Юрий Михайлович Поляков
Подземный художник
Но есть минуты, темные минуты…
Н. Гоголь. Портрет
1
Эта история началась в душный июльский день, когда жара, точно изнурительно пылкая любовница, преследует и мучает, не оставляя в покое ни дома, ни на службе, ни за городом…
Темный, отливающий рыбьей синевой «мерседес» остановился на углу Воздвиженки и Арбатских ворот, в самом, что называется, неположенном месте. Постовой милиционер, радостно помахивая жезлом, заспешил к нахальному нарушителю. Но, увидав номер, содержавший какую-то, наверное, только ГАИ внятную тайну, он поморщился, отвернулся и стал высматривать иную поживу, побезопаснее.
Открылась автомобильная дверца, и наружу вылез плечистый, коротко остриженный парень, одетый в черный костюм, в каких обычно ходят телохранители и похоронные агенты. Нос у парня был сломан самым чудовищным образом. Он поежился, будто из прохладного предбанника попал в жаркую парную, и, почтительно склонившись, помог выбраться из машины молодой женщине, точнее, даме.
Она была хороша! Высокая, стройная, но без этой подиумной впалой членистоногости, которая почему-то выдается теперь за совершенство. Наоборот, ее узко перехваченная в поясе фигура обладала всеми необходимыми слабому полу достоинствами, волнующе очевидными под беззащитным летним шелком. Собранные в узел темно-золотистые волосы открывали высокую шею, перетекавшую в плечи таким необъяснимым изгибом, что просто дух перехватывало.
Выйдя из машины, женщина тут же надела большие темные очки, поэтому залюбовавшийся прохожий мог оценить лишь тонкий прямой нос, нежный подбородок и ярко-алые губы, нарисованные с художественной основательностью — такую могут себе позволить лишь немногие женщины, для которых тратить время и тратить деньги — примерно одно и то же.
В прежние годы подобных красавиц можно было встретить в кино, на улице и в общественном транспорте. По этому поводу кто-то даже сочинил двустишие:
Затосковал? В метро сходи ты!
Там обитают афродиты…
Но пришли новые времена. Одни красавицы уехали за обеспеченным счастьем в дальние страны, другие заселили телевизор, а третьи заточены теперь в подмосковных замках, окруженных трехметровыми заборами, и в город приезжают разве что в дорогих машинах с непроницаемыми стеклами. Очевидно, их мужья и любовники ни в коем случае не желают делиться со всем остальным миром ухваченной по случаю красотой. Нет, конечно, на столичных улицах еще можно иной раз увидеть совершенство, разглядывающее витрину бутика, но в подобных редких случаях автор этих строк, к примеру, чувствует себя орнитологом, обнаружившим на ветке дворового тополя жар-птицу.
Дама огляделась и тихим беспрекословным голосом приказала телохранителю:
— Костя, вы останетесь здесь!
— Но, Лидия Николаевна, Эдуард Викторович меня уволит…
— Я вас тоже могу уволить!
— Увольняйте!
Она пожала плечами, вздохнула и сказала уже не так строго:
— Но вы можете хотя бы постоять в стороне? Вы же всех распугаете!
— Это входит в мои обязанности.
— Костя! — она уже почти просила.
— Ладно. Но если что-нибудь…
— Все будет хорошо!
Женщина поправила волосы и пошла к подземному переходу.
— Куда это она? — поинтересовался, высунувшись из машины, водитель.
— Хочет, чтобы ее нарисовали, — объяснил Костя с развязностью, с какой обслуга, оставшись наедине, обсуждает хозяев.
— В такую жару?!
— Чудит! — телохранитель недоуменно хрюкнул перебитым носом и двинулся вслед за ней.
Лидия Николаевна — чуть боком, из-за высоких каблуков, но все равно грациозно — спустилась вниз и подошла к тому месту, где на складных стульчиках сидели художники с большими папками на коленях. Возле каждого на треногах красовались рекламные портреты, обязанные очаровывать и заманивать легкомысленных прохожих. На рисунках были изображены в основном знаменитости: например, Алла Пугачева, так широко разинувшая поющий свой рот, точно хотела проглотить микрофон. Но если с большим трудом можно все-таки предположить, что великая эстрадница когда-то ненароком, из озорства и забредала в этот переход, то обнаженный по пояс, мускулатурный Сталлоне едва ли появлялся тут со своим огромным ручным пулеметом. А уж Мадонна с младенцем и подавно…
В подземном переходе веяло бетонной прохладой, и, наверное, поэтому художники, обыкновенно мающиеся в ожидании клиентов, были заняты работой: с внимательной иронией они вглядывались в лица граждан, застывших перед ними на складных стульчиках, и чиркали по ватману остренькими карандашиками, угольками или пастельками. И только к одной треноге вместо рекламной фантазии был прикреплен небольшой простенький портрет девочки-школьницы, улыбающейся и в то же время страшно расстроенной.
«Наверняка, паршивка, получила двойку, — подумала женщина, — а родителям наврала, что пятерку. Может, даже в дневнике переправила, как Вербасова. За это ее повели сюда — рисоваться, а она сидит и переживает…»
Художника около треноги не оказалось. Лидия Николаевна снова вздохнула и стала прогуливаться по переходу, сравнивая изображение на листах с лицами оригиналов, замерших в ожидании сходного результата и еще не ведавших о предстоящем разочаровании. Никто из подземных художников явно не обладал чудесным талантом портретиста, способного, как сказал поэт Заболоцкий, «души изменчивой приметы переносить на полотно». Некоторые из них, заметив богатую скучающую клиентку, явно заторопились. Один, напоминавший Сезанна, но только лысиной и бородой, даже крикнул:
— Минуточку, мадам, я заканчиваю!
Посадив на лист несколько совершенно необязательных штрихов, он схватил баллончик с лаком для волос и попшикал на портрет, потом несколько раз взмахнул ватманом в воздухе и вручил его растерянной юной провинциалке, позировавшей, намертво зажав между ног большую дорожную сумку. Лидия Николаевна не случайно обратила на девушку внимание: именно такой, испуганной и больше всего на свете боящейся остаться без багажа, она сама почти десять лет назад приехала в Москву из Степногорска.
— Разве это я? — удивилась провинциалка.
— А кто же еще? — хрипло засмеялся псевдо-Сезанн и выхватил из ее пальцев заготовленные деньги.
— Не похоже…
— Как это — не похоже? Вы просто никогда не смотрели на себя со стороны!
Он отобрал рисунок и продемонстрировал коллегам. Портрет не имел ни малейшего сходства с натурой, разве что рисовальщику удалось схватить тот страх перед столичными ворами, который внушали девушке всей родней перед поездкой в Москву. Однако подземные художники дружно закивали, мол, похоже, очень даже похоже, и сделались точь-в-точь как рыночные продавцы, единодушно расхваливающие недоверчивому покупателю явно несвежий продукт соседа по прилавку. Пристыженная провинциалка забрала рисунок, свернула в трубочку и поволокла прочь свою сумку.
— Садитесь, мадам! — халтурщик указал на освободившееся место. — Сейчас я вас изображу!
— Нет, не изобразите, — покачала головой Лидия Николаевна.
— Почему это — не изображу? В любом виде изображу!
— Вы не умеете.
— Что значит не умею? Я Суриковку закончил!
— Дело не в том, кто что окончил, а в том, кто на что способен.
— Да идите вы! — помрачнел псевдо-Сезанн. — Не мешайте работать! Кто следующий?
Но лучше бы он этого не говорил. На стульчик перед ним тяжело уселся Костя:
— Я — следующий. И не дай Бог мне не понравится!
Суриковец испуганно посмотрел на громилу-телохранителя, быстро заправил чистый лист и засуетился карандашом. Тем временем освободился еще один художник, но едва Лидия Николаевна двинулась к нему, он отрицательно помотал головой:
— Вам лучше Володю Лихарева подождать.
— А где он?
— Пошел куда-то. Вернется. Но он рисует только тех, кто ему понравится…
— А вы?
— Мы — всех, кто платит. Присядьте, вон его место, — и художник указал на пустовавшие стульчики около треноги с портретом школьницы.
Она просидела минут десять, наблюдая за тем, как на ватмане псевдо-Сезанна стало вырисовываться нечто очень отдаленно, но весьма льстиво напоминающее Костину изуродованную физиономию.
— Вы хотите портрет?
Лидия Николаевна обернулась на голос: перед ней стоял худощавый, почти тощий молодой человек в потертых джинсах и вылинявшей майке. Его впалые щеки и подбородок покрывала короткая бородка, а длинные волосы были собраны в косичку. Он внимательно и чуть насмешливо смотрел на женщину, расправляя длинные нервные пальцы, точно виртуоз перед выходом на сцену.
— Да, я хочу портрет!
— А почему здесь? Приходите ко мне в мастерскую! Я дам адрес.
— Нет, здесь! — капризно сжав губы, ответила Лидия Николаевна.
— Ну что ж, здесь так здесь. Давайте попробуем…
— Значит, я вам понравилась?
— Понравились. Но должен вас предупредить: я беру дорого.
— Это неважно. Я заплачу столько, сколько скажете, если и мне понравится!
— Договорились.
Он разложил на коленях папку и несколько раз провел ладонями по чистому листу, точно стряхивая невидимые соринки, потом долго в задумчивости осматривал карандаш.
— Вы хотите, чтобы я нарисовал вас в этих темных очках?
— Нет, конечно! Я просто забыла…
— Ну, разве можно прятать такие глаза? — улыбнулся Володя. — Они у вас цвета вечерних незабудок.
— Почему вечерних?
— Потому что, когда солнце прячется, все цветы грустнеют. Как вас зовут?
— Лидия.
— Меня — Володя.
— Я знаю. Вы не похожи на остальных…
— Что ж в этом хорошего? Непохожим живется трудней. У вас есть тайна?
— Что?
— Тайна.
— У каждого есть какая-нибудь тайна…
— Нет, вы меня не поняли. Есть у вас нечто такое, что вы скрываете ото всех? От вашего мужа, например?
— А почему вы решили, что я замужем? Из-за кольца?
— Кольца? Честно говоря, я не заметил вашего кольца. Просто у вас лицо несвободной женщины.
— Почему — несвободной?
— Мне так показалось.
— Володя, вы хотите выяснить мое семейное положение или нарисовать меня? Да, я замужем. Этого вам достаточно?
— Достаточно. Но должен вас предупредить: портрет может выдать вашему мужу что-нибудь такое, что ему знать совсем даже не следует.
— У меня нет тайн от мужа.
— Не сейчас — так потом, когда тайны появятся.
— По-моему, вы преувеличиваете ваши способности.
— Я честно вас предупреждаю. Может быть, не будем рисковать?
— Нет у меня никаких тайн. И не будет. Рисуйте! — щеки Лидии Николаевны вспыхнули, а тщательно выщипанные брови гневно надломились.
— Замечательно! Ах, какие у вас теперь глаза!
— Какие?
— Цвета предгрозовой сирени.
— Все вы это выдумываете!
— Стоп! Постарайтесь не шевелиться!
Взяв карандаш в ладонь, Володя сжал его большим и указательным пальцами, потом сделал быстрое круговое движение, точно наложил надрез на бумагу, и начал рисовать, изредка вглядываясь в сидящую перед ним женщину. При этом он чуть заметно улыбался, словно всякий раз находил в ее лице подтверждение тому, что знал про нее заранее.
«Зольникова, ты идиотка! За каким чертом надо было тащиться в этот переход? Сказала бы Эдику: „Хочу портрет!“ Весь бы Союз художников выстроился в очередь. Нет, все у тебя не по-людски! А зачем ты стала оправдываться перед этим рублевым гением? „Нет у меня никаких тайн и не будет!“ Ты бы ему еще про свои эрогенные зоны рассказала! Встань и уматывай! Мол, передумала…»
«Ни в коем случае! Надо уважать чужой труд. Володя — человек явно талантливый и необычный. Очень даже интересно, что у него получится. А вот про то, что у тебя нет тайн, говорить действительно не следовало. Ты же умная девочка, а ведешь себя иногда как будто из пятнадцатой школы. Во-первых, его твои тайны не касаются, а во-вторых, женщина без тайны — это как… это…»
«Как любовь без минета!»
«Господи, как не стыдно!»
— Замолчите обе! — тихо и зло приказала Лидия Николаевна.
— Что вы сказали? — Володя оторвался от листа.
— Нет, я так… сама себе… — смутилась молодая женщина.
— Ясно. «Тихо сам с собою я веду беседу…» — улыбнулся Володя и снова углубился в работу.
Эту странность Лида Зольникова помнила в себе с детства. В ней как бы обитали, оценивая все происходящее, две женщины. Очень разные. Первая была самой настоящей Оторвой, и в разные периоды жизни она говорила разными голосами. В детстве — голосом Люськи Кандалиной, страшной хулиганки, вечно подбивавшей одноклассниц, в том числе и скромную Лидочку, на разные шалости. Брусок мела, пропитанный подсолнечным маслом и подложенный завучу, или мышь, запущенная в выдвижной ящик учительского стола, были ее самыми невинными проделками. После восьмого класса, к всеобщему облегчению, Люська поступила в швейное училище и исчезла из Лидиной жизни. И тогда неугомонная Оторва заговорила голосом Юлечки Вербасовой, переведенной к ним в воспитательных целях из другой школы. Юлечка в свои четырнадцать лет уже болезненно интересовалась мужчинами и однажды заманила подруг в какую-то подвальную музыкальную студию к старым патлатым лабухам. Один из них, выпив, набросился на Лиду и наверняка лишил бы бедную девочку невинности, если бы не ее отчаянные вопли и его огромный тугой живот. В результате первым Лидиным мужчиной стал — что бывает, согласитесь, не так уж и часто — любимый, неповторимый, ненаглядный Сева Ласкин. Хотя, впрочем, ничего хорошего из этого тоже не вышло…
А вот с тех пор, как Лида поступила в театральное училище, Оторва стала говорить голосом Нинки Варначевой, однокурсницы и единственной, по сути, подруги. Именно Варначева обращалась к Лиде по фамилии — Зольникова.
Зато Благонамеренная Дама (или просто Дама) всегда, с самого детства, говорила голосом мамы — Татьяны Игоревны, потомственной учительницы, женщины настолько собранной и правильной, что Николай Павлович, покойный Лидин отец, переступая порог дома, сразу чувствовал себя проштрафившимся учеником. Ему-то чаще всех и доставался этот упрек: «Ну, прямо из пятнадцатой школы!» Он страшно обижался и переживал, потому что в пятнадцатой школе учились умственно неполноценные дети. Кстати, когда Лида, вдохновленная победой в городском конкурсе красоты, объявила матери, что едет в Москву сдавать экзамены в театральное училище, расстроенная Татьяна Игоревна твердила про 15-ю школу до самого отъезда дочери. Отец на всякий случай помалкивал.
Зато влюбленный в Лиду одноклассник, Дима Колесов, твердо верил в успех задуманного. Он где-то прочитал интервью известного московского режиссера, горько сетовавшего на острую нехватку красивых молодых талантливых актрис, и считал, что именно его подруга восполнит этот бедственный столичный дефицит. Они встречались на тайной скамеечке в зарослях одичавших вишен, и Дима, сорвав неумелый девичий поцелуй, повторял, задыхаясь:
— Ты даже не понимаешь, какая ты красивая! Не понимаешь!
«А ты уверена, что у тебя есть талант?» — поддавшись материнским опасениям, выпытывала Дама.
«Не дрейфь, прорвемся!» — успокаивала Оторва.
Два эти голоса — Оторва и Дама — вели меж собой постоянный спор, доказывая каждая свою правоту, а Лиде оставалось только делать выбор, что было непросто.
Узнав о благополучном поступлении дочери (Лида очень понравилась принимавшему экзамены знаменитому актеру), Татьяна Игоревна была крайне удивлена и вместо поздравлений зачем-то стала по телефону рассказывать дочери про то, что Колесов с треском провалился в институт и теперь Димина мамаша с ней не здоровается, так как убеждена: сын не поступил, потому что голова у него была забита несвоевременными любовными глупостями. Зато Николай Павлович, игравший когда-то в студенческом театре, пришел в неописуемый восторг. Родители часто оставляют детям в наследство свои неосуществленные мечты. И напрасно.
…Через полчаса художники, побросав клиентов, сгрудились вокруг почти оконченного портрета.
— Ну и гад же ты, Лихарев! — восхищенно вздыхал псевдо-Сезанн.
Володя, побледневший и весь покрытый испариной, тихо распорядился:
— Лак!
Ему тут же подали баллончик с надписью «Прелесть». Он выпустил коническое облачко, и в воздухе запахло парикмахерской.
— А это зачем? — спросила Лидия Николаевна.
— Чтобы рисунок не стерся со временем, его надо зафиксировать.
— А почему лаком для волос?
— Для красоты. Хотите взглянуть?
— Конечно, хочу.
Володя еще раз внимательно посмотрел на рисунок и медленно повернул папку. Несколько минут Лидия Николаевна вглядывалась в лицо, живущее на бумаге. Сходство художник схватил изумительно, причем сходство это было словно соткано из бесчисленных, нервно переплетенных линий. Казалось, линии чуть заметно колеблются и трепещут на бумаге. Но больше всего поразило ее выражение нарисованного лица, исполненное какой-то печальной женской неуверенности, точнее сказать, ненадежности.
— Непохоже? — улыбнулся Володя.
— Похоже… Разве я такая?
— Да, такая. Я вас предупреждал. Давайте лучше я оставлю рисунок у себя!
«Пусть оставит у себя!» — маминым голосом посоветовала Дама.
«Щас! Может, этот Володя потом прославится. И будешь рвать на себе волосы эпилятором! Забери, но от Эдика спрячь…» — распорядилась Оторва.
— Костя, возьмите портрет! — приказала Лидия Николаевна. — Сколько с меня?
— А сколько не жалко! — художник изобразил дурашливый лакейский поклон.
— Костя, заплатите пятьсот долларов!
Подземные художники, услышав сумму, зароптали.
— Ско-олько? — опешил телохранитель. — Лидия Николаевна, да у них тут красная цена — пятьсот рублей! За свой я вообще двести отдал! — и он показал хозяйке лист, с которого гордо смотрел супермен-красавец с эстетично травмированным носом.
— Делайте, что вам говорят!
— Тогда вместе с папкой давай! — скрипучим голосом приказал охранник, протягивая художнику деньги.
Тот взял и глянул на богатейку с грустным лукавством, будто заранее извиняясь за какой-то неочевидный до поры подвох.
— Лидия Николаевна, — улыбнулся Володя, аккуратно уложив доллары в напоясную сумочку. — Я пошутил про тайну…
— Зачем?
— Просто так…
Выйдя из подземного перехода на раскаленную московскую поверхность, женщина остановилась.
— Забыли что-нибудь? — спросил телохранитель.
— Костя, — поколебавшись, сказала она. — Я хочу попросить вас об одной услуге!
— На то и приставлены.
— Не надо рассказывать Эдуарду Викторовичу про этот портрет!
— Почему?
— Потому. Возьмите себе пятьсот долларов — и пусть это останется между нами.
— А инструкция?
— Что вам важнее: инструкция или моя просьба?
— Ладно, не скажу…
«Мерседес» с синеватым рыбьим отливом медленно тронулся, пересек сплошную разметку и, свернув направо, исчез в тоннеле. На его место, видимо, сбитый с толку, тут же пристал обшарпанный «Жигуль» с калужскими номерами. Постовой радостно встрепенулся и хозяйственной поступью направился к простодушному нарушителю.
2
Две дамы, закутанные в белые махровые халаты, сидели в плетеных креслах у края бассейна с минеральной водой, доставляемой в Москву из Цхалтубо специальными цистернами. На столике перед ними стояли высокие бокалы с черно-красным, как венозная кровь, свежевыжатым гранатовым соком. На головах у женщин были тюрбаны, а лица светились той младенческой свежестью, которую сообщают коже целебные косметические маски, стоящие бешеных денег.
Одна из них, уже известная нам Лидия Николаевна, улыбаясь, слушала подругу.
— Ты представляешь, Рустам просто очертенел от ревности! Отобрал у меня мобильник.
— А телефон-то зачем отобрал?
— Зольникова, ты действительно не понимаешь или прикидываешься?
— Не понимаю.
— Рустамке рассказали, как одному банкиру жена изменяла. С помощью мобильника.
— Как это?
— А вот так это! Он ее запер от греха, а она что придумала! Договорилась с любовником, тот ей звонил, ну и…
— Что «ну и…»?
— У тебя в голове мозги или тормозная жидкость? Телефон-то с виброзвонком! Ясно?
— Да ну тебя! Вечно ты…
— Вечно не вечно, а телефон Рустамка у меня отобрал. Просто какой-то горный Отелло! Слушай, а Эдик ревнивый?
— Конечно.
— Слушай, неужели ты ему еще ни разу не изменила?
— Зачем?
— Вот и я каждый раз думаю: зачем? У нас во дворе были качели. С них одна девчонка упала и разбилась. Об асфальт. Мама мне запрещала к ним близко подходить. А я все равно качалась — тайком. Потом шла домой и думала: зачем? Ничего не меняется — все как в детстве. Только качели разные…
— Смотри не расшибись!
— Это ты, Зольникова, смотри не расшибись! С Мишенькой…
— Что?
— Ой, только перед подругой не надо! И он тебе нравится. Я-то вижу!
— Ну и что, если нравится? Иногда попадаются интересные мужчины. Смотришь и думаешь: если бы у меня была еще одна жизнь, то, возможно, я провела бы эту жизнь с ним.
— А если смотаться на недельку в ту, другую жизнь — и назад. Как?
— Нет, я так не умею. Но даже если бы умела… Нет! Эдик сразу догадается.
— Дура ты, Зольникова! Ни у одного Штирлица не бывает таких честных глаз, как у гульнувшей бабы! В Библии так и написано: не отыскать следа птицы в небе, змеи на камнях и мужчины в женщине…
Стюарт Литл
— В Библии? И давно ты читаешь Библию?
— Ну, ты спросила! Я что, старуха? Я в Марбелле с одним журналистом познакомилась. Отличный парень. Бисексуал. Он про церковь разоблачительные статьи пишет. Библию наизусть знает. В этом году опять туда приедет. Ты-то собираешься?
— Не знаю. Я еще Эдику ничего не говорила.
— Давай я скажу?
— Не надо, я сама. Плавать пойдем?
— Не хочется.
— А мне хочется.
Глава I В водопроводной трубе
Лидия Николаевна встала, размотала тюрбан, сбросила халат и потянулась с той откровенностью, какую могут себе позволить только женщины, одаренные безупречной наготой. Нинка посмотрела на подругу с завистливым восхищением.
Когда у супруги мистера Фредерика К. Литла родился второй сын, все сразу же увидели, что ребенок не больше мыши. Сказать по правде, младенец был вылитый мышонок: ростом он едва достигал двух дюймов, у него был острый мышиный нос, мышиный хвост, мышиные усы и милые застенчивые повадки. Очень скоро он стал носить серую шляпу и трость, как и полагается благовоспитанным мышам. Мистер и миссис Литл назвали его Стюарт. Мистер Литл сделал ему крошечную кроватку из коробки для сигарет и четырех бельевых прищепок.
— А подмышки чего не бреешь? Опять, что ли, модно?
— Просто забыла, — она пожала голливудскими плечами, с разбега нырнула в минеральную синеву и поплыла под водой.
В отличие от большинства младенцев, Стюарт сразу же начал ходить. В недельном возрасте он уже взбирался на лампы по шнуру. Миссис Литл быстро поняла, что ему не подходят детские платьица, которые она приготовила. Поэтому она села за машинку и сшила хорошенький синий шерстяной костюм с накладными карманами, где он мог держать платок, деньги и ключи. Каждое утро, пока Стюарт был еще в постели, она заходила к нему в комнату, чтобы положить его на маленькие весы для взвешивания писем. Когда он только родился, его можно было бы отправить почтой с маркой всего в три цента, но родители вовсе не собирались с ним расставаться. Когда оказалось, что в месячном возрасте он весит всего десять граммов, мать так испугалась, что послала за доктором. Доктор пришел в восторг от Стюарта, сказал, что мышонок – большая редкость в американской семье. Он поставил ему градусник, выслушал грудную клетку и сердце и даже заглянул с помощью фонарика в уши, сохраняя при этом серьезный вид (надо отдать ему должное, не каждый врач может не улыбнувшись заглянуть в мышиное ухо). Все было в полном порядке, и миссис Литл страшно обрадовалась.
«Будь осторожна! — предупредила Дама. — Если это уже заметила Нина, скоро заметят все!»
– Кормите его получше, – весело сказал доктор на прощанье.
«А что они заметят? Баба должна нравиться мужикам, — вмешалась Оторва. — Пусть Эдик тоже немного подергается, а то, понимаешь, купил себе рабыню Изауру. Как он тебя еще к гинекологу отпускает?»
Литлы жили в Нью-Йорке, в красивом светлом доме недалеко от парка. Утром солнце освещало окна, выходившие на восток, и вся семья, как правило, поднималась рано. Благодаря своему росту Стюарт стал большим подспорьем для родителей и старшего брата Джорджа: он мог делать все, что доступно только мышам, и, надо сказать, делал с большой охотой. Как-то раз, когда миссис Литл мыла ванну после того, как в ней выкупался мистер Литл, у нее соскользнуло с пальца кольцо и покатилось в дырку. Миссис Литл пришла в отчаяние.
Лидия Николаевна плыла, радостно одолевая тяжелую нежность сопротивляющейся воды. Она наслаждалась своим молодым, свежим и сильным телом. Но в этом монолитном телесном счастье брезжила какая-то тайная, мучающая ее трещинка. И чем полноценнее была радость плоти, тем болезненнее ощущалась эта внутренняя тоска.
– Что делать? Как его достать? – повторяла она, едва сдерживая слезы.
Когда она подплыла к краю бассейна, Нинка протянула ей мобильник:
– На твоем месте я бы взял шпильку для волос, сделал из нее крючок, привязал к веревке и попробовал выловить кольцо, – сказал Джордж.
— Майкл!
Следуя его совету, миссис Литл отыскала кусок бечевки, привязала к шпильке и полчаса выуживала кольцо. Но в дырке было темно, и крючок сразу за что-то цеплялся, поэтому никак не удавалось спустить его поглубже.
— Меня нет…
– Каковы успехи? – спросил мистер Литл, входя в ванную.
— А где ты?
— Не знаю.
– Никаких. Кольцо где-то глубоко, и я никак не могу его подцепить.
— Ну и дура! — покачала головой Нинка и сообщила в трубку: — Сэр, интересующая вас дама в душе. Примите искренние соболезнования. А я не могу заменить вам ее хотя бы частично? Очень жаль! До свидания!
– Давайте спустим туда Стюарта, – предложил мистер Литл. – Как, Стюарт, рискнешь?
– С большим удовольствием, – сказал Стюарт. – Только надену старые штаны. Там, наверное, мокро.
— Чего он хотел? — вытираясь пушистым полотенцем, спросила Лидия Николаевна.
– Не видать вам кольца как своих ушей, – пообещал Джордж, явно раздосадованный тем, что не сработала его идея с крючком.
— Тебя.
Стюарт тем временем натянул старые штаны и приготовился спуститься в водопроводную трубу. Он решил один конец веревки взять с собой, а второй оставить у отца.
— А почему звонил тебе?
– Как только я дерну за веревку три раза, сразу тащи меня наверх.
— Потому что он настоящий джентльмен и заботится о репутации замужней женщины. О таком любовнике, Зольникова, можно только мечтать!
— Нет, он просто знает, что Эд смотрит распечатки моих разговоров, и боится.
Не успел мистер Литл стать на четвереньки в ванной, как Стюарт легко скользнул в дырку и исчез в трубе. Буквально через минуту мистер Литл почувствовал, как веревка три раза дернулась, и осторожно поднял ее наверх. На конце бечевки висел Стюарт с кольцом на шее.
— Слушай, я давно тебя хотела спросить, кто лучше: Эдик или Сева?
– Спасибо тебе, мой храбрый сынок, – сказала с гордостью миссис Литл, целуя Стюарта.
— В каком смысле?
– Ну как там внизу? – спросил мистер Литл. Он был человеком любознательным и интересовался местами, где сам никогда не бывал.
— В том смысле, от которого сливки скисли! — захохотала Варначева.
– Нормально, – ответил Стюарт.
— А разве это можно сравнивать?
Но, честно говоря, в трубе было грязно и скользко, и Стюарт оказался покрыт с головы до ног какой-то липкой слизью. Он принял ванну и обрызгал себя маминой туалетной водой и только тогда снова пришел в себя. Все считали, что он вел себя просто геройски.
— Или! Мужики-то нас все время сравнивают. Только тем и занимаются.
— Не знаю, в голову не приходило.
Глава II Домашние проблемы
— Врешь, Зольникова!
Одеваясь, Лидия Николаевна вдруг вообразила себя в постели с мужчиной, который странным образом был одновременно и Севой Ласкиным, и Эдиком, и еще немножко Майклом Старком…
Стюарт также был незаменим, когда играли в пинг-понг. Все Литлы любили эту игру, но есть в ней одно неудобство – мячи вечно закатываются под стулья, диваны и радиаторы, а это означает, что игроки должны без конца ползать за ними по полу. Стюарт быстро научился доставать мячи. Надо было видеть, как он вылезал из-под горячей батареи, изо всех сил толкая перед собой мяч. Пот градом катился у него по щекам. Мяч был такого же размера, как и он сам, и ему приходилось налегать на него всем телом.
«Ужас!» — истерично крикнула Дама.
В гостиной у Литлов стоял рояль. Он был в полном порядке, но одна из клавиш всегда западала. Миссис Литл считала, что это из-за сырости. Однако клавиша была неисправной уже четыре года, а за это время случалось и немало ясных дней. Как бы то ни было, это создавало трудности при игре на рояле. Но больше всего это мешало Джорджу, когда он в быстром темпе исполнял «Танец с шарфами». Ему и пришла в голову мысль пустить внутрь рояля Стюарта, чтобы он выталкивал наверх клавишу, когда по ней ударяли. Эта была нелегкая работа. Стюарту приходилось лавировать между обтянутыми войлоком молоточками, чтобы не получить по голове, но ему нравилось внутри рояля, нравилось увертываться от молоточков, даже нравился адский шум. Иногда, посидев там долгое время, он вылезал совершенно оглушенный, как после длительного пребывания в самолете, и далеко не сразу приходил в себя.
«Да брось ты! Ничего страшного, — успокоила Оторва. — Женщины почти никогда не осуществляют своих сексуальных фантазий!»
Мистер и миссис Литл часто говорили между собой о Стюарте, когда его не было поблизости. Они никак не могли привыкнуть к тому, что в их семье растет мышонок. Он был крошечный, и в связи с этим у его родителей возникала масса сложных проблем. Мистер Литл сразу же потребовал, чтобы никто не упоминал в разговорах мышей. Он велел миссис Литл вырвать из детского песенника страницу с песней «Три слепые мышки, как они бегут».
«Откуда ты знаешь?»
«В книжках написано!»
– Мне хотелось бы, чтобы Стюарт как можно меньше знал о мышах, – сказал мистер Литл. – Ужасно, если мой сын будет в вечном страхе, что и впрямь, как поется в песенке, фермерша отрубит ему хвост ножом. От таких вот историй детям и снятся страшные сны.
– Ты прав, – согласилась миссис Литл. – Пожалуй, время подумать, что делать со стихотворением:
В новогоднюю ночь тихо так – даже слишком. Не услышишь ни звука, и шуршит только мышка.
3
Мне кажется, Стюарта покоробит пренебрежительный тон, которым там говорится про мышь.
– Правильно, – подтвердил мистер Литл. – Но что делать со второй строкой? Ведь нужно чем-то ее заменить. Мы не можем просто выбросить ее:
Как обычно, к вечеру съезд с Окружной на Рублевку был забит машинами. К застрявшему в пробке «мерседесу» подбежал чернявый оборвыш и грязной тряпкой принялся протирать чуть запылившееся боковое зеркало. Костя ругнулся, нажал кнопку — темное стекло уехало вниз, и перед мальчонкой возникло страшное лицо с перебитым носом. На мгновение ребенок от ужаса замер, а потом пискнул, как мышь, и бросился наутек.
В новогоднюю ночь тихо так – даже слишком... Надо найти рифму к слову «слишком» Может быть, заменить «мышка» на «клопишка»? – предложила миссис Стюарт.
— Костя, ну зачем вы так? — упрекнула Лидия Николаевна. — Он же маленький!
– Или «зайчишка», – добавил мистер Литл.
— Подождите, вырастет! Лет через десять эти хохлоазеры всем покажут!
– Я советую «воришка», – сказал Джордж. Он все время внимательно прислушивался к разговору с другого конца комнаты.
— Кто покажет?
— Хохлоазеры.
Подумав, они решили, что самая подходящая рифма – «клопишка», и перед Рождеством миссис Литл старательно стерла в книге слово «мышка» и вписала вместо него «клопишка». Стюарт всегда потом думал, что стихотворение звучит так:
В новогоднюю ночь тихо так – даже слишком. Не услышишь ни звука, шуршит лишь клопишка.
— Какие еще хохлоазеры? Откуда они возьмутся?
Больше всего мистера Литла беспокоила мышиная норка в кладовке. Норку прогрызли какие-то мыши еще до того, как Литлы переехали в этот дом, но до сих пор никто так и не собрался ее заделать. Мистер Литл не был уверен, что понимает до конца, какие чувства испытывает Стюарт при виде мышиной норы. Не знал он также, куда она ведет, и ему было не по себе при мысли о том, что в один прекрасный день Стюарту захочется в нее нырнуть.
— Уже взялись. На рынках кто торгует? Хохлушки. А хозяева у них кто? Азербайджанцы. Сами понимаете, чем они там по вечерам в своих контейнерах занимаются. Бабы жалостливые: рожают. А дети потом, как крысята, бегают. Москва для них — большая помойка. Мы — враги. Одного гаденыша поймали — гвоздь в тряпку спрятал и вроде как пыль с машин стирал. Одно слово — хохлоазеры!
— Замолчите! — Лидия Николаевна посмотрела в окно и увидела все того же оборвыша, с показной старательностью драившего стекла «БМВ». — Пойдите и дайте ему денег!
– Он все же очень похож на мышь, – говорил мистер Литл жене. – А я еще не видел мыши, которой бы не захотелось юркнуть в норку.
— Не пойду.
Глава III Утренний туалет
— Почему?
— Он меня не подпустит.
Стюарт был ранней пташкой: он почти неизменно поднимался первым. Ему нравилось вставать, когда в доме никто еще не шевелился. Он любил тихие комнаты с книжными полками вдоль стен, бледный свет в окнах и особый свежий запах наступающего дня. Зимой он затемно выбирался из своей кроватки, сделанной из коробки для сигарет, и в ночной пижаме, дрожа от холода, делал зарядку. Каждое утро он десять раз доставал руками до пола, чтобы сохранять спортивную форму. Его брат Джордж объяснил ему, что это упражнение укрепляет брюшной пресс.
— Леша, выйди и дай ему сто рублей.