– В Тянске и районе ничего подобного не всплывало. – Молодой следователь докладывал четко, видно, что делом занимался всерьез. – Уголовка проверила. Я запрос послал в Ленинград. Там такие товары у спекулянтов были, и как раз недавно. Правда, не факт, что наши.
– Задержат кого – сам лично съезди, – сразу же настропалил и. о. – Если надо, командировку я задним числом подпишу. Да! Ты сказал – преступники… С чего известно, что не один?
– Сторож двоих видел. Ну, прежде чем… Оба в масках и плащах.
– Чикаго какое-то!
– И еще кое-что есть… – Глянув в окно, Сергей задумчиво почесал голову. – Сторож хоть тогда и пьяненький был… ну, День Победы! Однако показал, что перед ограблением были неполадки со связью. Телефон работать перестал. Так из-за ворот крикнули, что ремонтники, он и открыл… На свою голову. В службе связи никого на выезд не посылали. Преступники просто перерезали телефонный провод. Здесь же, недалеко… Забрались на столб и…
– Так. Сергей! Забраться на столб не так-то просто.
– Так «когти» использовали ремонтные. Там на столбе – следы. Уголовка сразу…
– Молодцы, что заметили, – похвалил Владимир Андреевич. – Знаешь, у меня такое чувство, что где-то что-то подобное у нас уже было. Не именно телефон, но… электричество! Помнишь, прошлогодний «глухарь»? Ну, тот, с убийством?
– А! В «Камешках» ювелирку взяли!
– Именно! Я вот сейчас подумал: электричество тогда отключали – точно! Иначе сигнализация бы сработала… Может быть, и там «когти»? Кто-то на столб залез… Осматривали тогда?
– Не знаю. Лавочкин дело вел.
– Ну, где теперь Лавочкин… На пенсии, поди! – Алтуфьев неожиданно рассмеялся. – А дело-то надо бы снова поднять, посмотреть вдумчиво. Ювелирка… Ее можно и в чемодане упереть, или даже в котомке… А вот бельишко да купальники – нет! Слишком уж много. Значит, что?
– Там ребят опросили – рыбачков да купальщиков, – спрятал улыбку Сергей. – Никаких машин не видели. Даже мотоцикла с коляской.
– Не видели – не значит, что не было.
– Ну, это так… Настропалю уголовку – пусть дальше ищут.
В дверь постучались:
– Владимир Андреевич, чай…
Алтуфьев схватился за голову:
– Ох, Ниночка! Совсем забыл. Эх, жаль не два стакана.
– Я два и сделала. Вам сахар принести?
Попив чайку, Сергей ушел заниматься делами. Владимир Андреевич, отдернув невесомый тюль, пошире распахнул окно и вытащил из сейфа тоненькую папку очередного уголовного дела, возбужденного по факту ограбления с проникновением… и еще там было причинение тяжкого вреда здоровью, вызвавшего смерть потерпевшего. Пока примерно так. Короче говоря, связали хозяина квартиры – антиквара, а тот умер – сердце не выдержало.
Свеженькое, недавно возбужденное дело…
Алтуфьев открыл папку, глянул протокол осмотра места происшествия, вчитался в протоколы допросов… Кого-то допросил дежурный следователь, кого-то – инспектор угро… Да там особо-то и некого было допрашивать, ну, разве что…
«Протокол допроса свидетеля…
Рудис, Виталий Андреевич, тридцать восьмого года рождения, холост, аспирант кафедры филологии ЛГПИ имени Герцена, проживает по адресу: город Ленинград, проспект Майорова, дом…
По существу заданных мне вопросов могу показать, что Светловидов Борис Сергеевич, проживающий в городе Тянске по улице Московской, приходится мне дальним родственником – двоюродным дядей, отношения с ним я поддерживаю редко. В начале июня мне предложили научную командировку в Озерский район, на станцию юннатов, куда я и отправился через Тянск. Моя тетя, Кузенкова И. М., попросила меня завезти дяде какое-то лекарство для сердца, т. к. дядя, Светловидов Б. С., уже перенес два инфаркта. Я согласился и, предварительно созвонившись с дядей, зашел к нему около четырех часов утра, сразу после поезда. Зайдя, я увидел…»
Дальше шло описание обнаруженного в квартире беспорядка и трупа несчастного дядюшки.
– «Я знаю, что Светловидов занимался коллекционированием предметов старины и искусства, многое ему досталось по наследству от отца, известного коллекционера…»
Ну, о Светловидове в Тянске не то чтобы каждая собака знала, но… погибший антиквар был особой, что называется, широко известной в узких кругах.
«Входя, я столкнулся в дверях с выходившими из парадной людьми. Двое незнакомых мне мужчин с мешками, ведром и удочками…»
Ну, так рыбаки ж! На первую зорьку…
«Один – плотный, седой, лет пятидесяти, второй – худощавого телосложения, узколицый… лицо рассмотрел плохо, но седого опознать смогу».
А вот это хорошо! Только вот, скорее всего… Ладно, посмотрим.
Ладно… пусть Серега разбирается… А то у всех под три дела, а у него одно. И что с того, что молодой? Научим. Поможем. А как еще учиться? Только на «живых» делах.
Закрыв папку, Алтуфьев задумчиво прошелся по кабинету.
Двое рыбаков… И там тоже – двое «телефонистов». Один – молодой вертлявый… второй постарше, плотный… А не одна ли и та же эта парочка? А что? Если одна, то…
Усевшись на стул, Владимир Андреевич нервно забарабанил пальцами по столу.
Еще раз допросить сторожа! Более подробно, насчет тех двоих. Может, еще чего вспомнит? Да не худо бы передопросить и этого, аспиранта. Он под Озерском где-то, вот озерским и поручить. Лучше Ревякин, он толковый парень. Впрочем, участковый там тоже не дурак. Допросят с толком, тем более на личных связях… Вот прямо сейчас и позвонить.
Сняв трубку, Владимир Андреевич набрал знакомый номер – сталкивался уже с тамошним отделением, даже с некоторыми сотрудниками подружился, завел, так сказать, неофициальные связи.
– Милиция? А кто это? Ну, и связь у вас. А! Дежурный… Это Алтуфьев, прокуратура. Ревякин у себя? А Дорожкин? На выезде… Вот как… Труп описывает… И где? Рябой Порог… знаю. Станция? Какая еще станция? Ах, юннатов… Слушай, а что там за труп-то? Аспира-ант? Из Ленинграда?! Вот же мать твою так… Что? Еще один покойник… покойница?! Ну, час от часу не легче!
* * *
– Понимаете, парни стали яму для продуктов копать… ну, ледник… – на ходу поясняла девушка. – Тынис с Иваном. Решили нашим помочь. Гольцов же так и не появился, запил, видать… А яму-то надо! Масло хранить, да всякое там… Ну вот, копали, копали… И вдруг замерли! Тынис наклонился, а потом лопату бросил и та-ак медленно-медленно повернулся и сказал: «Тут мертвая!»
Дальше уже рассказывал Тынис, в лагере:
– Мы копали, да… и вдруг лопата обо что-то… Я думал – корень. Наклонился, а там нога в туфельке!
Юноша взволнованно покусал губы. Ну, участковый, сказали, в Лерничах. Вот тут про вас и вспомнили. А тут… девушка… И кто ж ее так? Кур-рад!
– Что ж, посмотрим. Так! Товарищи! Во-первых, попрошу всех отойти. Детей вообще уведите… на полевые работы, что ли…
Опытный розыскник Игнат действовал четко и быстро. Отогнав всех, попросил Максима найти веревку – огородить место преступления. Сам же взял в руки лопату – докапывать. А потом пришлось и руками…
Труп молодой женщины – точнее, девушки! – еще не успел разложиться, не испортилась и одежда – светлое летнее платьице, белые носочки. Туфли были прикопаны рядом. А вот…
Ревякин оглянулся:
– Тынис, Ваня! Сумочки не видали?
– Не-е, не было.
– Вот и я что-то не вижу. – Снова взглянув на девушку, Игнат недобро прищурился… и вдруг резко обернулся: – Валь! Ты что здесь… Тебе ж… Ты ж…
– Ну, рожать мне еще не скоро, – отшутилась Валентина Кирилловна. – А осмотреть надо. Пока вы Андрея Варфоломеича отыщете, пока он соберется, пока приедет… А, между прочим, жара! Да не бойся, в обморок не упаду – я же врач все-таки. Ну-ка, подвинься…
Докторша говорила совершенно спокойно и была права: судебно-медицинский эксперт Варфоломеич – вальяжный неторопливый старичок – находился сейчас очень близко… у себя на работе – в морге. А мог и отгулы взять – лето же. Милиции их служба не подчинялась и в систему МООП не входила.
– Вы бы вытащили ее, что ли, – надев желтые хозяйственные перчатки, распорядилась Валентина. – Если можно уже.
– Сейчас, схему набросаю. – Ревякин снова повернулся: – Парни! Фотоаппарат у кого есть?
– У меня! «Лейка»! Сейчас принесу, – с готовностью предложил Тынис.
– Хорошо. Ну, что… место я зафиксировал. Ага, вот и фотик… Спасибо!
Опер сделал несколько снимков и глянул на супругу:
– Ну, куда нести?
– Да вот хоть туда, в тень. Инструментов нет, но… хоть что-то скажу. Хорошо, перчатки нашлись. Спасибо Свете.
– Парни! Давайте тащить. Надо! Куда, говоришь?
– Во-он туда… ага… Ты потом с телом-то – что?
– Увезу, – хмуро отозвался Игнат. – Во что-нибудь завернем да в коляску… Вечером. Может, пока и опознает кто. А Потапову мы не скажем! А то фиг когда даст мотоцикл. Да и вообще, давно пора свой купить. «Иж-Юпитер»!
– Трупы в коляске возить? – Язвительно усмехнувшись, докторша склонилась над телом.
Стоявший невдалеке Максим поежился: вообще он давно заметил, что многие врачи и милиционеры относятся к смерти не как обычные люди, а как-то обыденно, что ли…
– Ну, за спиной стоять не буду, – негромко бросил Ревякин. – Если что, скажешь…
– Да я и сейчас уже скажу. – Валентина быстро обернулась, поглядела на собравшихся чрезвычайно серьезно и строго. – Убили девочку-то! Хорошо так убили, надежно – два удара ножом. Оба в сердце. Первый – смертельный, второй – думаю, так, на всякий случай. Не так давно – конец мая-июнь. Разложение тканей идет, но… – в земле-то прохладно все же… Кишечник вон, только еще начал гнить, живот едва вздулся… Но, запах пошел, чувствуешь?
– Ну да. То есть никакой не несчастный случай?
– Говорю же, специально, ножом…
– Ну, вот… Ты только пока никому не говори, ладно? – предупредил Игнат. – Скажем, просто тело… Отчего умерла, кто закопал, зачем, когда – ищем! Опознание бы провести хорошо, но панику наводить не будем. Эх… И с аспирантом там не все ясно, теперь еще та…
Никто убитую девушку не узнал, не вспомнил. Да Игнат и не сильно-то надеялся, честно сказать. Придется срочненько звать местных. И еще нужно детей опросить, юннатов. Может, они видали? Хотя бы по одежде узнают. Деваться некуда – личность устанавливать надо.
– Игнат Степанович, – взволнованно промолвила начальница, Анна Сергеевна. – Нам что же – срочно эвакуироваться? Раз тут убийцы по лесам бродят.
Ревякин с удивлением приподнял брови:
– Эвакуироваться? Зачем? Ведь не война. И вообще, кто вам сказал про убийц? Кто ее закопал, зачем – не установлено!
– О-ох…
– Может, и вообще, просто незаконное захоронение… – вдохновенно врал Игнат. – А то сразу – убийство! Вы-то здесь с начала месяца. И что – много убийц в лесу видали?
– Ой, Игнат Степанович, я серьезно!
– И я серьезно. Оснований для паники нет, – строго промолвил опер. – Ну, конечно, если кто из детей вдруг захочет уехать – тогда организуйте.
– Ой, не знаю, что и делать. – Начальница устало вздохнула и совсем по-детски шмыгнула носом. – Не знаю…
– Начальству вашему сообщите.
– Ой! Точно!
– С детьми проведите собрание. Успокойте. Понимаю, что трудно, – покачал головой опер. – Ну, а судьба станции от вашего начальства зависит. И еще от родителей.
– Боюсь, не разрешат закрыть. – Анна Сергеевна скорбно поджала губы. – Отрапортовали уже, отчитались… А случится что с детьми – меня виноватой сделают.
– Ничего больше не случится! – повысил голос Игнат. – Сейчас тут такая суета начнется! Наша милицейская работа. Дело-то не шуточное – всю округу на ноги поставим. Если и есть рядом злоумышленник – так испугается, затаится… Коли он сейчас вообще здесь, в чем я лично сильно сомневаюсь.
– Ох, Игнат Степанович, успокоил. – Вздохнув, начальница неожиданно улыбнулась – красивая и еще достаточно молодая женщина, задерганная работой и этим вот жутким случаем. Кстати, сейчас она забыла пристегнуть шиньон, стояла бледная с распущенными волосами…
– Капли какие-нибудь выпейте, – посоветовал милиционер. – Ну, от нервов. Есть?
– Да есть. Ой, надо Тае оставить… и Елене Сергеевне – они к ужину с детьми придут, а тут… это!
– Да я увезу уже. До мотоцикла с ребятами вон дотащим.
– Ой! А мы тут одни…
– Дорожкина вам оставлю. Скоро вернется, уж пора бы…
Дорожкин вернулся не один – с Гольцовым. Подвез по пути. Узнав про новый труп, озаботился:
– Деревенских опросим. Ну, и юннатов этих…
– Юннатов – разве что по аспиранту, – негромко предостерег Игнат. – Девчонку еще до них… Валя сказала.
– Личность бы установить. – Участковый покачал головой. – По лицу, увы, вряд ли…
– Хотя бы по одежде: платье-то вон, нарядное! Такое не на каждый день – на выход надевают. И вон еще, лодочки… А сумки нет!
– Забарахолили сумку. И часики, верно, были…
– Серег тоже нет – из ушей вырвали.
– Ограбление?
– Похоже… – Ревякин тихонько рассуждал вслух. – Может, и снасильничать хотел, она вырвалась, догнал и – ножом… Валь! Ты со мной в город?
– Конечно. – Докторша повела плечом. – Прямо к Варфоломеичу, в морг, ты же труп повезешь?
– Так я о том и…
– Ох, Игнат, Игнат, я все-таки врач, не забывай!
– Да уж…
– И вот еще что… – Подойдя к милиционерам, Валентина оглянулась по сторонам и понизила голос: – Насчет удара… Понимаете, у меня такое впечатление, что погибшую на нож насадили. Слишком четко все! Ну, выскочили, дернули за руку и – на нож. Сразу! Никаких разговоров и прочего…
– То есть за ней специально следили, выслеживали… – задумчиво протянул Дорожкин. – В сумочке, верно, деньги были… И серьги ценные, и золотые часы – какая-нибудь плоская «Заря»… А, Игнат? Надо местных шерстить, опрашивать. Того же Гольцова.
– Да! – Игнат вскинул голову. – Кстати! Давай-ка его сюда…
Взглянув на труп, Гольцов скривился:
– Господи… Кто ж ее так? Да тут уж вряд ли… Лицо вон, все черное… Не, не узнать…
– А платье? Платье-то приметное!
– Начальник! Я на баб, а не на платья ихние смотрю. Про платье вы лучше баб и спрашивайте.
– Ладно, свободен… пока… А вот тут он прав, – отпустив Гольцова, задумчиво протянул опер. – Как говорят французы, шерше ля фам. Ищите женщину!
– Судя по всему, она в Рябой Порог шла.
– Или из Рябого. Но точно не на огород или там… на рыбалку. Одета-то как… Неужто такое платье, да не заприметили… Черт, вот прямо бы сейчас кого из Рябого Порога…
– Так продавщицу можно, Галю… – вдруг вспомнил Дорожкин. – Я сейчас с Катей и съезжу. Катя ее знает, уговорит. Рябой Порог… Подожди-подожди… К нам в дежурку одна гражданка обращалась – Воропаева, как раз оттуда. С неделю где-то назад… Дочь у нее пропала!
– Та-ак!
– Говорит, уехала в Ленинград – и ни слуху ни духу. Не звонила даже. Мы запрос отправили… Пока ничего.
– Ну, деревенские вообще по межгороду звонить не любят. Больше – письмами. Ну, а если что срочное – телеграмму… В общем, вот что Игорь, давай-ка эту Воропаеву сюда.
– А если…
– Если дома не застанешь, оставь повестку.
Анна Ильинична Воропаева оказалась дома. Привезли. Пропавшую дочь она узнала сразу.
– Платье… ее… Настена-а, доченька… А-а…
Дорожкин поспешно увез женщину обратно.
– Понимаете, сначала надо тело в морг, потом – хоронить.
– Заберу! Сейчас заберу! Отдайте…
– Да нельзя же так!
Вернувшись с хмурым лицом, участковый протянул Ревякину список:
– Вот что было при ней… Едва ведь разговорил!
– Понятно. Так… Сумочка… – вполголоса зачитал Игнат. – Ага! Бежевая, из искусственной кожи, куплена здесь же, в местном сельпо, за пять рублей восемьдесят копеек.
– Дешевенькая…
– Ага… В сумочке документы – паспорт, и в кошельке – двадцать два рубля денег. Еще серьги, пластмассовые, модные, по шесть рублей… Часики «Эра». Воропаева говорит: отдали где-то рублей двадцать…
– Недорого.
– Да уж. – Ревякин поднял глаза. – Это что же, получается, девчонку за дешевые часы убили?
– Кому и это – деньги.
– Так-то оно так… Ладно. Поглядим. Чувствую, скоро пришлют прокурорского.
– Пропал мой отгул.
* * *
Слава богу, никакого незнакомого следователя в Озерск из прокуратуры не прислали. Приехал сам прокурор! Вернее, исполняющий обязанности. Лично Владимир Андреевич Алтуфьев! Ну, а как же – все-таки два трупа, а в прокуратуре опытных работников почти что и нет – лето. Кто в отпуске, кто на пенсию собрался. Послать Сергея? Гм… Вот и решил Алтуфьев – сам. А Сергей пусть пока крутится в Тянске с ограблениями – часики-то тикали, срок, поставленный райкомом, шел.
Владимир Андреевич добрался в Озерск спокойно, без лишней помпы. Не на служебной «Волге», но и не на автобусе, а на сверкающей никелем и хромом «Яве-350» с лаковой коляской, сильно напоминавшей ракету красивого темно-вишневого цвета.
Мотоцикл этот, продав свой «Восход» и кое-что скопив, Алтуфьев купил зимой прошлого года аж за шестьсот рубелей. Хотел сначала «Иж-Юпитер», тот стоил пятьсот, но все же уговорили, не поскупился – благо возможность была. Правда, лишнюю сотню пришлось занять у начальства.
Но мотоцикл того стоил! Это же не только ездить – приятно было смотреть! Сверкающий бензобак, ветровой щиток из плексигласа, черные сиденья. А как работал мотор! И ехать одно удовольствие – мягко, быстро, приятно… ух! В коляске тоже комфорт. Владимир Андреевич специально взял с коляской: у жены, Марты, от первого брака осталась дочка, Инга, девочка осенью собиралась в первый класс. А сам Алтуфьев собирался переводиться в Эстонию. По одежке встречают… А «Ява» – это вам не какой-нибудь там «Иж»!
– Вот это я понимаю – техника! – С завистью поглядев в окно, Дорожкин стряхнул пепел в фарфоровую пепельницу. Все собирался бросить, да так пока и не бросил, курил… Да и как тут не закуришь, когда два трупа!
– Где? – Поднявшись со стула, Ревякин с любопытством подошел к окну. – Ух ты – «Ява»! Пижон за рулем какой-то… Ого! Да это ж… Здорово, Владимир Андреевич!
– И вам не хворать! – входя, улыбнулся Алтуфьев. – Каким ветром, говорить не надо?
– Да поняли уж… Опять мой кабинет займешь?
Не тратя времени на предисловия, следователь сразу же приступил к делу. Внимательно выслушав доклады, затребовал себе материалы, с которыми и заперся в кабинете Ревякина – изучать. А изучать было что – ребята поработали, опросили многих…
Только ближе к вечеру Владимир Андреевич вышел к лавочке покурить, углядев там Дорожкина с Игнатом.
– Угощайтесь. – Алтуфьев протянул было пачку «Памира», да тут же сконфузился, засмеялся. – Ах да, вы же такие не курите. Не царское это дело, ага.
Дешевейшие сигареты «Памир» стоили по десять копеек за пачку, и табачок там был – так себе, однако Владимир Андреевич привык к ним еще в армии, да так и продолжал курить до сих пор.
– Может, наших? – Ревякин вытащил красную пачку «Друга».
– Нет уж, – гордо отозвался следователь. – Свои подымлю. Ты, Игнат, сколько за день выкуриваешь? Пачку?
– Ну.
– А я только половину. А то и треть! Потому что невкусные. Что смотрите? Курить – здоровью вредить!
С сотрудниками Озерского отделения милиции Алтуфьев близко сошелся еще лет пять назад, когда расследовал дело о жестоком убийстве практикантки. Да и потом были общие дела, и Владимир Андреевич даже, бывало, жил, то есть, скорее, только ночевал в доме у двоюродной тетки Ревякина Глафиры Ивановны, тети Глаши. Так вот с Игнатом и сошлись. С Дорожкиным – меньше…
Летел вокруг густой тополиный пух. Отцветала сирень. Тихий июньский вечер расплывался пряным запахом трав. Утробно мычали коровы – невдалеке, за отделением, пастух гнал стадо с лугов. Напротив, по широкой Советской улице, проносились на велосипедах подростки, степенно прогуливались парочки… А вот прошел вечерний автобус на Тянск – белый круглолобый «ЛАЗ» с широкими бордовыми полосами.
– С девушкой, вижу, пока одна зацепка – родственники. – Проводив автобус взглядом, Алтуфьев выбросил окурок в урну. – В Ленинграде кто у нее? Тетка?
– Двоюродная. Имя такое… не совсем обычное – Ираида.
– Да, помню.
– А зачем нам ее тетка? – удивился Дорожкин. – Девчонку ведь не в Лениграде убили.
– Может, и незачем… а может, и зачем! – Следователь хмыкнул и пояснил: – Просто думаю вслух, рассуждаю… Этот еще ваш, аспирант… Причем он и наш тоже.
– Ваш?
В ответ Владимир Андреевич кратко рассказал приятелям о последнем ограблении в Тянске. Со смертью антиквара.
– Смотрите: аспирант – двоюродный племянник убитого антиквара – приезжает в Тянск, сразу после ограбления и смерти сталкивается на месте происшествия с какими-то подозрительными рыбаками. Потом едет в район. И тут же погибает при неясных обстоятельствах. Я думаю, рыбаки его тоже заметили. На затылке погибшего – обширная гематома. Мог и сам с кручи упасть – там, внизу, камни. А могли и ударить.
– Ну, тут бабушка надвое сказала, – махнул рукой Игнат. – Маловато данных.
– Вот! – Алтуфьев многозначительно поднял вверх указательный палец. – И я о том. Маловато! А значит, что?
– Копать надо.
– Вот-вот… копаем. И не только по аспиранту! Не поверю, чтобы у юной девушки, да не было подружек! Которым она могла что-нибудь рассказывать, мыслями поделиться.
– Да она нелюдимая. Молчунья, – усмехнулся Дорожкин. – Там вся семья такая: слова не дождешься – ни доброго, ни плохого. Староверы-кержаки. Спрашиваешь – смотрят на тебя, как солдат на вошь. Чужих не любят – жуть! И Настя такая же. Хотя…
– Ну-ну…
– Разве что Галю-продавщицу спросить. Они с Настей-то одного возраста. Может, и болтали когда. Галя-то, хоть и с Озерска, да продавец ведь в деревне – человек не чужой.
– Вот-вот, опроси. В клуб местный загляните. Наверняка уже слухи пошли.
– В клуб лучше не самим. – Игнат потянул из пачки сигарету, задумался… и засунул обратно. – Знаешь, Володь, там нам ничего не скажут – чужие потому что. Вот если молодежь заслать… Молодые ведь к молодым тянутся. А мы с Игорьком уже, увы, в стариках… А человечка своего я там уже настропалил, не думай.
– Это хорошо. А у аспиранта в Лерничах конфликт был, помните? – задумчиво глянув в небо, промолвил следователь. – Мне вот почему-то кажется, будто во всех этих преступлениях два узла. Один – здесь, в районе, а второй – в Тянске. Почему я так думаю… не знаю пока, как объяснить. Интуиция. Вы со своей колокольни смотрите, я с другой гляну – с Тянской. Понимаю, вас от текучки никто не освобождал.
Участковый хмуро кивнул:
– Уж это точно! На танцах опять драка. Верховцев волком смотрит, говорит, плохо профилактирую.
– Сочувствую. А до этой… да юннатской станции далеко отсюда? – неожиданно поинтересовался Алтуфьев.
– На машине часа полтора-два. Но это до Лерничей только…
– А на «Яве» – минут за сорок, запросто! Ну, не за сорок – за час.
С Алтуфьевым поехал Ревякин. Показать дорогу, да и вообще – помочь. Никаких обид ни у Игната, ни у Дорожкина не было – знали, Владимир Андреевич любит все сам посмотреть, своими глазами. Тем более целых два места происшествия: лесное озерко и старый кордон – станция юннатов.
Перед самым отъездом следователь выписал оперу отдельное поручение: дружба дружбой, а показатели всем нужны! Тем более и начальство объявилось…
Верховцев Алтуфьеву обрадовался:
– Вот ведь, хорошо, Владимир Андреевич, что сам пожаловал. Места наши знаешь. Да и ребята помогут.
– Уже помогают!
– Да вижу, вижу… В Рябой Порог? Может, на машине подбросить? А то такую красавицу да по колдобинам… Я про «Яву».
– Ничего! Пусть к колдобинам привыкает. Асфальта-то у нас мало!
– Да шучу я, шучу. – Иван Дормидонтович замахал руками. – Дорога там нормальная. Только по лесу не гоните. А как вернетесь, прошу в баньку!
Добрались быстро – за полтора часа и теперь ждали парома. Искоса поглядывая на «Яву» и Алтуфьева в узких бежевых брюках (Игната многие знали), собравшийся у переправы народ живенько обсуждал недавние страшные новости. Ну, а как же? Целых два трупа! Как тут не обсуждать?
– Ой, Аннушка-то… как теперь жить? Любимая дочка…
– И не говори! Страсти-то какие, прости господи.
Колхозницы с косами и граблями (видно, возвращались с дальнего сенокоса), искренне сочувствуя родителям погибшей девушки, гадали – кто же убийца? Впрочем, похоже, уже и не гадали – дружно пришли к выводу, что убийца – чужой!
– Не, бабоньки, у нас таких зверюг нету!
Прислушиваясь, Алтуфьев толкнул напарника локтем. Тот все понял, кивнул, подошел к женщинам:
– А почему ж это – чужой? Что, судимых по деревням мало?
– Ой, товарищ милиционер, здрасте! А будто вы не знаете, как раньше судили? – ухмыльнулась осанистая – в три обхвата – баба в белом платке. – Ить культ личности был!
Тут же поднялся гвалт.
– Культ не культ – а суд справедливый был!
– Да где же справедливый-то? Где?
– Ой, Надюха… Это ты, небось, про раскулачивание? Так правильно! Вы кулаки и были!
– Это мы-то кулаки?!
– А кто троих коней держал? И коров – целое стадо.
– А ты чужих-то коней не считай! А то я вот тебе посчитаю!
Осанистая Надюха схватила грабли, явно намереваясь ударить языкастую собеседницу по хребту. И ударила бы, да та вовремя увернулась, заверещала:
– Товарищ милиционер, не видите разве? Тут против советской власти идут!
– Так, женщины. Цыц! – быстро успокоил Ревякин. – Значит, считаете, судимые ваши односельчане убить не могли?
– Не-е… Говорим же – не звери.
– А у многих и кишка тонка. Это по пьяни разве…
– Вот-вот! – Опер поспешно закивал. – Я и говорю – по пьяни… Вот хоть тот же Ломов…
– Лом-то? Ну, он, конечно, хулиган… Но девку! Тем более свою, местную. Обозвать может, а так…
– Скорей Голец! – в беседу вступили и мужики-лесорубы, добирающиеся на дальние вырубки.
– Ха, Голец. Сами ж сказали – кишка тонка.
– А молодой этот… Сиплый? Ну, что недавно вернулся? – Игнат ловко направлял беседу в нужное русло.
– Так он только вышел!
– А с Гольцом уже поцапался. И с каким-то приезжим…
– Так и Ломов с чужими задирался. Он всегда, как выпьет…
Так вот своих и выгораживали, однозначно утверждая, что убить несчастную Настю Воропаеву мог только кто-то чужой.
– Так, вы чужих-то в мае видали? – усмехнулся Ревякин. – Что-то участковому ни один не сказал.
– Так теперь упомни поди да-ак!
Алтуфьев поспешно спрятал улыбку и отвернулся. Его всегда умилял здешний финно-угорский говор. Почти все местные (особенно из дальних деревень) начало фразы произносили очень быстро, почти тараторили, а конец растягивали, выделяя интонацией, так, что не очень понятно было, то ли они что-то утверждают, то ли спрашивают.
«Тактеперьупомниподи да-а-а-АК!»
И вот это «дак» еще… Озванчивали согласные, а вместо «е» часто вставляли «и», причем непонятно, по какому принципу, к примеру, говорили «сИно», а не «сЕно», однако слово «сенокос» всегда произносили правильно.
– Ну, не видали, да. Дак они могли с реки…
– С Капши, что ли? – усмехнулся Игнат.
– Да не с Капши, с Койвы-реки! По ней лес сплавляют. И самоходные баржи ходят. В Онегу! И в Ладогу.
– Да знаю я Койву, на рыбалке бывал. – Ревякин отмахнулся, недоверчиво покачав головой. – Так она ж далеко!
– Это по дороге далеко, а по лесным тропкам – всего-то с десяток верст. Ну, полтора десятка… Бывало, матросики-то за водкой захаживали.
– А что Лом с чужим задирался, так все тут, у парома, и кончилось. А уж как у них там с Сиплым – то Голец знает, сосед. Вроде и там помирились.
– А не того ль чужого на озере недавно нашли?
– У Рябого Порога-то? Так он по пьяни ж!
– Там многие шеи ломали. Вон, Васька Глотов в прошлый год…
– Пить меньше надо, вот что!
Наконец, подошел паром. Погрузились. Застрекотала лебедка. Уже на том берегу Ревякин перебросился парой слов с паромщиком. Потом уселся в сверкающую коляску «Явы» и указал рукой:
– Пока вон по этой дорожке. Прямо.
Следователя из Тянска встретили в лагере без особых эмоций. Может быть, потому что тот явился с Ревякиным, а скорее, просто выгорели уже все. Ну, приехал следователь – так понятно!
Уж, конечно, закрыть станцию раньше времени никто не разрешил – деньги-то выделены! Да и опасности для юннатов пока что никакой не усмотрели. По всему, Настя погибла еще до появления ребят, что же касается аспиранта – так он же сам… Несчастный случай, чего зря огород городить?
А вот отвлечь детей от нехороших событий – это надо! Это теперь – первое дело начальника станции Анны Сергеевны Розовой. Вот она и старалась. Да и сам директор, товарищ Говоров приехал, посоветовал организовать для юннатов поход дня на два-на три куда-нибудь подальше. Эту идею ему подсказали в гороно, и так подсказали, что нужно было немедленно исполнять! Хорошо, Алтуфьев успел вовремя приехать, задержись еще на день – и не было бы кого допрашивать?
Коллеги сразу же поделили работу: Ревякин опрашивал тех, кто еще не давал показаний, так сказать, коврово, вдруг что всплывет? А сам Владимир Андреевич, устроившись на террасе, вызывал к себе выборочно, причем с ребятами сначала разговаривал с глазу на глаз, а уж потом записывал все в протокол, официально, в присутствии педагога – старшей пионервожатой Таи. Той все это дело нравилось – Алтуфьев был мужчина интересный. Тем более в таких модных штанах!
О конфликте погибшего аспиранта с местными следователь уже наслышался на пароме, теперь то же самое подтвердил и Гольцов:
– Все верно, гражданин начальник. Был конфликт. И у парома – с Ломом, и потом – с Сиплым. Я же лично гражданина ученого встречал, ко мне зашли… за велосипедом. У меня-то есть, а для товарища ученого я хотел попросить. Ну, чтоб не пехом, чтоб удобней. Пошел к соседям, вернулся – а они уже с Сиплым ругаются. Я бы сразу рассказал – так все ж уехали.
– Из-за чего ссора? В чем проявилась? – уточнил Владимир Андреевич.
– Да что-то про девок… Сидели-то у меня в комнатухе – у Сиплого не обжито еще. Так у меня там на стенке – картинки для красоты… ну, из журналов… «Работница» там, «Советский экран»… «Кавказская пленница» с обложки… Ну и там, девки в купальниках. Так они из-за них и заспорили, как я понял. Сиплый их «курвами» обозвал, а товарищ ученый вступился, сразу видно – городской. Хорошо, я вовремя пришел. Не-е, до драки дело не дошло, но Сиплый ученого за грудки схватил. Пьяный! Не ученый – Сиплый. Пришлось успокаивать. Потом Алик зашел, ну, паренек соседский, я у него велик спрашивал. Так я ученого с ним и отправил, с Аликом. Ну, от греха. Мало ли, раздерутся еще… Мне оно надо?
Ревякин быстренько – пока не ушли – опросил Лиину и эстонцев. Об аспиранте они ничего рассказать не могли, тем более об убитой девушке. Ну, собственно, Игнат ничего такого и не ждал, позвав студентов так, для массовости опроса.
На вопрос же о подозрительных людях Лиина вдруг вспомнила странного парня, что привязался к ней на пароме:
– Так это длинный, тощий… как шпала, да. Рубаха расстегнута, пьяный. Фу! Шорты ему мои не понравились. Обозвал меня так это… нехорошо. А ему лесник наш Ян Викторович сделал замечание – он и ушел. Мы как раз к леснику, на кордон. Он нам старую деревню обещал показать…
– Удачи!
Следующей была Женька. Улыбнулась:
– Да я уж рассказала все. И показала.
– Да, помню. – Ревякин покусал губы. – Просто спросить хотел – мало ли что еще вспомнила? Каких-нибудь, может, видела незнакомых людей? Не местных? Хотя откуда ты знаешь, местные они или нет?
– Вот именно – откуда?
– Ну, все тогда…
– Ага… Светку позвать?
– Позови, чего уж…
И вот дальше все в таком же духе – никто, ничего. Разве что тот странный парень, что привязался к Лиине, сильно похож на Сиплого. Скорее всего, он и есть. Ну, так Сиплый ко многим вязался. Вообще, похоже, – конфликтный тип. Надо сказать Дорожкину, пущай построже с ним.
Дошла очередь и до подружек – Веры Тимофеевой и Маринки Снетковой – Стрекозы.
– Мы это… Дяденьку ученого в Рябой Порог провожали, – тихо протянула Маринка. – Ну, когда потом…
– Понятно! – Алтуфьев радушно улыбнулся. – Вы чего вместе-то? Давайте по одной.
– А можно все-таки вместе? – подойдя ближе, шепотом попросила Вера. – Понимаете, мы всегда вместе, почти… Что я забуду или неправильно скажу, Марина поправит. А Марину – я.
– Так та-ак…
– И еще… – Вера скосила глаза на пионервожатую, сидевшую невдалеке с какой-то книжкой. – А можно мы как-то – одни… ну, без взрослых…
– Без взрослых? Ну, а что же? Почему же нельзя? – Заговорщически подмигнув девчонкам, следователь обернулся к Тае: – Тая! Вы пока не понадобитесь. Спасибо!