– Это для свадьбы – чтобы не было аллергии.
– Это для людей, которые любят невкусную еду.
Она улыбается, и я понимаю, как сильно соскучилась.
– Как подготовка к свадьбе? Тебе помочь?
Я спрашиваю искреннее. Я одна, мне особо нечем заняться. По крайней мере, я не испытываю желания чем-то заняться. На этой неделе у меня встреча с учительницей четвертого класса, которой я передаю своих учеников. Но при мысли о том, что придется обсуждать будущие оценки, планы SEN
[48] и учебные задачи, становится тоскливо до слез. Мне не хочется думать о работе – я зациклилась на Оливии и человеке в маске. А иногда в голову лезут шальные мысли о Гидеоне. Эти нефритово-зеленые глаза и широкие плечи, чудесный ирландский акцент. День, потраченный на печать свадебного меню, стал бы приятной отдушиной.
– Вообще-то мы почти закончили.
– Правда? А всякие мелочи типа перерезания ленточки или ленты на пояс?
– Всё готово.
– Поразительно. Я вот способна организовать только ежеутренний поход в ванную, чтобы почистить зубы.
– Мне помогли.
– У тебя появился помощник?
Подруга кивает:
– Оливия.
Повисает напряженное неловкое молчание. Я пытаюсь подавить обиду, растерянность и постепенно разгорающееся негодование. Пытаюсь отогнать мысль, что это я – подружка невесты. Это я – лучшая подруга Флоренс. Это я должна сидеть на полу в ее гостиной и насыпать конфетти в свернутые газетные кульки.
– Если бы ты сказала, что нужна помощь, я бы помогла. Я сто раз предлагала.
Флоренс морщится:
– Знаю-знаю, я не думала, что она займется этим. Но мы закончили обсуждать ее колледж, так что…
– Обсуждать колледж?
– Ну да… Оливия поступает в Бат-колледж в сентябре, разве она тебе не сказала?
У меня отвисает челюсть.
– И что она будет изучать?
– Искусство.
– Искусство? – вырывается у меня. Этот вопрос звучит как обвинение. – Ты шутишь, мать твою?
Лицо Флоренс вытягивается, она поджимает губы и едва заметно качает головой:
– Оливия уже взрослая. И если она хочет пройти базовый курс по искусству, то почему бы и нет. – Теперь она смотрит на меня. – Я знаю, ты хотела изучать в университете искусство, Кейт, но не стала.
Я стискиваю зубы.
– Да, потому что после похищения сестры я не хотела расстраивать родителей, – натянуто отвечаю я. И изо всех сил пытаюсь скрыть разочарование, напоминая себе: Флоренс не знает, что Оливия – не Оливия. Что на самом деле она самозванка-манипуляторша.
– Ну, они не огорчились, что Оливия решила изучать искусство. Они рады за нее, – многозначительно замечает Флоренс.
Я потягиваю коктейль.
– Может, она идет учиться, чтобы вы с ней стали ближе, – предполагает подруга.
Дело не в сближении. Оливия играет со мной, пытается вывести из себя, но зачем? Она обвела вокруг пальца моих родителей и лучшую подругу. И, судя по тому, насколько комфортно ей было наедине в спальне с моим женихом, Оскар тоже попался в ее сети. А теперь она хочет изучать искусство. Поверить не могу, что сама рассказала ей о своей мечте стать художником, рисовать мир и путешествовать. Мне было очень важно рассказать ей. А может, мы обе просто делали вид, что это важно. Я наслаждалась прежней ролью младшей сестры, а она наслаждалась новой ролью – Вернувшейся Девочки Арден. Но это просто спектакль. И не особо качественный. Мне нужно рассказать всё Флоренс. Но едва я открываю рот, как она опережает меня:
– Послушай, я должна кое-что сказать.
– Ладно.
– Оливия будет играть на свадьбе.
Я хмурюсь:
– На чем играть?
– На пианино.
Что за чушь.
– Оливия не умеет играть.
– Умеет. Я сама слышала. Она сыграла на общественном пианино в Бате, и у нее здорово получилось. Она исполнит «Лунный свет» Клода Дебюсси на фуршете после церемонии. Это ее свадебный подарок нам.
Это неправильно. Так не должно быть. Моя сестра не умеет играть на пианино. Оно было у нашей бабушки, но максимум, что мы освоили, – это «У Мэри был ягненок»
[49]. Но не успеваю я возразить, как Флоренс продолжает:
– И еще я попросила Оливию стать подружкой невесты.
Я чуть не роняю коктейль:
– Что?
Приносят еду. Официант, почувствовав напряжение, ставит тарелки и тут же исчезает.
– Просто я подумала, что это правильно, – объясняет Флоренс. – Всё очень сложно. Мы с Оливией всегда обсуждали наши будущие свадьбы. И давным-давно договорились быть друг у друга подружками невесты.
Если бы Оливия не пропала, мы с Флоренс вряд ли стали бы подругами, это правда. Это Оливия держала бы волосы Флоренс на выпускном вечере, когда ту вырвало водкой с зелеными блестками. Это Оливия тащила бы на себе вверх по лестнице миллион коробок в первую квартиру подруги. Это Оливия сидела бы с ней на полу в ванной, сжимая руку Флоренс в ожидании, не обрек ли ее порвавшийся презерватив на жизнь с сопливыми носами и «Свинкой Пеппой», а потом очень дорогой бутылкой шампанского отпраздновала появление одной полоски вместо двух. Именно Оливия устроила бы продуманный до мелочей девичник в Котсуолдсе, хотя организовать едва знакомых друг с другом женщин – это всё равно что сгонять котов в стадо.
Да, на моем месте должна быть она.
– Ну, ничего страшного, да? – спрашивает Флоренс. Но мы обе знаем: если бы ей действительно было важно мое мнение, она бы сначала посоветовалась со мной, а потом предложила Оливии.
– Конечно, – соглашаюсь я, потому что это ее свадьба. Любые желания невесты нужно выполнять беспрекословно. Флоренс продолжает что-то говорить, я продолжаю улыбаться, хотя меня охватывает глухое отчаяние. Стыд за собственную никчемность. Меня снова задвинули на второй план как дублершу, потому что вернулась звезда шоу. Флоренс убеждает, как весело будет с двумя подружками невесты вместо одной. И для меня меньше стресса. Я даже буду благодарна за помощь в такой день. Подруга преподносит это как тщательно завернутый подарок, о котором я не просила и не хочу его. Но отказываться невежливо, поэтому я улыбаюсь еще шире, пока лицо не начинает походить на клоунское.
– Я правда рада, что ты не против, – продолжает Флоренс. – Я переживала, что не сказала тебе.
– Не переживай, – успокаиваю я. Мы натянуто и неловко улыбаемся друг другу, потому что обе знаем: мне это не нравится. И будь Флоренс на моем месте, ей бы тоже не нравилось.
Оливия, или, точнее, женщина, выдающая себя за нее, – это кукушонок, намеренный вытолкнуть меня из гнезда, занять мое место. Я тычу вилкой во все еще шкворчащий жиром бекон на тарелке и понимаю, что не голодна. Повисает напряженное молчание. Я слушаю, как женщины за соседним столиком обсуждают будущий уик-энд в Словении. У меня руки чешутся заказать билет на самолет – куда угодно. Сбежать от Оливии, от человека в маске. И от Флоренс тоже. От всех.
– Ты в порядке? – спрашивает она. – Ты выглядишь… Ты высыпаешься?
Я вспоминаю, сколько слоев осветляющего консилера наложила, чтобы скрыть темные круги под глазами. Видимо, зря.
– Высыпаюсь, – вру я. – Но после того взлома сплю гораздо хуже.
По крайней мере, это правда. Иногда, уже почти задремав, я чувствую, как рука в перчатке сжимается на моем горле, ощущаю привкус кожи и резко просыпаюсь.
Флоренс кивает:
– Оливия говорила.
Я испытываю укол раздражения, представив, какие небылицы наплела Оливия.
– И что же она наговорила?
Флоренс смущается, тщательно подбирает слова, пытаясь сгладить резкости, услышанные от Оливии:
– Ты думала, что в доме кто-то был, но полиция никого не нашла.
– Я не думала, что в доме кто-то был. А точно знаю. На меня напали.
Подруга округляет глаза – то ли от недоверия, то ли от шока:
– Напали?
– Он прижал меня к стене и запер в кабинете Оскара, разве Оливия не сказала?
Подруга избегает моего взгляда, кромсая яйца пашот и капусту:
– Но он не причинил тебе вреда? Ничего не взял?
Ее недоверие ранит меня.
– Нет, ничего такого. – Я до сих пор не понимаю, зачем это нужно человеку в маске, чего он хочет. Но подруга должна знать: я говорю правду. – Он следил за мной.
Она откладывает нож и вилку:
– Следил за тобой?
– Да, я видела его пару дней назад, когда была в парке с… – Я обрываю себя: не хочу рассказывать о Гидеоне. Она не поймет.
– С?
– Моим… – я мнусь, не зная, как его назвать, – психотерапевтом.
Флоренс выгибает бровь:
– Почему ты была в парке со своим терапевтом?
– Мы столкнулись случайно, да это и не важно.
– А твой психотерапевт видел преследователя в маске?
– Нет.
Молчание.
Флоренс берет столовые приборы:
– Ладно.
Я впиваюсь ногтями в ладони под столом. Она не верит ни единому слову. Я как ребенок, пытающийся убедить взрослого, что видел Санта-Клауса. Если бы подруга знала, что Оливия на самом деле не Оливия, то наверняка поняла бы. Я тщательно обдумываю, как затронуть эту тему, словно постепенно погружаюсь в горячую ванну.
– Как думаешь, Оливия… такая же, как… раньше?
Флоренс моргает, озадаченная резкой сменой темы:
– Удивительно. В тот день, когда ты заехала, чтобы отвезти меня к ней, я готовилась увидеть ее взбешенной, сломленной, одичавшей, но она… – она пожимает плечами. – Оливия.
– Оливия… в каком смысле?
Подруга на секунду задумывается:
– Веселая, но не легкомысленная. Добрая, но не тихоня. Уверенная в себе, но не дерзкая. Такой же она была и в начальной школе. – Она задумчиво потягивает коктейль. – Я встретила ее в свой первый школьный день, ты знала об этом? Я пришла в эту школу в середине четвертого класса, и у меня не было формы. Через полчаса ко мне подходит девочка со злобным лицом и заявляет, что мои светло-желтые джинсы – детский сад.
Я вздрагиваю: в этом возрасте сказать такое – всё равно что со всей силы врезать по физиономии. И тут ко мне подходит Оливия со своим идеальным пушистым конским хвостом и объявляет на весь класс, что мои джинсы клевые. – Флоренс улыбается, вспоминая. – А назавтра был мафти-день
[50], и почти все пришли в джинсах, даже девочка со злобным лицом. – Она заправляет иссиня-черную прядь за ухо. – Я никогда не чувствовала себя в школе одинокой. Мы ходили, держась за руки, бегали вместе, скакали на игровой площадке. А позже тусовались в классе и в одной паре наушников много раз слушали «Плацебо»
[51]. Редко кто имеет такое большое влияние на других и пользуется им, чтобы возвышать людей, а не унижать.
Она помнит Оливию, как и я. Это похоже на электронную сигарету, создающую иллюзию удовольствия. Иллюзия человека, которого другие люди хотят видеть именно таким. Но я уверена, что девочка, похищенная из дома на Блоссом-Хилл, и женщина, вернувшаяся в него шестнадцать лет спустя, не один и тот же человек.
– Вы с Оливией говорили об этом?
– О чем?
– С тех пор, как она вернулась, вы столько времени провели вместе. Вы вспоминаете прошлое? Она помнит то же, что и ты?
– Не знаю. Она… Мы говорим о разном. В основном о Дэниеле и свадьбе. А что?
Я в замешательстве прикусываю губу. Но ведь Гидеон поверил мне, хотя даже толком меня не знает. Если он верит в мою версию, верит мне, то и Флоренс должна.
– Она не смогла вспомнить коттедж Хатауэй или нашего кузена Эдварда.
Флоренс прищуривается:
– Правильно…
– Она знала про старый сарай в лесу за нашим домом, хотя его построили после ее похищения.
– Кейт…
– У нее есть секретный второй телефон, и я застукала, как она разговаривала с кем-то обо мне. Она…
– Стой, – Флоренс умоляюще поднимает руку, будто останавливает поток машин. – Просто прекрати. – Она снова кладет столовые приборы на стол – на этот раз сердито. – Послушай, не говори того, что собиралась.
– Флоренс…
– Послушай, Кейти. Она Оливия. Все знают, что это так. Полиция – вообще все. Ты выставишь себя полной психопаткой и параноиком, если будешь утверждать обратное. Если родители узнают, что ты клевещешь на их дочь, ты оттолкнешь их. – Она смотрит на меня строго и неодобрительно. – Они так счастливы, что она вернулась, и ты тоже должна радоваться.
– Это не она.
Флоренс прикрывает глаза, словно хочет, чтобы я исчезла:
– Зачем кому-то притворяться Оливией?
– Слава, деньги, внимание.
– Да какая слава, Кейт? Она отказалась от всех интервью и от денег, которые за них предлагали.
– По-моему, она украла кредитку отца, когда мы ездили на шопинг, – я вспоминаю мамины расспросы, пока Флоренс и Оливия встретились в саду. Тогда мне было не до мамы.
– Думаешь, она выдает себя за твою сестру ради нескольких платьев и сумок? – Подруга качает головой.
– Знаю, звучит дико, но…
– Так и есть, – Флоренс вздыхает, словно я капризный ребенок.
– Тест ДНК доказал бы мою правоту.
Она смотрит на меня так, как будто я только что объявила, что не умею считать до десяти:
– Они сделали тест…
Мир начинает рушиться. Я цепляюсь за стол:
– Что?
– Они провели тест, – повторяет она.
– Откуда ты знаешь?
– Клара рассказала моей маме.
– Нет, – шепчу я. – Они не могли…
– Результаты оказались неубедительными из-за какой-то ошибки в образце, и полиция попросила повторить тест через неделю. Но Оливия сказала, что ее и так уже достаточно тыкали, а твои родители ее поддержали.
– Значит, она специально что-то сделала с тестом, – я облизываю пересохшие губы. – Возможно, она всё-таки не моя сестра.
– Конечно, она твоя сестра. Ты сама себя слышишь, Кейт?
Наши взгляды встречаются. Флоренс смотрит так, словно у меня выросла вторая голова.
– Твои родители поддержали ее, потому что знают свою дочь. – Она хватает уже пустой бокал и осушает, не замечая, что там ничего нет. – Ты устала. Просто переутомилась и изо всех сил пытаешься справиться с этими огромными переменами. Оскар и Оливия сказали то же самое.
Мое лицо пылает от негодования:
– Вы все обсуждали меня?
– Да, потому что нам не всё равно.
Я издаю отрывистый сухой смешок:
– Но никто из вас не хочет меня выслушать.
– Мы слушаем, Кейт, и именно поэтому беспокоимся. Фальшивая сестра? Преследование? Нападавший в маске, которого больше никто не видел?
Мой телефон начинает вибрировать на столе, но мы обе не обращаем на него внимания.
– Почему тебе кажется, что это звучит безумно? Мою сестру действительно похитил человек в маске.
Флоренс кривится.
– Что? – спрашиваю я.
– Оливия не помнит никакой маски. Она сказала, что полиция спрашивала о маске на первом допросе, и она сказала, что никогда ее не видела.
Я смотрю на нее с открытым ртом. Женщина, выдающая себя за сестру, с самого начала очерняла меня.
– Он был в маске, – настаиваю я.
– По ее словам, нет.
– Ну, ее версия не в счет, потому что она не та, за кого себя выдает! – Я брызгаю ядом, и слова вылетают громче, чем я хотела.
Женщины за соседним столиком замолкают.
– Кейт, – примирительно говорит Флоренс. – Ты точно хочешь быть подружкой невесты? Это большая ответственность, и в такой день мне не нужен лишний стресс. Я не хочу перегружать тебя.
Я оскорбленно смотрю на нее, глаза щиплет от слез: меня отвергли.
Теперь звонит телефон Флоренс. Она облегченно снимает трубку, радуясь короткой передышке:
– Гм… да, я сейчас с ней.
Подруга бросает на меня взгляд:
– Сейчас дам трубку.
Она протягивает телефон.
– Они нашли его. – Это мама, ее голос дрожит, разрываясь от эмоций.
– Кого?
– Бриггса.
Флоренс наклоняется вперед, прислушиваясь, между бровями залегла складка.
– Что за Бриггс?
– Саймон Бриггс. Похититель Оливии.
Флоренс зажимает рот рукой.
– Полиция нашла его, – повторяет мама.
Я облегченно вздыхаю. Мы в безопасности. Нам больше ничего не грозит. И теперь, когда он у них, правда выйдет наружу. Он признается, что Оливия мне не сестра. Признается, что преследовал меня, и полиция заставит его рассказать, почему.
– Он в полиции?
– Нет. В морге.
Меня бросает из жара в холод и обратно.
– Он мертв, Кейт. Мертв уже несколько недель. Наконец-то всё кончено.
32
Кейтлин Арден
Мы мчимся домой к родителям. Через несколько минут приезжает Оскар. Я не звонила ему, но подозреваю, что его вызвала мама, когда искала меня. У нас нет времени поговорить: нас сразу ведут в гостиную, где ждут полицейские. С Оливией они уже побеседовали, и она уходит наверх в свою комнату вместе с Флоренс.
За последние несколько недель я видела так много офицеров полиции, что все они слились в одну сплошную массу, состоящую из черной униформы мундиров и серьезных лиц. Но старший детектив-инспектор Гримшоу выделяется. Ему около пятидесяти, волосы с проседью, широкие прямоугольные брови и кривой нос. Он сообщает, что хотя Оливия не знала фамилии похитителя, они нашли жилище Саймона по ее описанию. Дом оказался точно таким, как она описывала: вплоть до замков на спальне, в которой ее держали.
– Двадцать три года назад Саймон Бриггс работал заместителем директора школы для девочек в Нортгемптоншире. Коллега застукал его в местном баре за… – Гримшоу откашливается, – неподобающим поведением с бывшей ученицей. Он уволился, потерял невесту и вскоре пристрастился к алкоголю. Не прошло и года, как он продал дом и переехал. Мы нашли документы: он купил участок леса в сельской местности в Глостершире.
– Там он и ее держал? – спрашивает мама.
Он кивает:
– На момент смерти Саймону Бриггсу было пятьдесят девять. Он жил отшельником, готовился к концу света. Запасов в его кладовке хватило бы на несколько лет. Жил без телевизора и сотового, но много читал. Много… – инспектор ерзает на сиденье, – интересных книг.
Дальнейшее я помню смутно: что именно рассказал Гримшоу, а что додумала я сама. Это как раскраска по номерам: из слов инспектора складывается картинка, а я раскрашиваю детали. Я представляю дом Бриггса, маленький и хлипкий. Внутри целая библиотека из потрепанных книжек в мягких обложках: пособия по сельскому хозяйству, теории заговора, эротика. Наконец-то вместо обоев с цветочками, которыми его невеста обклеила весь дом, теперь на стенах рисунки с голыми женщинами – юными, длинноволосыми, с оленьими глазами.
– Как он умер? – Папе не терпится пропустить вступление и перейти к сцене, где злодей жестоко убит.
– Рядом с телом мы нашли пузырек с таллием и почти пустую бутылку виски, – отвечает Гримшоу.
– Таллий? – Папа хмурится.
– Это металл. Яд. Очень мучительный способ умереть.
– Продолжайте. – Папе хочется услышать, как страдал Бриггс. Судя по лихорадочному блеску в глазах, он надеется, что мучительно. И он не разочарован.
– Симптомы при отравлении – тошнота, рвота, повышение температуры. Некоторые жалуются на жжение в ступнях и ладонях. В конце концов это вызывает паралич всего тела, отказ органов и удушье.
Мы потрясенно молчим, осмысливая сказанное. Я представляю Бриггса в гостиной, мучительные судороги заставляют его принять позу эмбриона. Он утыкается лицом в потертый затхлый ковер и кричит, пока легкие не начинают гореть.
– Он покончил с собой? – ужасается мама.
– Похоже на то, – кивает Гримшоу. – Таллий безвкусен и легко растворяется в виски.
– Почему вы уверены, что это самоубийство? – Я впервые подаю голос. Несколько пар глаз смотрят на меня.
– Там была записка.
– Но почему именно яд? – не отстаю я.
– Мы нашли в доме дробовик, но ствол слишком длинный, чтобы застрелиться. Он жил отшельником без интернета, вот и использовал то, что оказалось под рукой.
– Но зачем ему таллий? – продолжаю я расспросы.
– Иногда им травят крыс. У Бриггса была битком набитая кладовая, припасы нужно охранять.
Но что-то в этой версии не дает покоя.
– Не проще ли вскрыть вены или повеситься?
От таких прямых странных вопросов Оскар и родители испуганно переглядываются, но Гримшоу смотрит с интересом:
– Правильные вопросы. Возможно, он не собирался умирать. Таллий может действовать несколько дней, пока человек не умрет. Может быть, он надеялся, что если его найдут и спасут, то судья проявит снисхождение к отшельнику и алкоголику, который мучился угрызениями совести и даже пытался покончить с собой.
Вряд ли садист и сексуальный маньяк вызвал бы сочувствие и снисхождение. И всё же не верится, что кто-то сам выбрал такую медленную мучительную смерть.
– Вы знаете, когда он умер? – спрашиваю я. Лето выдалось по-настоящему знойным. Как долго Бриггс пролежал на такой жаре в собственной липкой луже?
Мама выразительно смотрит на меня, но я не обращаю внимания: нужно понять, является ли Бриггс человеком в маске.
– У нас будет больше информации после вскрытия, но, похоже, через несколько дней после возвращения Оливии.
Значит, прошло уже несколько недель. Ничего не понимаю. В последний раз я видела человека в маске всего пару дней назад, когда гуляла в парке с Гидеоном. Если похититель Оливии всё это время был мертв, кто преследовал меня и зачем? Может, похитителей несколько? Может, человек в маске и Бриггс сообщники? И при чем тут женщина, называющая себя Оливией? Может, она и есть та ученица, с которой у Бриггса был роман? А если это так, где моя настоящая сестра? И почему самозванка нацелилась на меня?
Я проглатываю ком в горле и, не глядя на маму и папу, задаю новый вопрос:
– Есть вероятность, что Бриггса убили?
Гримшоу прищуривается и смотрит мне прямо в глаза.
– Это не исключено, – медленно произносит он. – Но в таком случае у нас единственная подозреваемая – Оливия.
Родители свирепо смотрят на меня, их взгляды впиваются в кожу как тлеющие окурки.
– Нет! – мама взвизгивает и дико смотрит на детектива, словно боится, что в окно ворвется спецназ и уведет ее дочь в наручниках. – Этого не может быть. Вы же нашли записку.
– Так и есть. С его бывшего места работы нам предоставили образец почерка. Он совпадает с запиской Бриггса.
Если у Бриггса был сообщник, должны остаться следы. Я спрашиваю, не нашли ли они следы, отпечатки пальцев, образцы ДНК третьего человека.
– Только Бриггса и Оливии, – заверяет Гримшоу. Его густые прямоугольные брови сходятся вместе. Он заинтригован моими вопросами, а родители взволнованы. Я хочу попросить Оливию сделать еще один тест ДНК, потому что уверена: она не моя сестра. Но я не могу это сделать, потому что тогда пострадает моя семья. Флоренс права: родители этого не простят.
* * *
Мы с Оскаром едем домой молча. Он опять сердится на меня, и я не знаю причины. Мы заходим в дом, и он рявкает, даже не успев разуться:
– Ты на что намекала? Все эти вопросы об убийстве и прочесывании дома зубной щеткой, чтобы найти ДНК третьего человека.
– Полиция должна была прочесать дом зубной щеткой, – коварно отвечаю я. – Если верить Оливии, это место преступления.
У него вытягивается лицо.
– Если верить Оливии? Что это значит?
Мы стоим меньше чем в метре друг от друга, глаза в глаза, но я никогда не чувствовала себя так далеко от Оскара. За последние недели между нами разверзлась пропасть.
– Зачем ты трепался обо мне с Флоренс и Оливией?
– Потому что твои лучшая подруга и сестра волнуются, – бормочет он.
– Она мне не сестра, – сама не знаю, почему решила сказать это именно сейчас. Но потом вспоминаю реакцию Гидеона на то же самое признание. Он не счел меня истеричкой. Внимательно выслушал. Поверил. И теперь я проверяю Оскара. И хочу, чтобы мой жених тоже поверил.
Но он не верит, а смотрит так, словно у меня изо рта идет пена:
– Что?
– Она мне не сестра.
– Ты сама не понимаешь, что несешь.
Я вздергиваю подбородок:
– Понимаю.
– Разумеется, она твоя сестра.
Вот оно и случилось: Оскар меня отверг, растоптал ногой мои чувства так же легко, как упавший осенний лист.
– Откуда ты знаешь? Ты обжимался с ней у нас дома, а еще вы обсуждали меня исподтишка. Нет, ты не знаешь ее.
Он качает головой, сердито сбрасывает кроссовки и идет мимо меня в гостиную. Ненавижу, когда он так делает: просто обрывает разговор и уходит, а проблема остается и разрастается, как зараженная бактериями рана. А мне приходится тащиться следом, сожалеть и раскаиваться, прикладывая свои извинения к ране, как антисептик и марлю. И хотя я опять иду за Оскаром, но обещаю себе не извиняться. Не в этот раз.
Он сидит на диване, уткнувшись в телефон.
– Ты ее не знаешь, – повторяю я.
Он громко вздыхает и поднимает глаза:
– Я знаю, что эта девушка – Оливия Арден, а не какой-то… ну, не знаю… злой двойник.
– Она не девушка, а женщина. Самозванка-манипуляторша.
– Кейт, это просто смешно.
– Ты даже не спросил, почему я считаю ее самозванкой.
Он ерошит пшеничные волосы:
– Ладно.
– Ладно?
Он закатывает глаза, словно не веря, что потакает моему сумасшествию:
– Да. Продолжай.
Я напрягаюсь, испытывая искушение прекратить разговор прямо сейчас. Но как можно ждать, что Оскар поверит мне, если не объяснить, почему я считаю именно так? Я перечисляю все странности и несостыковки. Сначала Оскар настроен недоверчиво, но вскоре его охватывает настоящая паника. Он вскакивает, расхаживает по комнате взад-вперед и яростно смотрит на меня:
– Кому еще ты рассказала?
Комнату наполняет нервозная пульсирующая энергия, которая заставляет сердце биться часто-часто.
– Какая разница?
– Кому, Кейт? – огрызается он.
– Ты мне веришь? Веришь, что она правда не Оливия?
– Кому еще?!
Я отшатываюсь, внутри пульсирует страх. Я не отвечаю, и Оскар делает шаг ко мне, отчаявшийся и разъяренный. Я бросаюсь к двери, инстинкт подсказывает: беги!
Однако Оскар быстрее, его ладонь опускается справа от меня и захлопывает ее. Я смотрю на дубовую закрытую дверь и отчетливо понимаю: если он захочет, то причинит мне боль. Такова тревожная реальность, с которой приходится сталкиваться женщине рядом с мужчиной. Мужчины могут причинить нам боль, если сильно захотят.
Возможно, и Оскар тоже.
– Кому еще ты рассказала? – спрашивает он с еле сдерживаемой ненавистью.
– Флоренс. – Я не признаюсь, что сказала Гидеону. Тот же инстинкт, который советовал бежать, подсказывает сохранить Гидеона в тайне.
– Перестань копать под нее. Просто радуйся, что сестра вернулась.
– Она не…
– Ты готова всё разрушить, – рычит он с такой злобой, что меня пронизывает страх.
– Что разрушить?
Тишина громко ревет в ушах.
– Я ухожу.
Его рука скользит к дверной ручке и рывком распахивает дверь. Я невольно отскакиваю, чтобы меня не ударило по лицу.
Через секунду входная дверь захлопывается.
Я стою в гостиной, меня трясет и тошнит. Что это было, черт возьми? Откуда такая злоба?
Я снова задумываюсь, что же скрывает Оскар. Последние недели меня не покидало предчувствие, что он врет. Я думаю о той женщине – Сэм, с которой застукала его в кафе. Где, он говорил, она работает? «Адалин Фрай Интерьер»? Когда я заподозрила Оскара во лжи, нужно было позвонить в эту компанию и проверить. А я отказывалась верить, что жених меня обманывает. Но теперь, после его страшных вспышек гнева, пора действовать. Я иду в прихожую, достаю из сумки телефон и после недолгих поисков в «Гугле» набираю номер.
– Здравствуйте, «Адалин Фрай Интерьер», чем могу помочь?
– Это Сэм?
– К сожалению, нет, я Мел, личный ассистент Ады, – отвечает женский голос. – Чем могу помочь?
– Я ищу Сэм. Извините, не знаю фамилию. Она работает у вас в отделе маркетинга.
Пауза.
– У нас нет никого с таким именем.
Во мне всё сжимается:
– Вы уверены?