаные вихри. Почва влажнее, к тому же укатана экипажами и прибита сотнями лошадиных подков. Лошадей здесь больше, чем жмущихся к стенкам прохожих, гостевавших в питейных и торговых лавочках. Одеты они по-разному: есть парни вроде нас — в замасленных штанах и куртках, в стоптанных туфлях и босые, а кто в знакомых уже высоких, до икр башмаках, девчонки с голыми коленками, с отрезанными или оборванными подолами, католические священники в длинных черных сутанах, кое у кого завязанных грубой пеньковой веревкой, уличные торговцы пирогами и подозрительно мутной водой, видимо, от сушеных яблок. Попадаются и другие почище и побогаче, те, что садились в экипажи или выезжали в них из тихих замощенных переулков. Одеты они совсем по-другому: мужчины в цветных сюртуках и узких брюках со штрипками, дамы в длинных, до туфель, кружевных или шелковых платьях, отделанных бледно окрашенными кремовыми, розовыми и голубыми лентами. Мне показалось даже, что я вижу не успевших разгримироваться героев грибоедовской пьесы. Вот проехали Чацкий с Софьей и Лизой, сидевшей спиной к кучеру с длинным бичом, промчалась амазонка с картины в Третьяковке, выглянул из открытого ландо толстенький Репетилов, и тут же обогнали их два ковбоя из вестернов. Ничего не понимаю. Где я? В какой стране, в каком веке?

Наконец ювелир отодвинул часы, убрал лупу в ящик и поднял глаза на Маркиза.

— А может быть, здесь время едет не вперед, а назад? — взрывает Мартин.

— Леня, что конкретно вы хотите от меня услышать?

— Остришь?

— Я бы хотел узнать, насколько ценные эти часы. Скажем, могут ли из-за них убить человека?

— Леня, вы знаете, я всегда отвечаю за свои слова, поэтому никогда не пытаюсь судить о том, в чем не разбираюсь.

— Пытаюсь. Но объяснение все-таки есть. Мы вот с тобой коротко подстрижены, ты даже длиннее, чем я, а у нас уже все ребята стригутся, как средневековые пажи. Ты очень уверен, что через пару лет не будут носить цветных париков? Женщины уже носят. Клеш ведь возродили, возродятся и штанишки. Кстати, и на Земле цилиндр еще из моды не вышел, и не только черный. Англичане на скачки до сих пор приходят в серых цилиндрах. А здешних, может быть, тоже на старину потянуло, вот и разъезжают по улицам этакие Чичиковы и Пикквики. Заметь: разъезжают, а пешком ходят другие, вроде нас — в грязных штанах и лошадиных шляпах. А у американских ковбоев и фермеров мода уже сто лет не меняется.

— Но это ведь как раз по вашей специальности… — начал Леня.

Мы лениво идем вдоль набережной, мимо рыбацких баркасов, с которых грузчики в мешковине с парой деревянных крючьев на спине перетаскивают на берег ящики с рыбой. На другом причале у парусного грузового суденышка точно такие же грузчики один за другим волокут мешки не то с зерном, не то с солью. Мартин прав: в цветных камзолах и брюках со штрипками разъезжают в экипажах, а не волокут на спине мешки и ящики. Кстати, за каменной оградой у речного причала прошлый век предстает перед нами в еще более точном обличье. К причалу, видимо, только что пришвартовался большой, марктвеновских времен пароход с двумя огромными колесами по бокам. Надпись на круглой корме гласит: «ГЕКЛЬБЕРРИ ФИНН».

— Вовсе нет. Я действительно разбираюсь в драгоценных камнях, в огранке бриллиантов, не спутаю голландскую розу с обычной бриллиантовой огранкой или с «маркизой», топаз с раух-топазом, но часы — часы, Леня, это не мой профиль. Как золотое изделие они не представляют из себя ничего особенного, красная цена им — пять-семь тысяч долларов, а как часы… это вам лучше обратиться к узкому специалисту. Возможно, это какой-то редкий экземпляр, работа знаменитого мастера или что-то в этом роде. Я бы посоветовал вам поговорить с Константином Соловушкиным.

— А где его найти, этого Соловушкина?

Я уже попросту ничего не понимаю.

Миллер достал из того же ящика стола записную книжку (он не доверял современной технике и нужные телефоны записывал на бумаге), пролистал ее и записал на листочке номер мобильного телефона.

— А тут и понимать нечего, — приходит на помощь Мартин. — Смоделировали они Сэнд-сити? Смоделировали. Была в Сэнд-сити книжная лавка? Была. Была в ней марктвеновская книжка? Наверняка. Вот тебе и название парохода. Скажешь: такие только в девятнадцатом веке по Миссисипи ходили? А какие здесь построить, если до них вообще никаких не было? Для «Куин Мэри» индустриальная база нужна. Современные верфи.

— Вот вам телефон Константина, можете сослаться на меня!

Пытаюсь возражать:

Леня поблагодарил Ивана Францевича и покинул его квартиру.

— У них же Би-центр был. Вычислительный гигант. Тоже, наверное, помнишь. Там не только речной — космический корабль выстроить можно.

Парфеныч со Штормом проводили его до самых дверей.

Выйдя на улицу, Леня достал мобильный телефон и набрал номер часовщика.

— А ты уверен, что Би-центр уцелел после революции?

— Это Константин? — спросил он, услышав немного задыхающийся мужской голос.

Я ни в чем не уверен. Может быть, здесь давно уже нет ни Би-центра, ни других внеземных чудес. Может быть, с тех пор оставленный без опеки здешний земной мир жил и развивался по-своему и еще не родил ни своих Эдисонов, ни своих Туполевых.

— Ну, допустим, Константин! — отозвались в трубке, и голос заглушили какие-то странные звуки — скрежет, треск и скрип.

Но гадать не приходится. К нам уже подходит мужчина лет сорока в синей замурзанной куртке и такой же соломенной шляпе, как и у нас. Он уже давно стоял поодаль, наблюдая за грузчиками и приглядываясь исподтишка к нам.

— Константин! — попробовал Маркиз прорваться сквозь этот шум. — Можно с вами поговорить?

— Видать нездешние? — повторяет он продавца шляп.

— Поговорить? — переспросил голос в трубке. — О чем?

— Из Города, — говорит с достоинством Мартин.

— Ну, я хотел бы показать вам часы…

— А что, работы в Городе не хватает?

Из телефонной трубки снова донесся непонятный скрежет.

— Скучно на одном месте.

— Не раньше пятнадцатого февраля! — отозвался наконец человеческий голос, прорвавшийся сквозь шум.

— Могу на погрузку поставить. Крючья получите, — говорит человек в синей куртке.

— Пятнадцатого февраля? — удивленно переспросил Леня. — Но сейчас же еще сентябрь! Нельзя ли немного пораньше?

— А платить сколько будете?

— Раньше у меня все время расписано, — Константин чем-то пошуршал, и затем проговорил снисходительно: — Ну вот, кажется, я действительно смогу выкроить вам время пораньше…

— Как всюду. По пятьдесят сантимов в час. За день работы пять франков.

— Когда? — оживился Маркиз.

— А что грузить? — спрашивает Мартин.

— Может, рыбу, может, пшеницу. На серебро не поставлю. Слитки с рудников полицейские сами будут грузить.

— Двенадцатого февраля, но вам придется приехать ко мне в половине восьмого утра. У меня будет для вас сорок минут.

— Почему такой почет серебру? — смеется Мартин.

— Какая досада… — протянул Маркиз. — Я не могу ждать так долго…

— Ну, это уж ваши проблемы! — сухо отозвался Константин. — А сейчас, извините, я занят!

Человек в синей куртке сердито хмурится.

— Но мне посоветовал обратиться к вам Иван Францевич Миллер…

— Почет серебру… — укоризненно повторяет он. — Самый драгоценный металл. Украдешь слиток — в цилиндре будешь ходить.

— Что?! — голос в трубке стал гораздо приветливее. — Вас направил ко мне Иван Францевич? Что же вы сразу не сказали?!

Ходить в цилиндрах мы не собираемся, красть слитки тоже. Потому соглашаемся на пять франков в день. Надо же где-нибудь добывать деньги: полтинники, оставшиеся у Мартина, могут в конце концов навлечь на нас неприятности.

— Я просто не успел!..

— Ну, в таком случае… вы могли бы подъехать прямо сейчас к Думе?

Между тем наш новый знакомый затрагивает еще один непраздный вопрос:

— К башне на Невском? — уточнил Леня.

— У старины Вильсона в ресторации «Веселый петух» есть номера для постояльцев. Два шага отсюда. Скажите, что Фляшон прислал. И ночевка и выпивка обеспечены даже в кредит, если я поручился. Не задерживайтесь, ребята, пока народу в салуне кот наплакал. — Он пожимает нам руки большой мозолистой лапой бывшего грузчика и удаляется не оглядываясь.

— Ну да, на углу Невского и Думской улицы. Спросите охранника, он вас ко мне направит…



Глава II

По дороге Леня вполголоса напевал старинный романс:

«ВЕСЕЛЫЙ ПЕТУХ»

— Не слышно шума городского, на думской башне тишина, и на штыке у часового горит полночная луна…

Через полчаса он подъехал к знаменитому зданию рядом с Гостиным двором. Когда он спросил охранника, где можно найти Константина Соловушкина, тот посмотрел на него в недоумении:

Его мы находим действительно в двух шагах на главной улице. Он висит над длинным крыльцом без всякой вывески, вычеканенный из меди, тускло-золотистый на здешнем поджаривающем человека солнце. На крыльце, лежат два детины с лицами, прикрытыми ковбойскими шляпами. Их можно принять за мертвецов, но они всего лишь мертвецки пьяны.

— Константина? Это какого такого Константина? Это который из законодательного собрания? Так он сюда приезжает только по понедельникам…

Мы осторожно обходим их и, толкнув дверь, попадаем в длинный полутемный зал ресторации. Здесь полтора десятка столиков и стойка, обитая жестью. Столы почти все пусты, за исключением двух-трех, за которыми сидят парни, обросшие колючей щетиной вроде нас или отрастившие уже лохматые бороды, и пьют что-то темное — виски или пиво. На нас они не обращают никакого внимания. Мы на них тоже.

— Нет, этот Константин занимается часами.

Не спеша подходим к стойке.

— Ах, вам часовщика! Ну, тогда поднимайтесь по этой лестнице, — охранник открыл перед Маркизом маленькую неприметную дверь, за которой начиналась железная винтовая лестница.

Маркиз бодро направился вверх по ступенькам.

— Два виски, — говорит Мартин, небрежно бросая на жестяную стойку монетку в двадцать сантимов.

Вскоре он услышал доносящийся сверху шум. Чем выше он поднимался, тем громче этот шум становился. Вскоре Маркиз понял, что слышит тот самый механический скрежет и гул, который мешал ему разговаривать с Константином.

— Два виски требуешь, так и плати вдвое, — отвечает старик, хозяин заведения.

Наконец лесенка привела его на длинную галерею, которая изнутри опоясывала часовую башню. Теперь над ним виднелись какие-то огромные шестеренки, рычаги и прочие металлические детали. Все это крутилось, раскачивалось и двигалось, издавая ритмичный скрежет.

Мартин добавляет еще одну монетку. Так мы учимся здешнему счету.

Леня догадался, что видит перед собой внутренний механизм башенных часов.

— А как насчет ночлега, папаша? — спрашиваю я. Старик долго глядит на нас, как бы оценивая нашу кредитоспособность.

— Это вы от Миллера? — послышался откуда-то сверху приглушенный голос.

— Есть комната с кроватью, — шепелявит он. — Больше трех человек лежать в кровати не разрешается.

Леня запрокинул голову и увидел в самой глубине часового механизма невысокого человечка с густой растрепанной шевелюрой, в черном рабочем комбинезоне и в клетчатой кепке. Этот человечек ловко сидел на раскачивающемся часовом анкере, как ковбой в седле прирученного мустанга, и время от времени ударял молотком по зубцам огромной шестерни.

— Да, это я! — крикнул Леня, стараясь перекрыть стук и скрежет часового механизма.

— Нас только двое, папаша.

— Подождите минутку, я сейчас спущусь! — часовщик еще раз ударил молотком по шестеренке, затем ловко перепрыгнул с анкера на неподвижный железный рычаг, соскользнул по нему, как гимнаст по шесту и приземлился на галерее рядом с Маркизом.

— Все одно три франка, и деньги вперед.

Маркиз наблюдал за ним с восхищением — как бывший артист цирка, он оценил ловкость своего нового знакомого.

— Константин, — представился тот и протянул Лене руку.

— Мы от Фляшона, папаша.

— Леонид, — ответил Маркиз.

— Вы извините, что я с вами так сурово разговаривал по телефону, просто у меня действительно чересчур много работы, так что я не берусь за новые заказы, если не знаю заказчика. Но раз вы от Ивана Францевича, это меняет дело!

Старик добреет, открывая беззубые десны.

— Да, я вас понимаю, — кивнул Леня. — У меня самого такое же правило. А что — в вашей профессии бум?

— Значит, завтра с утра на погрузку? Пароход пришел из Вудвилля, знаю. Что ж, можно подождать до расчета с Фляшоном. Ужинать будете?

— Ну, как сказать, — Константин скромно потупился. — Часов в городе много, от таких, как эти, — он кивнул в сторону огромного механизма, — до крошечных дамских, а настоящих специалистов — раз-два, и обчелся… скажу без ложной скромности, я — лучший в своей профессии, так что без работы не сижу…

Ужинаем молча, хотя поговорить есть о чем. Что мы знаем о мире, куда забросила нас судьба? Что пирожок стоит пять сантимов, а полбокала виски с теплым лимонадом — двадцать? Что за десять часов работы мы получим по пять франков, из которых три нужно отдать за квартиру? Да и вообще что можно узнать об окружающем тебя мире, если целый день таскать на спине мешки с зерном или углем, а ночь спать без просыпа на гнилой соломе.

— Да, Иван Францевич мне так и сказал!

— Ну, так что вам нужно починить?

— Хорошо бы уехать отсюда на этом же марктвеновском пароходике, рассуждает вслух Мартин.

— Не починить, а только взглянуть и сказать, с чем я имею дело, — Леня достал из кармана злополучные часы, протянул их Константину и продолжил: — Эти часы случайно попали ко мне в дом, а потом вокруг них началась какая-то опасная суета. У меня пытались их выманить обманом и угрозами, использовали шантаж… Так вот я и хочу узнать, что они из себя представляют и насколько могут быть ценными. Миллер сказал, что вы сможете ответить на эти вопросы лучше кого бы то ни было. По крайней мере, в нашем городе.

— Интересно, сколько стоит билет до Вудвилля?

— Мнение Ивана Францевича для меня очень лестно, — проговорил Константин, внимательно разглядывая часы. — Но, честно говоря, я не вижу ничего особенного. Хорошие карманные часы, девятнадцатый век, небольшая швейцарская фирма… для коллекционера могут представлять некоторый интерес, но не более того…

— Посчитай еще дорогу от Вудвилля до Города.

— Вы уверены? — разочарованно спросил Маркиз.

— Ты думаешь все-таки добраться до Города?

В ту же секунду он пожалел, что посмел усомниться в компетентности часовщика, но было уже поздно.

— Не век же мы будем торчать в Сильвервилле, — говорю я.

Константин посмотрел на него надменно и процедил:

— А кого будем искать в Городе? — вздыхает Мартин. — Может, кто жив остался?..

— Если я что-то говорю о часах, значит, я в этом уверен! Я, молодой человек, знаю о часах все!

Утром мы находим Фляшона там же, где видели его и вчера, он по-приятельски подмигивает нам, и минут через пять мы получаем всю экипировку грузчика: мешок из дерюги с двумя дырками для головы и рук и пару деревянных крючьев на спину. Шляпы надежно защищают от солнца, а крючья прочно закрепляются на плечах.

— Извините, я неудачно выразился… — забормотал Маркиз. — Я не то хотел сказать…

— Ну а теперь на речной причал. Там сейчас начнется погрузка, — командует Фляшон.

Но Константин все еще пыхтел, как кипящий чайник.

Мы становимся в цепь таких же грузчиков к длинным штабелям мешков с пшеницей. В каждом мешке не меньше сорока килограммов. С трудом взваливаем его на спину, помогая друг другу. Так же работают и соседи, шагающие, согнувшись, с мешками по деревянным сходням к трюму парохода. Трюм неглубок, и мешки складывают внизу под командой какого-нибудь другого Фляшона. Все работают молча, не слышно ни шуток, ни смеха, ни ругани, только кряхтят и тяжело дышат. Мартину, идущему впереди, легче, чем мне, он сильнее, я же через час задыхаюсь, уже нет сил взвалить мешок на крючья, вот-вот упаду. Сосед сзади советует дружески: «Обожди чуток, пропусти цепь, отдохни. С непривычки всегда трудно, потом втянешься». Но я понимаю, что легче не будет, десять часов не вытяну.

— Вы хоть знаете, что первые механические часы с гирями изобрели арабы, а привезли в Европу крестоносцы? Тогда часы были очень громоздкими, и на них была всего одна стрелка — часовая!

Маркиз тяжело вздохнул: часовщик сел на своего конька и теперь его не остановишь!

Через два часа, когда объявляют перекур, я уже лежу на мешках полутрупом. Наши соседи, молчаливый Пит и весельчак Луи, угощают нас самодельными, скрученными из табачного листа сигаретами. Оба они студенты из города, приехавших сюда подработать во время каникул.

— Вы сами не знаете, о чем говорите! — пыхтел Константин.

— Я говорил: не сгибайтесь, — советует мне Луи. — Мешок не так прижимает.

Вдруг он взглянул на свои наручные часы и поспешно проговорил:

Зато память пришибло.

— Откройте рот и заткните уши!

Луи не понимает.

— Что? — удивленно переспросил Леня.

— А что забыл?

— Делай, как я! — рявкнул часовщик и зажал уши ладонями, а рот широко разинул, как будто собирался целиком проглотить гигантский гамбургер.

— Все. И год, и месяц, и день. Помоги вспомнить.

Леня сделал то же самое, и успел как раз вовремя: в следующую секунду раздался оглушительный грохот — это башенные часы пробили половину двенадцатого.

— Серьезно?

Едва гром стих и к Маркизу вернулся слух, часовщик продолжил свою лекцию:

— Вполне серьезно. Подскажи.

— А вы слышали, как знаменитые лондонские часы Большой Том спасли жизнь часовому?

— Год семьдесят первый. Четырнадцатое июля. Пятница. Неужели забыл?

— Большой Бен, — машинально поправил часовщика Маркиз.

— Смешно, правда? Даже имя забыл. Только сейчас и вспомнил. Я Жорж Ано, а он, — я указал на Мартина, — Дональд Мартин, или просто Дон.

— Это сейчас часы на башне Вестминстера называют Большим Беном, а в Средние века на этой башне были другие часы, и звали их Большим Томом. Так вот, как-то ночью часовой возле королевского дворца услышал, что часы пробили в полночь не двенадцать, а тринадцать раз. Наутро же оказалось, что в полночь из покоев королевы украдены драгоценности, и часового арестовали — его обвинили в том, что он заснул на посту и пропустил грабителей во дворец. К счастью, часовой вспомнил, что часы ночью пробили тринадцать раз. В зал суда вызвали часовщика, который подтвердил, что часы действительно пробили лишний раз. Это спасло часового от виселицы…

— А мы — Луи Ренье и Пит Селби. Кончаем политехничку. В ближайшее воскресенье уезжаем на «Гекльберри Финне». В Городе к выборам работа найдется…

— Все это очень интересно, — вклинился Маркиз в монолог часовщика. — Однако я хотел…

Я не успел перебить и спросить, что за выборы, как Луи уже продолжал:

— Да, что-то я и впрямь разговорился, — спохватился Константин. — А у меня ведь еще много работы… — он снова взглянул на Ленины часы и вдруг задумчиво почесал переносицу: — А впрочем… вот эти значки на ободке циферблата… может быть, это все же часы с секретом…

— С секретом? — оживился Маркиз. — Что вы хотите сказать?

— Разыщите нас — поможем. А найти легче легкого. Американский сектор, Сэнд-стрит, общежитие политехнички. Фляшон машет руками и что-то кричит. Вероятно, что передышка окончена. Снова мешки тяжело пригибают к земле, ломит плечи, трудно дышать. Фляшон сам отправляет нас восвояси: «На сегодня хватит, а то завтра не встанете». И платит каждому по три франка.

— Часов с секретом, молодой человек, было множество! У каждого мастера была какая-то собственная тайна. Первые карманные часы делали в Германии, в Нюрнберге, их так и называли — «Нюрнбергские яйца», за овальную форму. Но очень скоро им стали придавать самую удивительную форму — сердца и лилии, кресты и мертвые головы, бабочки и книги… часовщики научились делать такие крошечные часики, что их можно было носить вместо камня в перстне или в серьгах! Английский король Генрих Второй послал в подарок своему коллеге французскому королю Людовику Четырнадцатому первые часы с репетицией, то есть такие, которые отбивали время не каждый час, а только когда хозяин нажимал на особый шпенечек… ах, простите, я снова увлекся. О чем я говорил?

Вечером расплачиваемся с Вильсоном, мгновенно добреющим и расплывающимся в улыбке. Даже лысина его, кажется, сияет ярче, а нас выразительно приглашают к столу и вместо холодных котлет подают жаркое из свиной тушенки с бобами. «По заказчикам и заказ», — не устает повторять хозяин: словарь его, видимо, совсем не богат. Но мне и снайдерского изобилия мало: надо восстанавливать силы, и я тут же заказываю еще одну порцию жаркого и пива.

— Вы говорили о том, что эти часы, возможно, с секретом!

— Жаль только, что Луи и Пит уезжают, — говорю я. — Теряем надежный источник информации.

— И надежных друзей, — добавляет Мартин.

— Да, действительно! Вот эти значки, расположенные на ободке циферблата… на первый взгляд они кажутся бессмысленными, просто декоративным орнаментом, но я уверен, что они — часть какой-то надписи. Нужно поставить стрелки часов в какое-то определенное положение, и тогда вы сможете прочесть эту надпись…

Салун постепенно заполняется, и вскоре все столы уже заняты. Портовики и матросы, которые и здесь ходят в тельняшках, усатые парни в соломенных сомбреро, фермеры в грязных широкополых шляпке, женщины с белыми от густой пудры лицами. Из соседней комнаты доносится стук бильярдных шаров, чей-то смех и возгласы: «Пять!», «Десять», «Плюс десять», «Отвечаю». Соображаю, что в соседнем зале идет игра. Может быть, крупная.

— В определенное положение? — переспросил Маркиз. — Но ведь если часы ходят, они непременно в течение суток займут это положение, и узор можно будет прочесть!..

Мартин лениво поднимается и говорит:

— Все несколько сложнее. Потому я и говорю, что эти часы с секретом. Подождите меня несколько минут, я покажу вам одну старинную книгу, посвященную таким часам… может быть, там мы найдем объяснение, разгадку секрета ваших часов…

— Подожди минутку, пойду взгляну.

— Она у вас здесь? — удивился Маркиз.

Третий стул за нашим столом пуст. К нему подходит худощавый человек лет сорока в синем сюртуке и цилиндре, с вьющейся бородкой по горлу, как у голландских матросов.

— Ну да, я занимаюсь этими башенными часами уже неделю и оборудовал в башне мастерскую, куда перенес некоторые нужные вещи, а также необходимые книги. Подождите меня несколько минут, я скоро вернусь…

— Место свободно? — спрашивает он.

Часовщик ловко перемахнул через перила галереи, вскочил на огромную, медленно вращающуюся шестерню, проехал на ней, как на ступеньке эскалатора, перепрыгнул на качающийся рычаг и скрылся за незаметной со стороны дверцей.

Я равнодушно киваю, не замечая, что все кругом за столиками сняли шляпы.

Леня ждал, поглядывая на часы.

— Вы, наверно, новичок в Сильвервилле? — спрашивает незнакомец.

Вдруг сверху, оттуда, где скрылся Константин, донесся сдавленный, полный страдания крик.

— Допустим, — отвечаю я.

Леня всполошился. Он перегнулся через перила и крикнул:

— Тогда прошу вас не удивляться тому, что сейчас последует. — Он садится напротив, указывая хозяину на стоящую передо мной бутылку пива.

— Константин! С вами все в порядке?

Ему никто не ответил.

Хозяин не успевает подать бутылку, как раздается выстрел — и мое простреленное сомбреро слетает на пол. Стреляет верзила с нависшими на лоб волосами, сидящий метрах в пяти от меня. Я поднимаю с пола сбитую выстрелом шляпу и говорю:

Тогда Маркиз вспомнил свое цирковое прошлое. Повторив головокружительный маршрут Константина, он перелез через перила, запрыгнул на вращающуюся шестеренку, проехал по ней до самого верха, перепрыгнул на рычаг, а с него — на узкую ступеньку перед железной дверкой, за которой, судя по всему, находилась временная мастерская часовщика.

— Ну и нравы у вас в Сильвервилле!

Для порядка он постучал в дверь, но ему никто не ответил. Тогда Маркиз нажал на дверцу, открывавшуюся внутрь мастерской. Она чуть поддалась, но что-то не пускало ее дальше.

— Просто люди привыкли к тому, что в моем присутствии снимают шляпу. Я бывший шериф на серебряных рудниках.

Маркиз навалился на дверь всем весом и, наконец, открыл ее.

— То, что вы шериф и тем более бывший, мне безразлично. Я не нарушаю законов. Жаль только, что у меня нет оружия.

Протиснувшись внутрь, он увидел, что мешало ему открыть дверь.

— А зачем? — улыбается мой визави.

Это было лежащее на полу тело.

— Наказал бы громилу.

Тело Константина.

— Каким образом? Он же сидит без шляпы.

Часовщик лежал лицом вниз и не подавал никаких признаков жизни.

— Но с бутылкой.

Маркиз склонился над часовщиком и попытался найти у него пульс. Пульса не было. Тогда Леня перевернул его на спину.

Бывший шериф в синем цилиндре любезно протягивает мне пистолет, очень похожий на земной «вальтер».

Лицо Константина было ужасным: глаза вылезли из орбит, кожа побагровела, из полуоткрытого рта высунулся язык. Из всех этих малоаппетитных деталей Леня сделал вывод, что часовщика задушили.

— Стреляйте. Он заряжен. Только если вы убьете или раните кого-нибудь вас повесят тут же на улице.

Освободив шею Константина от воротника, Маркиз окончательно убедился в своем диагнозе и заодно нашел орудие убийства: в шею Константина глубоко врезался тонкий шелковый шнурок.