Девушка повела плечом:
– Почему необычный? Обычный, вполне… «Лейка» или «ФЭД»… «Зоркий», может быть.
– А вы в фотокружок ходили?
– Не я. Лешка, брат, занимался. – Поправив очки, Яна покусала губу. – Я в школе никуда не ходила. Любила одна быть. Да и обзывались все – Кочергой дразнили.
– Почему Кочергой? – удивился Сергей Петрович.
– Потому что смуглая и волосы черные. А еще – длинная и худая. Этакая дылда была, выше всех в классе…
Сделав несколько снимков озерной глади, незнакомец уселся рядом с Яной и принялся перематывать пленку. Потом зарядил новую, уже в кассете. Тут, слово за слово, и познакомились.
– Сказал, что зовут его Володя, что он из Ленинграда, работает… я не запомнила где… Потом журнал увидел… Улыбнулся и говорит… тоже цитатой: «Поэт в России больше, чем поэт!»
Свидетельница замялась и, собравшись с духом, продолжила:
– Мы о стихах поговорили, о поэзии. Знаете, так странно. Незнакомый человек, а вдруг как родной стал! Так улыбался… Попросил меня еще что-нибудь почитать… ну, стихи… Я ему стихи Смелякова почитала, они в мартовском номере в «Юности» за этот год были напечатаны. А потом… Потом Володя этот вдруг попросил меня сфотографировать. То есть не именно меня – а как бы для оживления природы.
– Сказал, что фотохудожник…
– Да, именно так и сказал. – Яна удивленно приподняла брови. – Про обнаженную натуру вдруг заговорил… Сказал, что моя фигура на фоне березок очень красиво будет смотреться. Я отказалась, вот еще!
– А он?
– А он, знаете, ничуть и не обиделся. Сел рядом и снова попросил почитать стихи. Я почитала, а он… – Девушка замялась и покраснела.
– Ну-ну! – подбодрил следователь. – Помните, мне – как врачу. Вы же врачей не стесняетесь?
– Бывает, и да… Ну вот… Я стихи читаю, а он… руку мне на коленку положил… и все выше, выше… Мне так гадко стало, и я его журналом по голове ударила.
– Рассказывайте, рассказывайте, Яна Евгеньевна! Ударили… Дальше?
– А дальше ничего. Он извинился… А я поднялась – да на велосипед… Все настроение испортил! Он и еще мальчишки…
– Какие мальчишки?
– Да из школы. Мелочь, класса из пятого. Не помню, как зовут. На великах прикатили, как будто их кто-то звал! – возмущенно промолвила Яна. – Главное, на мое место! Там пляжа-то почти нет, вот и…
– И как зовут мальчишек, не вспомните?
– Попытаюсь, конечно, вспомнить… Один, кажется, из шестого класса… Ряпников или Ряпушкин. Все его Репой кличут. Второй… второго не знаю…
Приподняв пальцем очки, девушка растерянно улыбнулась.
– А этот Володя, он в какой момент извинился? Ребята уж подъехали или еще нет?
– Только еще подъезжали. Меня увидели, издалека еще «Кочерга!» закричали. Я слышала.
– И Володя, скорее всего, тоже.
– Он же не глухой. Я даже заплакала тогда, когда уезжала. Обидно так стало почему-то. Вот же дураки! И принесло же их.
Голос девушки задрожал…
Ах, Яна, Яна… знала бы ты, что невольно сделали для тебя эти дураки-мальчишки…
Пенкин привстал на стуле:
– Знаете что, Яна Евгеньевна? А давайте чаю попьем!
– Чаю?
– Ну да, чаю! – Кивнув, потер руки следователь. – Я по пути печенье купил – любите? А чай в дежурке возьму. Тут где-то чашки были… ага, вот… Так, говорите, не только Евтушенко любите? И Смелякова… Небось еще и Вознесенского?
– А вы, я смотрю, тоже!
Пока пили чай, Пенкин рассказывал, как стоял в очереди в книжном магазине за «Братской ГЭС», и так уморительно, в лицах, изображал покупателей, что Яна расхохоталась, и вся грусть, все обиды ее куда-то вдруг улетучились, улетели далеко-далеко, растворились будто сами собой…
Однако Пенкин все же был следователем и должен был делать свою работу, далеко не всегда приятную, а чаще всего – и неприятную вовсе.
– Яна Евгеньевна, я вас вот еще о чем спрошу… А вот больше к вам никто так вот не приставал? Ну, так вот обидно и гадко.
– А знаете, приставал. – Свидетельница вновь стала серьезной. – И не один даже. Тоже вспоминать неприлично, но, понимаю, надо?
– Очень! – честно сказал Сергей.
– Один как-то в клубе, весной… – покраснев, припомнила девушка. – Я в кино пошла, хороший фильм шел, веселый, что-то про замок, про призраков…
– «Призрак замка Мориссвилл». – Следователь спрятал улыбку. – Смотрел. Хорошая картина! Кажется, Чехословацкая…
– Вот-вот… Я на шесть часов пошла – там народу мало, потом еще один сеанс был, на восемь… И этот… Старый такой, плешивый… Уселся рядом с мной – хотя места полно было! Я хотела пересесть, да тут и фильм начался… А он – плешивый этот – мне раз… и руку на коленку положил! А потом… – Тут девушка покраснела еще больше. – Тискать стал… трогать… Вот тогда я встала да пересела. Обругала еще… Да, оказывается, он не только со мной так. Мне потом двоюродная сестра рассказала… Катыков это или как-то так… Старый уже, а женат так и не был. Говорят, на танцах ко всем девчонкам лезет. Но я-то на танцы не хожу, вот и не знала!
– Хорошо, – покивал следователь. – Участковый местный с этим деятелем беседу обязательно проведет! Да такую, чтоб неповадно было. Как, говорите, Катыков?
– Да. Так как-то.
– Не устали, Яна? – вдруг спросил Пенкин. Отчество девушки он как-то само собой опустил, а та и не возражала.
Свидетельница вскинула глаза:
– Да нет, не устала. Вот только вспоминать противно.
– Ничего, скоро закончим!
– Да вы не торопитесь! – усмехнувшись, Яна пожала плечами. – Надо так надо. Меня вообще первый раз допрашивают.
– Дай бог и последний… Яна, вы сказали, еще кто-то подобный был?
– Был! – вздохнула девушка. – Этот – в библиотеке. Мерзкий такой, молодой. Ну, не слишком, конечно. Роста маленького, в очках. В костюме солидном, с комсомольским значком. В читальном зале ко мне подсел, приобнял. Вином от него еще сильно пахло. В гости, говорит, не хочу ли? Вино обещал, торт «Птичье молоко», зефир в шоколаде…
– «Птичье молоко»! Шесть сорок, однако! И вы от такого роскошества отказались?
– Конечно! А поздно уже было – кругом никого… – Яна передернула плечами. – Он еще гадости какие-то стал шептать, пока библиотекарь не вышла… Так он к ней! А она к нему – благосклонно. Я, когда уходила, заметила.
– Та-ак… – Следователь задумчиво посмотрел в потолок. – А что за мужчина?
– Не знаю. Кажется, раньше я его пару раз в магазине видела. Но давно уже дело было. Года, может, три назад… А кто такой – не знаю. Да и он ко мне больше не подходил.
– А библиотекарь? Кто тогда работал?
– Да заведующая, Тимофеева Елена. Отчества не помню. А мужик этот, он как-то на митинге выступал! Прямо с трибуны! Да здешний он, верно, в милиции его знают.
– Что ж, – потерев руки, Пенкин положил перед свидетельницей протокол допроса и протянул ручку, ту самую, дефицитную, шариковую.
– Прочитайте, напишите: «с моих слов записано верно, мною прочитано» – и распишитесь, где галочки.
– Ой! Товарищ следователь… А у вас ручка течет! – Моргнув, Яна показала испачканные чернилами пальцы.
– Течет? Да не должна бы, она ж шариковая! Хотя… – вскочив со стула, Сергей Петрович подбежал к девушке и схватил со стола чистый лист бумаги. – А ну-ка давайте вытирать. Три раза только стержень заправлял – и надо же, протек! Что ж, придется мастерской предъявить претензии! Ч-черт, не оттирается… Давайте носовым платком! Да вы не думайте, он у меня чистый…
Девушка вдруг вскрикнула:
– Товарищ следователь! У вас весь карман в чернилах! На пиджаке вон… Давайте, снимайте быстренько. Я к нам в ателье отнесу – там у нас пункт приема химчистки… В Тянск увезут, почистят. Только быстрей надо!
– Да в Тянске я и сам могу…
– Как же вы в таком поедете?
Уговорила. Как такой красавице отказать?
– Пойдемте, я вас немного провожу… Да и пиджак бы…
– Нет-нет, товарищ следователь…
– Да зовите меня просто – Сергей… Петрович…
Оба вышли на улицу, чуть постояли у крыльца, помолчали…
– Ну, я пойду, а то пиджак… До свидания, товарищ… Сергей Петрович!
– До свидания. Приятно было…
– И мне…
Вот что бы еще такое спросить? О чем поговорить бы? Сергею почему-то очень не хотелось расставаться.
Так он ничего и не придумал – смутился. Одно дело – общаться в качестве официального лица, и совсем другое, когда…
А Яна уже перешла улицу, обернулась… Улыбнулась! Помахала рукой…
– А вы ее куда-нибудь пригласите! – неожиданно посоветовала сидевшая на скамеечке у крыльца девчонка. Та самая, в гольфах… – В кино, а лучше – в театр. Сейчас «Театр музкомедии» на гастролях! «Слуга двух господ» – такой ништяк… Точно не откажется.
– Думаете?
– Ну да! Догоняйте же!
Пенкин так и сделал. Побежал, не обращая внимания на прохожих, кто тут его и знал-то?
– Яна! Яна! Постойте…
– Да?
Девушка быстро обернулась, как будто именно этого и ждала.
– Яна… Вы в «Театре музкомедии» были?
– Я… в театре? Ну, только в кукольном… и то давно уже…
– Так я вот… билеты куплю… Пойдете?
– Да!
Яна сняла очки… и улыбнулась так ярко и радостно, словно выглянувшее после дождя солнце! И Пенкин точно так же улыбнулся в ответ…
* * *
Одного из «приставучих мужичков» – плешивого и в возрасте – в милиции установили сразу же. Им оказался некий Виталий Федорович Катков, бывший колхозный счетовод, ныне работающий в леспромхозе. Не такой уж и старый – слегка за сорок, – но потасканный и побитый жизнью… и тем не менее в том, что касалось девочек, весьма самоуверенный и даже нахальный. Что характерно – холостой и женат никогда не был. Выглядел он на все пятьдесят – сутулый, с лысиной, но на танцы в клуб исправно таскался каждую субботу! Клеился там к девчонкам, за что не раз получал по физиономии как от парней, так и от самих девчонок. Ну и участковому жаловались – это да…
– Ну и тип! – Покачал головой Пенкин. – Игорь, а ты его к ответственности привлекал? Хотя бы за хулиганство.
– Да привлекал… – Дорожкин вытянул ноги и вытащил пачку сигарет «Друг» – красную, с собачкой. – Он вроде и остепенился в последнее время. Старый, наверное, стал… По крайней мере, уже больше года жалоб не поступало.
– Все равно, проверьте тщательно. Если что подозрительное – закрою сразу.
– Проверим…
Все трое – Ревякин, Дорожкин и Пенкин – сидели на скамеечке у милицейского крыльца, под березками. Ревякин с Дорожкиным курили, а следователь так сидел, за компанию.
– И на второго, из библиотеки, наметки есть, – выпустив дым, сказал Игнат. – Но проверить надо…
– Товарищ, вы передачку передали? – рядом возникла девчонка в желтых гольфах… Эля Селиванова, подружка задержанного гражданина Епифанова. Или, как она говорила, невеста… Грустная, растрепанная, с поникшим взором, она сейчас мало напоминала ту наглую девицу, что качала права в доме своего ухажера.
– Передачку? Ах да, передал, конечно, – покивав, Пенкин успокоил девушку. – Не сомневайтесь, ест ваш приятель пироги с капустой и добрым словом вас поминает.
– Спасибо, – грустно улыбнулась Эля. – А долго ему еще тут?
– Это по «музыкальному» делу? – Игнат тоже вступил в беседу. Правда, не с девушкой, а больше со следователем. – Он, кстати, у нас тут по хулиганке задержан… Завтра площадь пойдет подметать у автостанции… А по делу сейчас Максим работает.
Пенкин задумчиво покивал:
– А-а… То-то я его не вижу. Думал, на обед ушел.
– Нет, работает… Вас, девушка, возможно, тоже вызовут… – глянув на Эльвиру, строго промолвил Ревякин. – Так что пока никуда не уходите.
– Да куда ж я денусь? – Девчонка пожала плечами и вытащила пачку сигарет. Американских. – Спички не дадите?
– Зажигалочка имеется! – Вытащив импортную зажигалку, Дорожкин щелкнул ею…
Селиванова прикурила, затянулась, выпустила дым.
– Спасибо.
– Вы бы такими вежливыми раньше были, при задержании, – усмехнулся Ревякин. – Глядишь, и без мелкого хулиганства обошлось бы.
– Да черт попутал. Понимаете, мы давно не виделись и вот встретились наконец, а тут вы…
– Получается, самый интересный момент вам испортили! – хохотнул Дорожкин. – Что ж, бывает.
Между тем из распахнутой форточки кабинета младшего опера вдруг послышался смех.
Все трое переглянулись…
– А они там, похоже, приходят к консенсусу, – выбросив окурок в урну, протянул Игнат. – Что ж, поглядим.
– Там дело-то бесперспективное, насколько я понимаю. – Следователь оглянулся на Элю. Та уже отошла и нервно курила в стороне, за березами, понимая, что милицейские разговоры посторонним людям слушать не следует.
– Два раза уже из «Техприбора» звонили, – пояснил Ревякин. – Хороший, говорят, специалист этот Толик. Мастер! Чуть ли не на Доске почета у них. Ходатайство написали – хотят на поруки взять.
– Так и пусть берут. – Сергей Петрович оглянулся на Элю. – Если вину свою полностью признает, раскается… Дело прекратите по «девятке», какая разница? «Палка»-то вам все равно достанется. Показатели еще никто не отменял!
– Так бывает иногда, – подал голос Дорожкин. – Вроде бы хулиган хулиганом, а руки – золотые. Вот был у нас Котька Хренков, нынче он в Тянске, на междугородных рейсах! Не каждому доверят.
– Так сколько за него Колесников просил, завгар! – припомнил Игнат. – А уж Александр Федорович – человек уважаемый… Ну что, Сергей Петрович, уезжаете?
– Да, пожалуй, пора. Уж там, у себя, подобью все бабки. Ну и вы, как что вызнаете, звоните немедленно! Дело в райкоме на контроле.
– Да знаем… – Ревякин устало потянулся и поднялся. – А вы что же, Сергей Петрович, без пиджака? Хотя в «Волге»-то не простудитесь… Владимиру Андреевичу большой привет!
– Обязательно!
Попрощавшись, следователь пошел к черной лаковой «Волге», стоявшей с другой стороны крыльца. Заурчал двигатель…
* * *
Положив наливную ручку – с печатной машинкой он пока был как-то не очень, – Мезенцев усмехнулся:
– Значит, говоришь, покуролесили в Дебрецене?
– Не в Дебрецене. В Секешфехерваре!
– А я в самом Будапеште служил.
– Красивый город!
Как выяснилось, оба – Максим и Толик – проходили срочную службу в Венгрии, в Южной группе войск. Все три года, от звонка до звонка…
– Все ж хорошее было время!
– Вот и я говорю…
– Взводный у нас был, летеха, боксер! Хороший парень. До сих пор благодарен… Так он и нас к боксу приобщил. Бывало, выйдешь в наряд, а вся рожа разбита! Ну, начальство знало, что тренируемся… Ладно! – Мезенцев вновь взял ручку и придвинул поближе листок. – Значит, говоришь, аппарат этот списанный.
– Не только списанный, но и сломанный, – закивал Толик. – Я с ним возился не меньше, чем с «Ковровцем». Вот тоже – химера! Ну не тянет на низах – и что ты будешь делать? Я про мотоцикл…
– А я как-то к мотоциклам не очень. – Максим пожал плечами. – Мне бы лучше машину. Я ведь шофер вообще-то… Училище наше перед армией окончил.
– А я – радиотехническое! – улыбнулся подозреваемый. – А от машины и я бы не отказался… Да только деньги нужны… Новый «Москвич», говорят, зверь!
– Четыреста двенадцатый? Да уж. Только и стоит больше пяти тысяч! Не-е, мне бы старенький четыреста седьмой или что-то вроде него. Отладил бы да ездил.
– Под четыреста седьмым больше бы лежал, а не ездил!
– Тоже верно. Но это смотря какой попадется…
Начатый Мезенцевым допрос как-то сам собой скатился к обычной – чуть ли не дружеской – беседе, оказавшейся между тем весьма продуктивной!
– А пленку ты на свалке нашел?
– Так говорю же! Могу место показать… Да на повороте от Тянска, наверное, и сами знаете. Там местные сперва углядели, хотели на парники забрать, да толстовата. А мне в самый раз!
– А раньше на чем писал?
– Так на «костях», как стиляги! Тоже на списанных… Их из рентген-кабинета пачками выбрасывали.
– Так… – записав, Мезенцев перешел к следующему вопросу – о девушках.
– Ну да, было, – тут же признался подозреваемый. – Когда только из армии пришел, жадный до девок был! Ни одной красотки на танцах не пропускал. А потом Эльку встретил.
– И что, остепенился?
– А с ней попробуй не остепенись! Огребешь быстро… – Толик расхохотался и вдруг, резко оборвав смех, понизил голос: – Вообще Элька хорошая. У нас по серьезному с ней. Больше скажу – мы пожениться решили!
– Так у нее возраст-то!
– Семнадцать. Можно же ввиду обстоятельств… Хотя, когда из тюрьмы выйду, она уже совершеннолетняя будет, – грустно улыбнувшись, Епифанов вдруг задорно тряхнул головой. – Сразу же и женюсь! Элька ждать обещала.
– Ну вы это… как декабристы! – хмыкнул Максим. – А о девчонках мне подробно надо. Сам понимаешь…
Толик глянул в окно:
– О них вам лучше Эльку спросить. Вон, на скамеечке курит. Она всех девок в Маркове знает.
– А ты – нет?
– А я – только симпатичных!
– Ладно, сейчас и спросим. – Положив ручку, Максим поднялся. – Ну, вставай! Чего расселся? В дежурке пока подождешь.
В дежурке было весело и многолюдно. Собралась не только дежурная смена, но и Дорожкин, и техник-криминалист, и почти все патрульные, кроме тех, кто был на маршруте. И даже был посторонний – журналист Левушкин с фотоаппаратом.
Вообще-то такие сборища в дежурке не положены, но… Сам начальник, вернее врио, сидел на месте дежурного и читал вслух свежий номер газеты «Серп и Молот»:
– …и вот эти люди в милицейских погонах каждый день, каждый час, каждую минут берегут наш покой! Обычные, такие же, как все мы, люди, неброские и простые… Эх, Никанорыч! Неброский ты наш!
Громыхнул хохот… Корреспондент, смутившись, покраснел.
– А вообще – хорошая статья, товарищ Левушкин! – Встав, Игнат подошел к журналисту и крепко пожал ему руку. – Нет, правда, хорошо написано! Все как есть… без лишнего этого пафоса и… В общем, спасибо! Думаю, коллеги со мной согласятся…
– Да конечно! – со всех сторон послышались одобрительные возгласы.
– Здорово написано!
– Молодец журналист!
– Побольше бы таких статей, а то обычно всякую ерунду пишут!
– Африканыч, ты мне тут не политиканствуй! – Оглянувшись на техника-криминалиста Теркина, начальник строго погрозил пальцем.
Из рации послышалось шипение, какие-то обрывки слов.
– Слушаю, Гладиолус! – схватил микрофон дежурный.
В ответ в динамике снова зашипело, потом раздался треск, перебор гитары, и зазвучала песня:
– Тополя, тополя, в горат мой влублен-ные…
Ревякин качнул головой и строго посмотрел на дежурного:
– Иван Никанорыч! У тебя там патруль пьяный, что ли?
– Да не умеют они так петь! – сняв фуражку, Никанорыч вытер вспотевший лоб носовым платком. – И на гитаре не умеют…
– Так это радио, товарищ капитан! – подсказал кто-то из сержантов.
– Понимаю, что не телевизор… Шучу!
– …деревца зеленые…
Песня оборвалась столь же внезапно, как и возникла.
– Вам бы диоды поменять да подпаять малость, – заметил скромно стоявший у стеночки Толик.
– Диоды… – задумчиво протянул Игнат. – Кое-кто нам давно обещал… А, Максим?
– А вы диоды купили?
Мезенцев еще со школы увлекался радиотехникой – мог починать несложный приемник или проигрыватель. А вот насчет милицейской рации все же был не уверен. Слишком много в ней было всего такого… профессионального…
Водворив подозреваемого обратно в камеру, – а куда его еще девать? – Макс вышел на крыльцо:
– Гражданка Селиванова? Заходите.
– Ага!
Поспешно бросив окурок, Эля побежала в отделение…
– …Про девчонок? – усевшись на стул, девушка машинально закинула ногу на ногу. – Про девчонок я вам, товарищ милиционер, так скажу – сами они на Тольку вешались, да еще как! Одной я даже врезала, когда они меня побить пытались. Дело было на танцах, в клубе… С женихами-то в Маркове не очень. А тут Толик после армии! Умный, красивый, интересный… – Эльвира томно вздохнула. – Весь при всем! А соседка, Катька Козлова, та, про которую вы спрашиваете, тоже к нему клеилась. Вот, сами смотрите – Толик с утра музыку заведет, и она тут же! Сидит у окошка, зараза, слушает, будто других дел нет. А еще – выглядывает, сторожит. Тольку увидит – тут же высунется, скажет что-то… Пластинки? Да, да, записывал. Сказал, от ателье подработка… Я, да, в училище продавала, по госцене – по шестьдесят копеек. Толик строго-настрого предупредил, чтоб не выше, а то это… спекуляцией считаться будет.
– Значит, от ателье подработка…
– Да, он говорил, что до армии еще там работал. В отделе «Звуковой сувенир».
– А записи для переписки где брал?
– У него друг в Ленинграде, моряк, в загранку ходит… Магнитофон новый! А в городе – радиола «Урал», большая такая, здоровская! Сто рублей стоит, но Толик по дешевке купил, с рук, сломанную… Починил вот и…
– Хорошо-хорошо… Здесь вот распишитесь… Все, больше не задерживаю.
– Спасибо… А Толик? – Девчонка обернулась в дверях, грустная и какая-то потерянная. – Его когда? Ну, в тюрьму…
– К лишению свободы, гражданочка, у нас только суд приговаривает! – наставительно пояснил Максим.
– А когда суд?
– Да, честно сказать, думаю, что обойдемся без суда. Вину ваш дружок признал полностью, раскаялся…
– Значит, не посадят? Правда?! – Эльвира восторженно всплеснула руками. – Вот же здорово-то!
– Но метелкой-то ему помести придется, не знаю, сколько уж начальник назначил…
– Я помогу!
– У вас, гражданка Селиванова, пока только предупреждение! Так и ступайте себе. Еще на вечерний автобус успеете.
Выпроводив свидетельницу, Мезенцев подошел к окну. Вечерело. За дальними холмами и лесом пылало жаркое золотистое солнце. Зудели комары… И еще что-то… Мотоцикл! Старенький черный «Минск» с одиночным сиденьем. А, это ж тракторист Славков в гости пожаловал! Молодец Дорожкин, не забыл про повестку.
Прочитав объяснения Толика и Эльвиры, Славков на этот раз запираться не стал – раз уж те сами признались. Показал, что гражданина Епифанова знает давно, с пионерского лагеря, и означенный гражданин где-то по весне предложил ему помочь с распространением пластинок «Звуковой сувенир».
– Да, сказал, что подрабатывает в ателье, в звукозаписи. Сказал, план не выполняют. И еще просил не болтать, потому что – конкуренты, да и вообще. Вот я и не болтал… Сосед? Какой сосед? А, Лутоня? Да ничего, не безобразит. Он вообще спокойный, если не достают… Да, девки к нему малолетние приставали – дразнились… Вот дуры-то! Знают, что лучше не задевать.
– Здесь распишись… – Мезенцев пододвинул исписанный листок. – И к участковому загляни, кабинет рядом. Что-то он от тебя хотел…
Вновь подойдя к окну, Максим потянулся и зарядил в машинку чистый лист бумаги. Отказное постановление все же лучше было бы напечатать, а не писать каракулями от руки. Заодно печатать на машинке потренироваться. Опера не только ноги кормят, но и машбюро. По бюрократии судят!
– Постановление о прекращении уголовного дела… – одним пальцем набил Максим. – Мной, пом. оперуполномоченного УР сержантом Мезенцевым, в ходе проверки материала КП за номером…
Черт! Слово «милиции» пропустил после «сержанта». Это ж специальное звание, так и надо четко писать – не танковых же войск сержант!
Черт!
Испорченное постановление полетело в корзину…
– Тьфу!
Туда же отправился и следующий листок…
– Тьфу! Тьфу! Тьфу!
И еще парочка…
Когда младший опер наконец закончил с постановлением, солнце уже скрылось за дальним лесом. Часа два провозился, чего уж! Чаще надо тренироваться, меньше ручкой писать, а больше – на машинке печатать. Вон как Пенкин! Любо-дорого посмотреть… А конспекты старые так и не привез, забыл. Но в следующий раз обещался…
Пора уже было и закругляться да идти домой. Мать уже, поди, поужинала, телевизор смотрит… А, нет! К Дорожкиным пошла, внучку нянчить…
Расслабленно потянувшись, Максим позвонил в дежурку:
– Никанорыч! Епифанова ко мне отправь… Да куда он денется-то?
Через пару минут явился Толик:
– Можно?
– Садись, читай…
Епифанов зашевелил губами…
«…исходя из вышеуказанного, в возбуждении уголовного дела по признакам состава преступления, предусмотренным ст. 153 УК РСФСР (частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество), отказать на основании ст. 9 УПК РСФСР – в связи с передачей виновного на поруки».
– На поруки… – задумчиво повторил Толик. – Это за меня поручились, выходит?
– Ходатайство написали!
– Ну, коллектив у нас вообще мировой!
Вошел Ревякин. Глянул на постановление, ухмыльнулся:
– Закончили уже? Анатолий… Чем метлой мести… У меня к вам предложение. Деловое. Что вы там про диоды-то говорили, а?
* * *
На следующий день, прямо с утра, участкового уже дожидалась бабуся в цветастом платке и подбитой собачьим мехом кацавейке.
– С семи утра тут, – поведали в дежурке Дорожкину. – Тебя хочет. Говорит, внучка пропала. Ты так, это, разберись… Сам знаешь, бабули-то – они такие! Чудят.
– Да разберусь, разберусь. – Игорь махнул рукой и приоткрыл дверь на крыльцо. – Гражданочка, проходите!
Посетительница живенько взбежала по ступенькам.
Войдя в кабинет, Дорожкин положил фуражку на подоконник и, искоса глянув на висевший на стенке портрет Ильича, уселся за стол:
– Итак. Фамилия, имя, отчество?
– Цыбакина Евдокия Петровна…
– Очень приятно. А я участковый ваш – Дорожкин Игорь Яковлевич.
– Да я знаю.
– Очень хорошо. Ну, Евдокия Петровна, что у вас случилось?
У Евдокии Петровны пропала внучка, Ковалькова Рита, – не ночевала дома уже вторую ночь.
– А я ж над ей опекун! – бабуся покачала головой и скорбно поджала губы. – А ну-ка, натворит что? А мне потом отвечай да-ак!
– А что, может натворить? – заинтересовался Дорожкин.
Цыбакина махнула рукой и перекрестилась:
– Да уж может. Алевтину как-то так довела да-ак, ужас!
– Алевтина – это…
– Дочка моя старшая. А значить, ейная, ну, Ритки, тетка! Продавцом в Тянске работает да-ак. В самом главном магазине! Уважаемый человек.
– Значит, может натворить… – задумчиво протянул участковый. – А лет-то ей сколько?
– Алевтине-то?
– Внучке вашей!
– А-а… Дак шешнадцать уж давно. Кобылища!
– Ого! – Дорожкин потер руки и откинулся на спинку стула. – Шестнадцать, говорите… А что, раньше-то она так вот не пропадала?
– Дак как же не пропадала, товарищ дорогой! Не раз уж… Говорю ж – кобылища! Главное, платье мое изрезала, до войны ишо куплено… тако хорошее платье да-ак… Ух! Змия!
– А где она пропадала обычно? – попытался уточнить участковый. – У кого?
– Да у разных… – Склонив голову набок, бабуся поправила платок. – Я ж подруг-то ейных не знаю… В Лерничах как-то была! Там у ей эта… знакомая… Как звать – не знаю. Ритка-то скрытная да-ак! Ниче мне не расказыват. Ниче!
– Так, может, она и сейчас в Лерничах?
– Может. – Цыбакина поджала губы. – А токмо я-то опекун у ней! Отвечаю! А попробуй-ко за таку-то коровищу ответь! Натворит чего, а я виновата? Ох, товарищ дорогой… Знала бы, ни за что опекунство это не взяла… И здоровья уж нет, и… А Ритку-то козу пасти не заставишь! Вертихвостка… – Чуть помолчав, Евдокия Петровна с подозрением взглянула на портрет Ленина и продолжала, чуть понизив голос: – Вот Алевтина-то мне и говорит: иди, говорит, заяви, пока не поздно! Вот я и…
– Постойте-ка! – вспомнил вдруг участковый. – А гражданка Ковалькова Анна Ивановна кем вам приходится? Верней, приходилась?
Ковалькова Анна состояла у Дорожкина на учете да года два назад померла от жестокой пьянки. И дочка у нее была, да… Ну да, Рита! Еще как-то в школу не ходила, и тогда разбираться пришлось.
– Нюрка-то дочка моя младшая. Два года, как померла да-ак… А Ритка вот мне досталась, змеища…
– А с кем она общалась вообще?
– Да пес ее знает-то, товарищ дорогой! – Смачно зевнув, Цыбакина махнула рукой. – Я ить все по хозяйству, огород вот, коза, куры… Кабанчика Алевтина обещалась достать… А здоровье-то уж не то! Нету здоровья-то. А от Ритки-то помощи не дождесси да-ак!
– Что же, понятно все с вами, – выслушав старуху, покивал Дорожкин. – Может, пока подождем заявление-то писать? В Лерничи бригадиру телефонирую – выясним. Да, может, уже и вернулась ваша Рита…
– Нет уж, дорогой товарищ! – Старушенция злобно сверкнула глазами. – Алевтина наказала – заявление обязательно написать. Чтоб если что – мы сигнализировали! Так что уж…
– Хорошо. Вот вам бумага – пишите! Да и приметы описать не забудьте. В чем ушла, как выглядела…
* * *
– Мелкие правонарушения не имеют такой общественной опасности, как преступления, однако и за них граждане несут ответственность в соответствии с действующим законодательством…
Женька говорила без запинки, легко и свободно – не зря дома готовилась почти целый день, учила. Поначалу, конечно, выступать было как-то страшновато, однако испуг быстро прошел – юные спортсмены слушали лекцию внимательно, с интересом и даже задавали вопросы.
– А что такое мелкое хулиганство? – подняв руку, спросила худенькая девочка лет четырнадцати в синих спортивных трусах и майке «Трудовые резервы».
Да, все дети здесь были в спортивной форме, сразу после лекции – на тренировку. Сидели прямо под соснами, напротив старой школы, где ныне располагался спортивный лагерь, кто-то – на скамеечках, а кто и просто на траве, недалеко от турников и летних умывальников.
– А примеры привести можете?
Женя привела примеры:
– Вот, скажем, ругнулись вы матом где-нибудь у магазина или на площади – вот вам и мелкое хулиганство!
– А если в лесу?