— Без этого никак нельзя, — обескураживающе развел руками Климент Петрович и пододвинул свободный стул к столу. — Традиции надо уважать. Присаживайтесь. Заодно и познакомитесь с моими орлами.

— Не откажусь, — кивнул Еременко и ловко, даже изящно присел на краешек стула, сощурил глаза и пытливо поглядел в порозовевшие от первой стопки лица Орлова, затем Журавлева, с любопытством наблюдавших за ним, и охотно ответил, как само собой разумеющееся: — Наслышан я о ваших орлах. И об Орлове, и о его соколике Журавлеве.

Генерал понимающе хмыкнул, но ничего на это не ответил, догадавшись, что местная госбезопасность не дремлет, и этот вежливый, общительный и, по всему видно, простой и честный парень уже успел довольно близко познакомиться с делами его сотрудников. Прихватив двумя пальцами крошечный стаканчик, Климент Петрович приподнял его на уровень своих глаз, сказал с чувством, делая интонацией упор на то, чтобы все у этих компанейских парней, выпивавших с ним сегодня в первый и, дай бог, не последний раз, закончилось удачно в далекой Западной Латвии, где, помимо обыкновенных уголовников, развелось много националистических банд, с которыми справиться будет не так просто.

— Ну что ж, — закончил генерал свой милицейский тост на обнадеживающей ноте, — за хорошее дело, разом! Ух!

Пресняков смачно крякнул и сразу же разлил остатки коньяка поровну в стопки.

— Нечего… эти слезы… оставлять, — сказал он, с напускной бодростью выговаривая слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а глаза начинает помаленьку щипать от мысли, что через час-полтора ему предстоит прощаться с молодыми коллегами. — Пускай хоть и хватит только язык намочить, зато… — не договорив, он плеснул в рот те несколько граммов, которые разлил, и резко поднялся.

Отвернувшись к окну, как бы вглядываясь в синюю зорьку, с шумом вздохнул. Но как старый генерал ни старался крепиться, все же его голос дрогнул, когда он негромко произнес:

— Особо на рожон там не лезьте… — и, помолчав, уже уверенным голосом распорядился, насупленно взглянув на оперативников из-под лохматых бровей: — А сейчас поезжайте с моим водителем домой, собирайте нужные вещи, которые возьмете с собой, и быстро назад. Лично провожу вас с аэродрома в Летке…

— Разрешите уточнить, товарищ генерал-майор? — Еременко аккуратно поставил на стол порожний стаканчик, не спеша поднялся, привычным жестом военного поправил выбившуюся из-за ремня рубаху, и когда генерал, разрешая говорить, утвердительно кивнул, сказал: — Парни, мы летим на бомбардировщике дальнего действия Пе-8 с аэродрома вашего летного военного училища. Борт выделен специально для нас. Но, чтобы не гонять самолет порожним в такую даль, по пути в Белоруссии, в Витебске, он заберет груз для воинской части в латвийском городе Лиепая. Нас же высадят на старом, но пока временно функционирующем аэродроме в лесу, в двадцати километрах от Пилтене. Там нас будет ждать машина. — Он перевел взгляд на Преснякова: — Ну, собственно, на этом и все.

Генерал в очередной раз кивнул, затем поочередно поглядел на Орлова и Журавлева, задержав на каждом внимательный и, как им показалось, сочувствующий взгляд.

— Слышали, какая на вас ответственность возложена? — спросил он, и красное от коньяка и высокого давления полное лицо генерала стало неприступно суровым. — Так что не подведите… — Он устало махнул рукой. — Поезжайте.

Неловко улыбаясь одной стороной лица, Журавлев стремительно поднялся со стула и быстрым шагом, грохоча ботинками по деревянному полу, направился к двери, торопясь к себе в отдел, где находилась его милицейская форма. Проводив взглядом его нескладную в женском одеянии фигуру, Еременко сокрушенно мотнул головой, улыбаясь одними глазами.

— Между прочим, Илья в этом обманном обличье пару часов назад одного серийного убийцу взял, — сухо проговорил Орлов, заметив насмешливый взгляд московского гостя, круто развернулся и следом за Журавлевым вышел из кабинета, у двери пробурчав себе под нос: — И непонятные ухмылочки тут вовсе не к месту.

— Орлов, — с напускной строгостью прикрикнул Пресняков, — разговорчики!

Но Еременко на слова строптивого майора ничуть не обиделся.

— Хорошие ребята, — сказал он. — С такими хоть в огонь, хоть в воду Ледовитого океана.

— Да-а уж, — неопределенно протянул генерал, прислушиваясь к шуму снаружи, где стоял его автомобиль.

Снизу донеслись невнятные мужские голоса, глухие удары закрываемых дверей, затем, удаляясь, пророкотал мотор, наступила тишина.

— Присаживайся, капитан, — предложил генерал и первый грузно опустился на скрипнувший под ним стул, неловко избоченившись, взглянул на циферблат напольных часов: — Есть немного времени поговорить.

Сухощавый и ладный Еременко с такой ловкостью присел на краешек стула, что у генерала невольно возникла легкая зависть к его поджарой фигуре. С восхищенными огоньками в глазах поглядывая на парня, сидевшего немного подавшись вперед, словно готовый взлететь молодой орел, Пресняков удовлетворительно крякнул.

С минуту он помолчал, задумчиво почесывая указательным пальцем бровь, потом шумно вздохнул, колыхнув широкой грудью, и негромко, как-то по-отечески, попросил:

— Капитан, не в службу, а в дружбу, ты бы мне коротко рассказал об обстановке, которая на данный момент сложилась в Западной Латвии, куда направляются мои сотрудники.

Еременко открыто поглядел в его окруженные мелкими морщинками припухлые усталые глаза, не мигая застывшие в ожидании сообщения, затем взглянул в сторону окна, за которым уже стало заметно рассветать, и от воспоминаний на его впалых щеках проступили женственные ямочки.

— В войну мне приходилось бывать в тех местах. Тогда я был оперуполномоченным в составе дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ, — ответил он, оживляясь. — Когда десятого октября сорок четвертого года части советской 51-й армии вышли к побережью Балтийского моря в районе города Клайпеда, около четырехсот тысяч солдат армий «Север» оказались отрезанными в Западной Латвии, в Курляндии. Так возник «Курляндский котел». Он просуществовал вплоть до самого разгрома нацистской Германии, потому что Красная армия не стала задерживаться в Латвии. Выделив силы, достаточные для удержания в «котле» сил противника, она продолжила развивать свое наступление.

После же капитуляции Германии группа армий «Курляндия» во главе со своим последним командующим генералом Карлом Хильпертом сдалась. В общей сложности в советском плену оказались сорок два генерала, сто восемьдесят девять тысяч солдат и офицеров противника. Несколько тысяч смогли эвакуироваться в Германию из Лиепаи и Вентспилса до занятия их Красной армией или сбежать на подручных транспортных средствах в Швецию. Были и те, кто не сложил оружия. Двадцать второго мая отряд из трех сотен солдат 6-го корпуса СС, пробивающийся в Восточную Пруссию, наткнулся на подразделения Красной армии и был полностью уничтожен. Командир корпуса обергруппенфюрер Вальтер Крюгер застрелился прямо во время боя.

Многие из оказавшихся в «котле» латышских коллаборационистов, в частности, из 19-й добровольческой пехотной дивизии СС, ушли в леса вести партизанскую войну против советской власти. Вот их-то теперь нам и предстоит уничтожить…

На улице неожиданно раздался призывный длительный сигнал автомобиля.

— Вот мы и посидели перед дорожкой, — со вздохом сказал генерал, ладонями звучно ударил себя по коленям и тяжело поднялся. — Пошли, Еременко!

Они молча прошли безлюдными коридорами управления: высокий седой генерал, неповоротливый и надежный, и невысокий молодой человек с фанерным чемоданом в одной руке, с пиджаком, перекинутым через другую руку, со стороны очень похожие на отца с сыном. Вскоре они вышли под крышу вычурной ротонды.

Утро было прохладное. Между могучими тополями в парке напротив пластался легкий белесый туман. Тяжелая роса на резных листьях клонила тонкие ветви книзу, с шорохом капала в траву. Пресняков зябко повел широкими плечами.

От умиротворяющего вида природы у генерала опять защемило сердце, но уже от легкого налета томительной грусти, оттого, что молодые люди улетают на ответственное задание, а он, ни на что уже не годный пожилой человек, остается здесь. Еременко, который собрался распахнуть перед ним дверь, Пресняков отслонил рукой, давая понять, что справится сам. И пока они с водителем размещали в багажнике чемодан, генерал неуклюже забрался в салон и, насупившись, как большая птица, притих. Вернулся водитель, и они поехали.

По дороге говорили мало, лишь перебросились несколькими незначительными фразами. Каждый из них думал о своем, и все вместе они думали о том, доведется ли им впредь когда-нибудь увидеться. Эта неопределенность и тяготила их очерствелые за время войны души, успевшие за послевоенное время размягчиться. Впрочем, расставаться всегда нелегко, несмотря на любые ситуации, даже самые благие.

Автомобиль генерала беспрепятственно пропустили через КПП прямо на аэродром, где уже наготове стоял бомбардировщик, прогревая моторы. В кабине тотчас отодвинулось плексигласовое стекло, и из окна высунулась недовольная физиономия летчика. Он что-то сердито прокричал, но за шумом работающих двигателей было не разобрать. Тогда он вытянул руку и многозначительно постучал указательным пальцем по своим часам, давая понять, что пора лететь.

— Ну что ж, — сказал Пресняков и протянул широкую, как лошадиное копыто, ладонь. Но вдруг его лицо пошло бордовыми пятнами, и он на высокой ноте, когда бывает, если человек чем-то сильно взволнован, громко произнес: — Да чего уж там! Увидимся еще, нет ли? — Генерал порывисто подался вперед и поочередно обнял парней, с чувством невысказанной любви каждого крепко прижал к своей могучей груди. — Ну… с богом!

Парни поднялись по приставной лесенке в самолет, штурман втянул лесенку внутрь, плотно закрыл дверь. Самолет натужно взревел двигателями, пробежал метров триста по летному полю и, тяжело поднявшись в воздух, стал набирать необходимую высоту, ложась на нужный курс. Пассажиры приникли к иллюминаторам.

Сверху было отлично видно, как на востоке занимался новый день. Ранняя заря проглядывала сквозь вытянутые темные наслоения облаков, подсвечивая окраины одного необычно пушистого облака розовым светом, а немного в стороне сквозь их толщу уже пробивались первые солнечные лучи.

На аэродроме же одиноко стоял старый седой генерал и до рези в слезящихся глазах смотрел в небо, наблюдая за удалявшимся самолетом. Он стоял до тех пор, пока далекая точка совсем не скрылась из поля зрения.

Глава 3

Лето 1946 года. Западная Латвия

Лес вплотную подходил к дороге. Глубокая машинная колея с уже подсохшими комьями грязи на неровном шишковатом гребне поверхности петляла среди деревьев. По ухабам и колдобинам, наполненным мутной дождевой водой, которая никогда не высыхала даже в жаркие дни, на большой скорости мчался «Виллис» с открытым верхом.

За рулем американского военного внедорожника сидел молодой милиционер в звании младшего сержанта. Из-под нахлобученной по самые уши фуражки с красной звездой по бледному от волнения лбу и по вискам ручейками стекал пот. Водитель яростно крутил баранку, не сбрасывая скорости даже на крутых поворотах, когда перед глазами внезапно возникали на дороге залитые грязной водой ямы, куда более глубокие, чем те, которые остались позади. Это говорило о том, что сержант хорошо знает местность.

На пассажирском сиденье лежал ППШ с полным диском, еще один диск лежал рядом. Внимательно следя за дорогой, водитель тем не менее успевал бросать по сторонам настороженные взгляды, отмечая про себя даже самые незначительные изменения в окружающей природе. В одном месте он заметил, как качнулась довольно толстая ветка, хотя ни малейшего ветерка не ощущалось, и тотчас протянул руку к автомату, положил потную ладонь на отполированный приклад. В другом месте на дорогу внезапно выбежал олень, водитель в доли секунды схватил автомат и лишь тогда разглядел лесного красавца, когда ППШ уже находился у него на коленях. «Вот сволочь! — мелькнула нехорошая мысль. — Так недолго и разрыв сердца получить». На место он положил оружие, когда впереди показался полосатый шлагбаум КПП, а возле него молоденький красноармеец с автоматом на груди.

Увидев подъезжавший «Виллис», красноармеец приветливо заулыбался и скорым шагом пошел навстречу, не торопясь открывать поперечную перекладину, примотанную веревкой к столбу в виде огромной рогатки, сделанной каким-то умельцем из сучковатой березы.

— Здорово, Андрис, — сказал он, на ходу закидывая автомат за спину, затем обтер потную ладонь сбоку о гимнастерку и протянул руку. — Курить не найдется?

— Здорово, Ваня, — охотно ответил водитель, проворно выбрался из машины и с чувством пожал широкую, как лопата, ладонь своего русского товарища. — Для тебя всегда найдется.

Андрис полез в карман галифе за кисетом. Это был высокий русоволосый парень с бледными голубыми глазами, которые оставались грустными, даже когда он улыбался. Его глаза в окружении белесых ресниц, некогда пронзительно голубые, выцвели раньше времени от того, что у него на виду фашисты в сорок третьем повесили мать и сестру: перекинули веревку, в которой он носил сено скотине, через балку в сарае и повесили их рядом.

— Кури, Ваня, — сказал он, передавая тому потертый кожаный кисет с завернутыми в него аккуратно вырезанными квадратиками бумаги. — Можешь отсыпать себе, сколько захочешь. Самолета еще нет?

— Пока нет, — мотнул головой часовой, бережно отсыпал самосад в свою ладонь, затем ссыпал небольшую горку прямо в карман широких галифе, отслюнил стопку газетной бумаги, свернул в трубку и тоже спрятал в карман. — Теперь порядок. Как доехал? — в свою очередь поинтересовался он, исподлобья поглядывая на товарища, теперь уже сворачивая небольшую, затяжки на три папиросу для себя. — Лесных братьев не встретил? А то они тут кишат, как муравьи в муравейнике. Того и гляди нападут. От них всего можно ожидать.

— Ничего, Ваня, разберемся и с ними. Дай время.

Андрис грустными глазами взглянул на красноармейца, хотел еще что-то сказать, но тут послышался далекий гул самолета, приближавшийся с нарастающей силой, и вскоре над их головами, ревя моторами, грузно пролетел бомбардировщик Пе-8.

— Легок на помине, — с досадой воскликнул красноармеец, проводив долгим взглядом самолет. Обжигаясь, несколько раз быстро и глубоко затянулся, отбросил крошечный окурок, вдавил его каблуком сапога в сухой суглинок и побежал открывать шлагбаум, запоздало крикнув на ходу: — Спасибо за курево!

Андрис въехал на раскинувшуюся среди леса обширную поляну, густо опутанную по периметру колючей проволокой, с вышками по углам и чашами мощных прожекторов. Во время войны здесь размещался военный аэродром, с него советские бомбардировщики дальнего действия летали бомбить фашистские укрепления на Западном фронте и даже города в самой Германии. Теперь об этом напоминали лишь несколько порожних цистерн, в них раньше хранилось горючее для заправки самолетов. Сейчас же авиационный керосин находился лишь в одной цистерне: его держали на всякий случай, когда редким самолетам, пролетавшим мимо на дальние расстояния, приходилось дозаправляться. Бывший аэродром охраняли три взвода красноармейцев, проживавших в крепких бревенчатых теплых землянках.

Посреди поляны, величественно замерев, стоял только что прибывший бомбардировщик Пе-8, отдыхал после долгого перелета. От нагретых моторов поднимались горячие волны, заметно колебался лиловый воздух, пронзенный янтарными лучами сияющего на небосводе солнца. Это было похоже на мираж, когда можно увидеть на блестящем горячем асфальте несуществующие лужи. Лопасти пропеллеров неподвижно застыли, готовые в любую секунду вновь поднять самолет в необъятные воздушные просторы для выполнения задания командования.

Возле самолета стояли четыре человека: трое были одеты в военную форму, на их фоне выделялся четвертый, беспечно одетый в гражданскую одежду и с непокрытой головой. Его темный чуб трепал низовой ветерок. У ног приезжих на траве стояли два чемодана и небрежно лежал вещмешок.

Несмотря на свой юный возраст — а Андрису только недавно исполнилось девятнадцать, — парню уже довелось повоевать, о чем говорили его воинское звание и потускневшая медаль «За отвагу», краешек которой был отмечен вражеской пулей, когда их полк участвовал в наступлении на Кенигсберг. Поэтому он безошибочно определил в гражданском человеке сотрудника госбезопасности, а еще в одном — коменданта аэродрома украинца капитана Хмару.

Тот что-то с жаром рассказывал вновь прибывшим, как всегда бурно размахивал короткими руками, словно с яростью отбивался от невидимых пчел. Увидев подскакивающий на скрытых в жухлой траве мелких кочках «Виллис», который через луг мчался в их сторону, Хмара указал на него пальцем.

Его собеседники с готовностью повернули головы по направлению зачерствелого, желтого от никотина пальца с обгрызенным ногтем; с любопытством пригляделись к сидевшему за рулем водителю, ловко управлявшему американским внедорожником, о чем-то между собой переговорили и дружно расхохотались, ощеряясь влажными, блестевшими на солнце крепкими зубами.

Что их так развеселило, Андрис не знал. Но, не желая ударить перед приезжими в грязь лицом — все-таки он возил не кого-нибудь, а самого начальника милиции городка Пилтене и его окрестностей майора Эдгарса Лациса, — он с видимым удовольствием вдавил педаль газа до упора. Отчего сам едва не вывалился из кабины, когда за какую-то минуту преодолел расстояние в три сотни метров и круто развернулся, не доезжая до компании военных нескольких шагов. За это время он так успел разогнаться, что при торможении резина на колесах заскользила по траве, как по льду.

— Здравия желаю, — вскинул Андрис узкую кисть, касаясь кончиками пальцев потного виска. — За вами приехал. — Он выскочил из машины, подхватил в обе руки вещи приезжих.

— Гарный хлопчик, — похвалил водителя Хмара, всем своим добродушным видом выказывая особое расположение к гостям, на самом же деле стараясь побыстрее их проводить с вверенной ему территории, пока не произошло чего-нибудь такое, за что потом придется отвечать перед вышестоящим начальством. — Он вас мигом домчит до Пилтене. Шофера искусней нашего Андриса во всем Вентспилском крае не найдется.

Разместив чемоданы и вещмешок позади сидений, для надежности туго перетянув их вожжами, которые он раздобыл месяц назад для хозяйственных нужд у местного жителя, Андрис вновь забрался на место водителя, словно цапля, ловко перекинув ногу через край. Удобно устроив свой автомат между передними сиденьями с таким расчетом, чтобы можно было в любую секунду без помех им воспользоваться, он цепко охватил длинными пальцами баранку и деловито застыл, выжидательно поглядывая на своих пассажиров, которых следовало доставить в целости и сохранности в отдел милиции городка Пилтене.

— Ну, хлопцы, бывайте, — доброжелательно гудел капитан Хмара, суетясь около машины. — Еще увидимся… какие наши годы.

Он по-дружески приобнимал мужчин со спины; похлопывал пухлой ладошкой по влажной от пота гимнастерке, как бы ненавязчиво подталкивал к «Виллису», с украинским гостеприимством помогая им удобно расположиться в тесном пространстве открытой кабины. Орлов как старший по званию и по возрасту занял место впереди, рядом с водителем.

— Любопытный экземплярчик, — весело проговорил он, оглядываясь на коменданта, который, как только убедился, что они уезжают, со вздохом облегчения обтер платком потное щетинистое лицо и сразу же сорвался с места, на бегу распекая какого-то нерадивого, по его мнению, солдатика, возившегося возле сбитого из досок длинного стола, разбирая пулемет: — Шо ты творишь, бисов сын?! Кто же так робит? Это як баба… к нему с ласкою треба, дурила стоеросовая!

Журавлев с Еременко одновременно повернули головы в ту сторону, но Андрис в это время резко газанул, и они откинулись назад. Чувствуя, как под жестким сиденьем на большой скорости трясутся рессоры на неровной поверхности вдоль и поперек изъезженного колесной и гусеничной техникой обширного луга, подбрасывая вверх их тела, ставшие вдруг легкими, словно уже им не принадлежавшими, Илья с Анатолием невольно ухватились руками за металлическую обшивку бортов.

— А ты, парень, смотрю, и вправду мастер вождения, — с уважением произнес Еременко, звучно клацнув зубами, когда водитель внезапно наехал на высокую кочку, незаметную в густой траве.

— Вы не переживайте, товарищ… — Андрис на секунду запнулся.

— Капитан, — подсказал Еременко.

— Товарищ капитан, — договорил Андрис и продолжил рассказывать: — Здесь по-другому нельзя ездить, иначе станем отличной мишенью для лесных бандитов. Поэтому вы уж потерпите немного. А потом и сами привыкнете к такой езде, уже другой и не пожелаете.

— И много у вас здесь предателей? — осведомился Орлов, сбоку взглянув в напряженное лицо водителя, неотрывно смотревшего на дорогу перед собой.

— Хватает, — ответил словоохотливый парень. — Но за советскую власть людей намного больше. Можно сказать, вся страна. А эти… которые лесные, они практически все сынки помещиков да других богатых господ. Нам с ними не по пути.

— А кто твои родители? — спросил Орлов, с интересом приглядываясь к водителю, рассуждавшему очень здраво для его юных лет, хотя и не успевшему пожить при новой власти: в сороковом Латвия стала Союзной республикой, а в сорок первом пришли фашисты.

Андрис не успел ответить, так как в эту минуту они подъехали к КПП. Знакомый красноармеец торопливо приподнял шлагбаум, пропуская «Виллис», а сам замер по стойке смирно, отдавая честь офицерам, которые оттого, что не были ему знакомы, казались еще более значимыми персонами. Проезжая мимо, Андрис по-свойски кивнул ему. Провожая машину с важными гостями одними глазами, расторопный Иван все же улучил момент, когда офицеры на секунду отвлеклись, и в ответ дружески подмигнул своему приятелю.

«Виллис», как только оказался за территорией аэродрома, вновь набрал скорость. Машину бросало из стороны в сторону, грубая резина с выпуклыми протекторами, наезжая на высокие выступы колеи, противно скреблась по краю, и передние колеса вновь возвращались в глубокую неровную колею. Внедорожник, подпрыгивая на колдобинах, проезжал, и позади с шорохом осыпалась подсохшая глина, перемешанная с вязкой грязью. Зеленые мухи, распуганные натужным ревом двигателя и брызгами, стремительно разлетавшимися в разные стороны, чуть погодя снова слетались к вонючей, затянутой тиной воде с плавающими на поверхности хвоей и листьями, со злобным жужжанием начинали ползать по влажной земле, быстро-быстро потирая от удовольствия лапки.

— Мои родители, товарищ майор, люди были мирные… самые обычные крестьяне, — продолжил прерванный разговор Андрис. — В июле сорокового года они поддержали новое правительство во главе с Августом Кирхенштейном в Народном Сейме за то, чтобы наша Латвия на равных вошла в Советский Союз. За это они при немцах и поплатились — матушку и сестрицу повесили в сарае на перекладине, а отец на фронте в сорок втором погиб, защищая новую Латышскую республику. Поэтому у меня к нашим латышам-предателям свой… особый счет. Фашистов мы разбили, расправимся и с этими гадами.

— В этом ты можешь, парень, не сомневаться, — заверил водителя Орлов. — Для того мы сюда и приехали…

Выслушав столь простенькое и бесхитростное объяснение, Клим и сам заметно расчувствовался. Только у него, в отличие от Андриса, потемневшие глаза не стали влажными от выступивших слез, а наоборот, стали до невозможности сухими и жесткими, и так пугающе глубоко запали в этот миг в провалы глазниц, что можно было не сомневаться: Орлов исполнит свое обещание при любом раскладе. Даже если ему придется отдать свою жизнь за латышский народ, который уже стал для него братским.

— Мы с тобой, парень, еще выпьем на могиле этих ублюдков, — хрипло проговорил Орлов, в волнении помял пальцами острый кадык и, как видно, стесняясь своих высокопарных слов, уже тише произнес: — Советскому человеку все посильно. Верь мне.

Не отрывая рук от баранки, Андрис неловко вытер скатившуюся по щеке слезу о свое плечо, его пухлые, по-юношески ярко-алые губы тронула благодарная улыбка.

— Спасибо, товарищ майор.

В этот момент не только повеселевшему Орлову, но и Журавлеву с Еременко показалось, что мотор у машины зазвучал ровно, без прежнего надрыва, как будто певец после разухабистой скверной песни вдруг запел мелодичную песнь на спокойную умиротворяющую музыку.

Так оно на самом деле и было, потому что Андрис сбавил обороты, чтобы непривычных к подобной езде хороших людей не так быстро утомила тяжелая дорога, не забыв, однако, предупредить, чтобы они глядели в оба. Его голос при этом звучал настолько серьезно, зловеще и тревожно, что исключало с его стороны всякие неуместные в эти минуты шутки. И сразу окружавший их лес стал казаться полным опасностей, как будто весь он кишел вурдалаками и не менее хищными озверевшими от войны людьми. Журавлев незаметно для товарищей на всякий случай расстегнул кобуру и положил влажную ладонь на рукоятку пистолета.

Перед его глазами глухой стеной стоял старый смешанный лес с густым непроходимым подлеском: высились ровные, как свечи, сосны; кряжистые дубы, раскинувшие свои руки-сучья; могучие вязы толщиной в два обхвата с нависшими пушистыми кронами над дикими яблонями и грушами; прижимавшиеся друг к дружке трепетные осины; тополя; кое-где видневшиеся среди редких ясеней березы, похожие в своем белом одеянии на стройные фигурки радостных невест, празднично одетых в фату. Сквозь беспорядочное нагромождение ветвей вниз точило пыльные лучи горячее солнце, мелькавшее за деревьями расплавленным шаром.

Все это проносилось чередой перед взором Журавлева со скапливающимися капельками пота в морщинистых прищуренных уголках глаз, а вот то, что творилось за зеленой стеной лесной кромки, при всем желании он видеть не мог.

А там, скрываясь в чаще, у самой дороги стояли двое вооруженных автоматами шмайсер мужчин, которые внимательно наблюдали через ажурные просветы в листьях за движением «Виллиса», выехавшего из-за поворота. Судя по потрепанной немецкой военной одежде с потускневшими от времени петлицами с буквами СС, которую, по всему видно, не первый год носили затаившиеся в лесу люди, это были коллаборационисты, некогда служившие в 19-й добровольческой пехотной дивизии.

По мере того, как машина приближалась, переваливаясь с боку на бок, время от времени подскакивая молодым козликом на дорожных ухабах, хоть Андрис и старался аккуратно проехать в тех местах со стоячей водой, которые не вызывали у него особого доверия, у одного из мужчин стали заметно сдавать нервы. Он то и дело в волнении переступал ногами, обутыми в пыльные сапоги с вымазанными жирной глиной подошвами. За какую-то минуту этот неуравновешенный человек вытоптал подкованными каблуками ямку. Затем он медлительным движением чуть подрагивающих от перевозбуждения рук, обросших мелкими белесыми волосками, приподнял висевший на груди автомат; потертым стволом деловито раздвинул ветки, загораживающие ему обзор для прицельной стрельбы. С нетерпением поджидая, когда машина приблизится настолько, что можно уверенно попасть в живую мишень, бандит взял на мушку голову офицера в звании майора в синей фуражке с малиновым околышем.

До места засады «Виллису» оставалось проехать метров тридцать, как вдруг «американец» угодил в вязкий влажный песок. Колеса завертелись со стремительной скоростью, но сама машина уже не двигалась так уверенно вперед, а, дрожа всем корпусом, с мучительной натугой ползла. Тогда этот человек с торжествующей злой ухмылкой снял с ремня гранату с длинной рукояткой, уперся носком сапога в выбитую им же ямку, готовясь метнуть смертоносную начинку в металлической оболочке в машину с советскими офицерами.

— Клавс, — тотчас приглушенным шепотом к нему обратился на латышском языке приятель, испуганно схватив его за руку, — ты с ума спятил? Улдис Культя нам такого самовольства ни за что не простит. Самих расстреляет как бешеных псов.

Клавс застыл, держа руку с гранатой на замахе, злобно сверля холодными колючими глазами осмелившегося ему перечить приятеля. Нервно дергая правой сухой щекой, обросшей щетиной, он угрожающе выговорил, шевельнув тонкими бледными губами со щеточкой аккуратных белесых усиков над верхней:

— Гинт, он нам только спасибо скажет.

— Ты что, не знаешь, Улдиса Культю? — спросил тот, которого звали Гинт.

Это был маленького роста мужичок, с острым, как у лисы, носом, которым он поминутно шмыгал, втягивая зеленую соплю, как видно, не находя времени, чтобы выбить ноздрю, забитую клейкой слизью.

— Помнишь, как он застрелил Юргиса, осмелившегося его ослушаться? А ведь тогда покойный был прав, и то…

Он снизу глядел в хмурое лицо высокого, дожидаясь от него положительного ответа. Но тот молчал, продолжая злобно вращать белками глаз, но уже не с такой полыхавшей в его взгляде ненавистью, чтобы с безрассудством пойти против воли своего командира. И тогда Гинт, горячась, напомнил ему о том, для чего они сюда пришли, стараясь, чтобы его слова прозвучали весомо.

— Клавс, — сказал он и с силой сжал короткими пальцами кисть его слегка подрагивающей от волнения руки, — если мы не выполним задания, считай, что мы трупы. Улдис Культя послал нас взорвать на аэродроме цистерну с керосином, чтобы самолеты не могли дозаправляться… А это намного важнее, чем эти офицеры. До них мы тоже доберемся. Немного попозже, — добавил Гинт и, чуть помолчав, вкрадчиво поинтересовался: — Или, думаешь, наш полковник Культя ошибается? Это надо для нашей родины.

Часто вздымая грудь, раздувая ноздри, Клавс глухо переспросил, сипло дыша теплым воздухом приятелю в лицо:

— Говоришь, на благо нашей многострадальной родины?

Гинт кивнул, мягко высвобождая из его руки гранату.

Клавс перевел свой прищуренный взгляд на машину, которая к этому времени сумела как-то выбраться из сыпучего, засасывающего колеса песка и уже стала понемногу отдаляться. Но еще не настолько успела отъехать, чтобы при желании нельзя было если и не добросить до нее гранату, то из автомата прицельно стрелять было очень даже можно.

Проскрипев зубами, бандит раздраженно вырвал руку с гранатой из цепких пальцев приятеля и, что-то бурча себе под нос, смиряясь со сложившейся ситуацией, опять нацепил гранату на ремень. Затем закинул автомат за спину и двинулся широким шагом в сторону аэродрома, раздвигая перед собой густые кусты орешника и широкие листья высокого папоротника.

— Пошли, — уже на ходу сурово произнес он.

Вскоре двое скрылись в лесу. О том, что здесь только что были люди, говорило лишь легкое покачивание веток.

Глава 4

Впереди показался старый деревянный мост через реку Венту. Уже можно было разглядеть на другом берегу окраинные домики городка Пилтене, когда позади неожиданно прогремел приглушенный расстоянием мощный взрыв.

Сидевшие в машине пассажиры разом повернулись на его звук: за зубчатой, похожей на гребень неровной каемкой оставленного ими полчаса назад далекого леса к небу поднимался столб черного дыма. Издали он выглядел как смерч, медленно втягиваясь в пушистые, как вата, белые облака, неподвижно застывшие на потускневшем от жары бледно-синем небосводе.

— Стой! — крикнул Орлов и первым выскочил из машины.

Торопливо поднявшись на пригорок на цветущем лугу, он стал вглядываться в ту сторону, где раздался взрыв, по-гусиному вытягивая шею, как будто мог что-то разглядеть за скрытым от его глаз лесным массивом.

Журавлев с Еременко каждый со своей стороны сиганули прямо через борт. Стоя у машины, они наблюдали, как на их глазах облака постепенно напитывались дымом и буквально через несколько минут приобрели пепельный цвет, а еще через минуту стали черными.

— Бандиты цистерну с керосином взорвали, — определил Андрис, тоже выйдя из машины.

И тотчас до их слуха донесся тихий частый стук, как будто баловались хулиганистые мальчишки, проводя палками по частоколу в ограде: это строчил ручной пулемет. Потом донеслись еще несколько коротких очередей из автомата, и все стихло.

— И часто такое бывает у вас? — спросил Еременко у водителя.

— С переменным успехом, — меланхолично ответил Андрис, привычный к налету лесных людей. — То в одном месте устроят диверсию, то в другом.

— Разберемся, — буркнул Орлов, возвращаясь к машине; окинул всех хмурым взглядом и уверенно произнес: — Думаю, капитан Хмара со своими людьми там и без нас управится.

— Ему не привыкать, — согласился Андрис. — В прошлый раз при налете его парни человек пять бандитов положили.

Журавлев удовлетворенно мотнул головой.

— Молодцы!

В эту минуту никто из них даже не подозревал, что упомянутый ими капитан Хмара геройски погиб, отражая нападение диверсантов. Все произошло настолько стремительно, что охранявшие аэродром солдаты ничего толком так и не поняли.

Добродушный украинец Хмара возвращался от стола, где наглядно продемонстрировал молоденькому солдату, как надобно обращаться с пулеметом, и вдруг заметил острым взглядом, что возле колючей проволоки колышутся высокие метелки пырея, что было очень похоже на то, что там кто-то прячется. Он поспешно направился к подозрительному месту, не сводя с него глаз. Внезапно разглядев серый китель — такие носили практически все служившие у фашистов коллаборационисты, — капитан заполошным голосом закричал: «Взвод, в ружье!» — и побежал туда, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Он успел выстрелить пару раз, ранив в плечо одного из налетчиков, который мигом скрылся в лесу, но второй к этому времени, оказывается, уже заложил взрывчатку в основание цистерны.

Прогремевший взрыв разорвал огромную металлическую емкость на острые осколки, один из которых и срезал, словно лезвием, шею коменданта. Голова с распахнутыми от удивления глазами, разбрызгивая горячую кровь, мячиком покатилась по траве. Туловище, лишенное головы, сделало по инерции еще несколько шагов и упало ничком, сжимая в руке пистолет; кровь с бульканьем хлынула из мясистой с рваными краями шеи.

Пока солдаты, поднятые по тревоге, прибежали, было все кончено. Второе отделение, пустившееся в погоню за диверсантами по горячим следам, вернулось ни с чем, налетчики как будто испарились…

Не знали, садясь в «Виллис», офицеры и о том, что они сами час назад едва не стали случайными жертвами этих же диверсантов, находясь от них буквально в нескольких шагах. Конечно, неизвестно, как бы закончился скоротечный бой, напади неожиданно на них в тот момент бандиты из засады, но в том, что кто-то из военных во время перестрелки погиб бы, сомнений не вызывало.

— Поехали, — распорядился Орлов.

Он еще раз оглянулся на темную, будто грозовую, тучу, нависшую над лесом, и с унылым видом, словно предчувствуя, что там не все так удачно могло сложиться, как только что говорил Андрис, занял прежнее место. Хотел было еще что-то добавить, но, подумав, он только молча махнул рукой и поморщился.

— Да не переживайте вы так, товарищ майор, — приободрил Орлова водитель, видя, что тот пребывает в угнетенном состоянии. — Там еще три цистерны остались, наполнят их по-новому керосином, и все дела.

Немного погодя «Виллис» аккуратно въехал на мост, в воду с шорохом посыпался через щели неплотно подогнанных досок мелкий мусор, набирающийся от каждодневно проезжающего через мост транспорта.

В распаренное лицо Журавлеву повеяло свежим ветерком. Он снял фуражку и с удовольствием подставил ветру лицо, чувствуя исходящую от реки легкую прохладу. Положив фуражку на колени, стал сверху обозревать блестевшую на солнце водную поверхность.

На тихой воде плавали широкие зеленые листья, среди которых желтым огнем горели тугие бутоны влажных кувшинок, ярко, как первый молодой снег, белели изящные лилии, летали, треща слюдяными крыльями, синие и зеленые пучеглазые стрекозы. Время от времени то в одном месте, то в другом на воде расходились круги от больших рыб, темные спины которых были видны даже с высокого моста.

— Неплохо сейчас ушицы бы хлебануть, — ни к кому конкретно не обращаясь, мечтательно произнес Илья. — Даже и не помню, когда последний раз ее ел.

Еременко покосился на него, но ничего не сказал, лишь загадочно улыбнулся.

— Товарищ старший лейтенант, если свободное время позволит и разрешит мое начальство, я вас обязательно свожу на рыбалку, — пообещал, снисходительно улыбаясь, Андрис. — У нас здесь такие места имеются, где рыба сама в котел прыгает.

Когда съезжали с моста, в густых кустах ракит, длинной цепочкой тянувшихся вдоль невысокого песчаного берега, вдруг громко прокричала какая-то птица и тотчас смолкла, словно сама испугалась своего пронзительного голоса.

— Горлинка! — радостно выпалил Илья, угадав невидимую птицу по голосу, будто встретил за столько километров от России своего старого знакомого.

— Точно! — подтвердил его слова Орлов и, к удивлению присутствующих, ловко изобразил своим голосом ее крик, да так похоже, что птица сейчас же отозвалась. — Мы так на фронте в разведке между собой переговаривались, — пояснил Клим и, вольно откинувшись на спинку, от души захохотал. — А ведь все недавно было, а как будто в другом веке, — помолчав, сказал он уже серьезным тоном, должно быть, вспомнив своих погибших однополчан. — Да-а…

В окружающей природе сейчас ничто не говорило о том, что недавно завершилась война; разве несколько глубоких воронок от авиационных бомб и подбитый немецкий танк посреди ржаного поля с озимыми посевами начинавших набирать силу упругих колосьев.

— А вот и наш Пилтене! — радостно воскликнул Андрис, подъезжая к околице, искоса поглядывая на Орлова, пытаясь угадать, какое впечатление произвел на него городок. Видя невозмутимость, с которой продолжал сидеть русский, парень все же не утерпел, чтобы не поинтересоваться, как обычно интересуются люди, которые давно живут в какой-либо местности, и жизнь здесь им доставляет огромное удовольствие: — Правда, красивый?

Глядя на кривые узкие улочки предместья, которые вели вглубь крошечного городка, теряясь за двухэтажными и одноэтажными домами, в большинстве своем крытыми тесовыми крышами, трудно было согласиться с парнем. Поселение и на город-то не было похоже, скорее, на большое село с видневшимся — должно быть, в центре, где располагалась базарная площадь, — высоким костелом, выстроенным из красного кирпича и увенчанным на остром шпиле кованым железным четырехконечным католическим крестом. Да и запах здесь стоял соответствующий, больше привычный сельскому укладу жизни, когда едва ли не каждый крестьянин держит в своем хозяйстве корову, козу и мелкую живность, а во дворе находится нужник и помойка.

Илья невольно втянул ноздрями горячий воздух, пропитанный удушливыми запахами конской мочи, человеческих испражнений и еще чего-то неуловимо знакомого, отдаленно напоминавшего запах горячих домашних лепешек, которые до войны мать изредка пекла в русской печи. Это тронуло деревенского парня до глубины души, и непроизвольная улыбка обозначилась в уголках его обветренных губ, выдав то возвышенное состояние, в котором он сейчас пребывал.

Но уже через минуту им овладело новое чувство, когда «Виллис», гремя рессорами, поехал по булыжной мостовой и он увидел, с каким вниманием машину с военными провожали глазами жители. Одни смотрели на них с большой надеждой, другие с долей сомнения, а были и такие, у которых во взгляде сквозила откровенная ненависть, неудачно притушенная безразличием. Но у всех у них в глазах была заметна настороженность: не получится ли так, что Советы опять уйдут, бросив на произвол судьбы латышский народ, как это было уже в сорок первом году, когда в их страну пришли немцы, а эти сразу удрали, несмотря на то, что в сороковом году обещали нации райскую жизнь; они поверили и проголосовали за вступление Латышской республики в Советский Союз.

«Теперь будет все по-другому… И возврата к прежней старорежимной жизни уже точно не будет, — подумал Илья, с любопытством разглядывая проплывающие перед ним разнотипные лица людей, среди которых ему с друзьями придется долгое время находиться. — Пока лесных недругов не уничтожим, доверять никому нельзя».

Чем ближе они подъезжали к центру, тем улицы становились шире, просторнее, и в двухэтажных домах, крытых коричневой черепицей, на металлических балкончиках были видны стоявшие в глиняных горшках цветы, а снизу, около фундамента, где тянулась узкая полоска унавоженного чернозема, росли какие-то вьющиеся растения, густо усыпанные мелкими цветочками: розовыми, голубыми, белыми, лиловыми. Своими тонкими и гибкими, словно змеи, стеблями они красиво оплетали стены с отвалившейся штукатуркой, доползали до балконов и окон с распахнутыми ставнями, обрамляли проемы цветочными венками.

— Красиво у вас тут, — запоздало ответил Илья, и не потому, что не хотел разочаровать Андриса, а и вправду вдруг проникнувшись непривычной для него красотой латышского городка. — Прямо как за границей.

— А я что говорил! — обрадованно воскликнул Андрис и, не в силах перебороть чувство благодарности, быстро обернулся к Журавлеву, на миг потеряв бдительность.

— Дурила! — тотчас выкрикнул Орлов, стремительно вцепился левой рукой в баранку и умело разминулся с отощавшей лошадкой, уныло тянувшей за собой громыхающую по мостовой телегу с металлическими ободьями на деревянных колесах, груженую парой охапок сочного клевера.

— Тпру, — ошалело заорал перепуганный мужик, одетый в грязную ковбойку и холщовые портки, в соломенной шляпе на косматой голове.

По всему видно, разморенный полуденной жарой пожилой ездок нечаянно заснул и едва не поплатился за свою беспечность жизнью. Он туго натянул левой рукой вожжи, и лошадка, должно быть, перепуганная не менее своего хозяина, резко забрала в сторону, едва не сломав оглоблю.

— Виноват, товарищ майор, — поспешно сказал Андрис, двумя руками крепко вцепившись в руль, выпучив от усердия глаза. На его бледных скулах заиграли желваки, впалые щеки покрыл легкий румянец. — Этого больше не повторится.

Илья из любопытства оглянулся. Лошадь все так же продолжала идти, уныло свесив голову. Прядая ушами, она время от времени отгоняла хвостом оводов и тучи мух, которые так и норовили сесть на ее отощавшие бока, покрытые подсохшим навозом. Мужик, который чуть не устроил столкновение на дороге, опять клевал носом, дремля, уронив руки с вожжами на свои колени.

«Наш мужик почем зря обматерил бы шофера, даже если бы и сам был виновен, а этот смолчал, — с состраданием подумал Илья. — Должно быть, боятся нас. Или до того здесь задурен народ своими прежними господами, что уже и веру в справедливость потерял».

Андрис пересек базарную площадь. Несколько человек, расположившись напротив костела, что-то продавали прямо с земли, подстелив под свой товар старые пожелтевшие газеты. Чем именно здесь могли торговать, когда производство в стране еще не начало работать в полную силу, Журавлев разглядеть не успел, потому что «Виллис» в эту минуту остановился возле двухэтажного здания старинной постройки с вытянутыми, как бойницы, зарешеченными окнами.

Над входом едва шевелился на слабом ветру красный флаг с золотым тиснением звезды, серпа и молота. Приткнувшись к тротуару, стояли два мотоцикла с люльками. Тот, который находился около порога, был вооружен крупнокалиберным танковым пулеметом, прикрепленным сошками к металлической поверхности — сваренному вручную квадратному коробу коляски.

— Раньше здесь располагалась городская самоуправа, — пояснил Андрис голосом, в котором отчетливо слышались виноватые нотки за произошедшее на дороге. — А сейчас находится наш отдел милиции.

Дежурный милиционер почтенных лет стоял, прислонившись худым задом в обвислых галифе к сиденью мотоцикла и вытянув скрещенные в голенях ноги в пыльных сапогах, сложив руки на груди, сладко посапывал, прикрыв глаза от солнца козырьком фуражки. Взглянув из-под козырька на приехавших офицеров, он торопливо вытянулся и отдал честь.

— Здравия желаю!

Распекать его за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей Орлов не стал, чтобы с самого начала не портить отношения с местными сотрудниками милиции. Он вялым движением руки отдал честь и молча прошел мимо. Следом внутрь здания вошли Журавлев и Еременко, а Андрис остался у машины, с деловым видом пиная скаты и осматривая машину на предмет ее исправности, в душе все еще переживая за свою оплошность перед чужими людьми, которые могут подумать, что водитель из него никудышный, как, наверное, и милиционер. Надо было как-то реабилитироваться в глазах офицеров.

Кабинет начальника милиции майора Эдгарса Лациса находился на втором этаже. К двери была прикреплена соответствующая табличка, что само по себе уже говорило о том, что здесь трудится человек ответственный. Что, естественно, подразумевало и наличие ответственности у его подчиненных. От таблички за десять шагов пахло свежей краской.

— Новенькая, — ухмыльнулся Орлов и щелкнул по табличке ногтем. — Перед нашим приездом постарался. Уважаю. Значит, работа пойдет в нужном направлении, раз нас уже побаиваются. Прямо как елей на душу.

— Входите, — тотчас на стук отозвался из-за двери мужской голос, в котором слышались тревожные нотки. — Не заперто.

Орлов вскинул брови, сильно удивленный столь острым слухом у начальника, бросил быстрый взгляд на товарищей и с какой-то отчаянной решимостью, как будто прыгал с обрыва в омут, распахнул дверь в кабинет.

— Здравия желаю, — от порога заговорил он в свойственной ему раскрепощенной манере. — Не ждали, а мы прибыли.

Сидевший за столом человек в милицейской форме с погонами майора не спеша поднялся. Он был довольно высокого роста, с длинными руками, имел неожиданно худое, изможденное лицо с ввалившимися бледными щеками, свойственное недоедающему жителю какого-нибудь блокадного города. Аккуратные усики и козлиная бородка острым клинышком, выпирающая вперед, придавали майору вид довольно воинственный, несмотря на его заметную сутулость. Не сводя с вошедших голубых усталых, окруженных мелкими морщинками глаз за очками в металлической оправе, он с нескрываемым любопытством изучал стоявших перед ним незнакомых людей, переводя немигающий взгляд с одного на другого.

— Почему же не ждали, — наконец проговорил он, непривычно растягивая слова, — как раз очень даже ждали… К тому же с распростертыми руками.

Шутку этот сорокалетний человек принял достойно: вышел из-за стола, раскинул руки в стороны, как бы желая всех обнять, и с вымученной улыбкой пошел навстречу. Поочередно пожав всем влажные от духоты ладони, при этом дружески похлопывая другой рукой сверху по крепкому рукопожатию, он доброжелательно предложил:

— Ну, проходите, располагайтесь. Сейчас я введу вас в курс дела. Чаю желаете?

— Потом, — резко отказался Орлов, чувствовать себя у кого-нибудь в гостях ему было невыносимо. — Все потом. Вначале дела… — Он широким шагом пересек кабинет и присел на один из стульев, которые стояли по обе стороны от узкого стола, прислоненного торцом к обширному дубовому столу начальника, крытому зеленым сукном, с массивной настольной лампой под зеленым абажуром и красным советским флажком посредине. — Рассказывайте.

Журавлев с Еременко разместились с противоположной стороны; по-ребячьи навалившись грудью на стол, приготовились внимательно слушать, следя глазами за действиями начальника милиции. Тот с минуту постоял в задумчивости посреди кабинета, от волнения трогая пальцами острый кадык, потом мотнул головой и, быстро вернувшись к столу, занял свое место.

— О том, для чего вы здесь находитесь, повторяться не буду, — сразу отмел все лишние разговоры Эдгарс Лацис, давая понять вновь прибывшим, что на сегодняшний день имеются дела и поважнее, связанные с конкретными преступлениями на вверенной ему территории. — На прошлой неделе коллаборационисты на хуторе Талаевиеши убили старого Мангулиса, изнасиловали его дочь, девятнадцатилетнюю Стасю, сам хутор сожгли. Девушка не вынесла такого позора и в риге попыталась покончить с собой. Проткнула косой себе грудь, но в сердце не попала, помешала серебряная иконка на гайтане… Жива осталась, но потеряла много крови, сейчас находится на лечении в больнице. Доктор Брокс сказал, что жить будет, но мышца, отвечающая за-а… перемещение шеи, сильно задета, и теперь девушка так и останется на всю жизнь… кривошеей. Одним словом, поворачиваться, как раньше, шея уже точно не будет. И если бы не их сосед, товарищ Мангулиса пожилой Эхманс с хутора Тобзин, который случайно проезжал мимо, Стася давно бы встретилась с отцом на небесах.

Но это только то, что произошло буквально на днях… Так сказать, нам видна лишь поверхность айсберга, основная масса которого находится в глубине ледяной воды, — заговорил вдруг непонятными аллегориями, как видно, сильно начитанный начальник милиции. — А там и убийство продавца хозмага, и опять-таки изнасилование юной школьницы, и налет на кассу, и убийство с особой жестокостью директора пищекомбината, и поджог школы… Много чего нам предстоит расследовать… А уж о том, чтобы с вашей помощью создать новый уголовный розыск и наладить его работу, даже говорить не буду… У меня всего сотрудников двенадцать человек. Как у Иисуса Христа было двенадцать апостолов, — немного помолчав, сказал он с кривой усмешкой. — Ну так что, чаю хотите?

— Уголовные дела? — осторожно спросил Еременко, в душе опасаясь, что кроме этих слов да пары листов с протоколами осмотра мест преступления ждать им ничего больше не приходится, раз местная милиция не справляется со своими законными обязанностями, когда в округе орудуют банды с таким размахом.

— О-о, этого добра хватает, — горделиво ответил Эдгарс Лацис, повернулся всем корпусом влево и со значительным видом постучал узкой ладонью сбоку по высокому зеленому сейфу, скрытому тюлевой занавеской. — И даже… пополняется… с каждым прожитым днем.

По глухому звуку металла опытные оперативники тотчас на слух определили надежность и наполненность массивного сейфа и, не сдержавшись, все разом удивленно присвистнули.

Внезапно на столе резко затрезвонил телефон. Его оглушающе пронзительный звонок был настолько чудовищен по тональности, что непривычные к такому звуку оперативники от неожиданности вздрогнули.

— Твою мать, — вполголоса буркнул Орлов, становясь румяным от стыда.

Еременко покосился на него, но промолчал, стараясь сдержать улыбку, невольно вызванную его растерянным видом.

Лацис неторопливым движением протянул руку, плотно приложил эбонитовую трубку к уху. Хмуро поглядывая поверх очков на сидевших за столом новых сотрудников, он терпеливо выслушал неразборчивый из-за помех на линии женский потерянный голос, доносившийся с того конца провода, то и дело переходящий на душераздирающий крик.

— Я понял, — спокойно ответил он, катая по-над скулами тугие комки желваков. — Сейчас приедем.

Лацис положил трубку на телефонный аппарат, резко поднялся. Привычным движением зачесал растопыренными пальцами светлые волосы на голове, надел фуражку.

— На улице Мурниеку, двадцать один, убийство с особой жестокостью, — ответил он на вопросительные взгляды коллег. — Поехали. Сейчас сами увидите, что у нас творится.

Они торопливо спустились вниз. Лацис занял место рядом с водителем, Журавлев с Еременко расположились на заднем сиденье.

— Недолго музыка играла, — вполголоса проговорил Орлов, устраиваясь на багажнике, свесив ноги в пыльных сапогах сбоку «Виллиса», — недолго фраер танцевал.

На этот раз Андрис превзошел себя; он так мчался по узким улочкам, запруженным людьми, что мотоциклы с другими милиционерами безнадежно отстали и приехали, когда они уже были на месте.

Возле дома, огороженного метровой высоты оградой, с цветущими в палисаднике подсолнухами и флоксами толпились люди, по всему видно, соседи. При виде подъехавшей машины с милиционерами они стали поспешно расходиться, и вскоре против дома, где произошло убийство, остались только двое: старик в потертых холщовых портах и в длинной до колен рубахе, подпоясанной витой веревкой, да, очевидно, его жена, такая же древняя старуха в замызганном платье и в деревянных башмаках. Прижимая к ссохшимся бесцветным губам кончик облезлого платка, она скорбными глазами, опутанными коричневыми морщинами, испуганно глядела куда-то через сад с раскидистыми яблонями, усыпанными ранними, но еще недоспелыми, едва начавшими краснеть яблоками.

Пока Лацис, Журавлев и Еременко неловко выбирались из машины, Орлов спрыгнул с багажника и быстро подошел к этим людям.

— Чего тут у вас стряслось? — спросил он по-свойски, видя, что они и без того до смерти напуганы.

Все так же продолжая прижимать кончик платка ко рту, старуха чуть слышно пробормотала: «Там… господин Юдиньш… наш учитель», — и указала заскорузлым пальцем вглубь палисадника.

Орлов вошел в калитку, миновал сад и увидел на двухстворчатых воротах, умело разрисованных масляными красками разными цветочками, распятого человека, одетого в исподнее: рубаху и кальсоны. Из пробитых крупными коваными гвоздями отверстий на руках и ногах, а также из разрезанной ножом груди капала кровь, которая образовала на земле под трупом приличную лужицу.

В ногах у распятого человека на коленях стояла простоволосая женщина и горячим шепотом, обескровленными губами истово молилась, глядя снизу вверх на разбитое окровавленное лицо мужчины немигающими полусумасшедшими глазами.

Орлов, пораженный увиденным, не сразу расслышал, как подошедший сзади Эдгарс Лацис негромко сказал:

— Вот что у нас вытворяют нелюди, предатели трудового народа Латвии. Убили… чтобы все видели… чтобы неповадно было другим сотрудничать с нами… А он ведь так ждал, когда начнется новый учебный год… Не дождался.

Лацис с тяжелым вздохом снял фуражку, за ним тоже обнажили головы Еременко и Журавлев. Чуть погодя снял фуражку и Орлов, зло покусывая губы, которые отчего-то стали пепельного цвета, а во рту появилась невыносимая горечь.

Глава 5

С тех пор как латышские националистические банды стали безраздельными хозяевами лесов, миролюбивые граждане старались без особой необходимости в них не появляться. Былые походы в леса за ягодами или грибами стали настолько опасными, что люди даже отказывались ехать за сухим хворостом для печей, который являлся для них насущной потребностью. А если кому доводилось в каком-либо месте случайно встретиться с вооруженным бандитом, такой человек, понимая всю ответственность, которая лежала теперь не только на нем, но и на всей его семье, крепко держал язык за зубами, боясь расправы оголтелых борцов с советской властью, не жалевших и собственных земляков.

Красная армия, милиция, органы госбезопасности периодически устраивали на распоясавшихся недобитых коллаборационистов облавы, но все было безрезультатно. Изворотливые, жестокие, безжалостные не только к чужим, но и друг к другу лесные братья тотчас прятались в схроны и в другие скрытые от людских глаз места, расположенные в самых неожиданных частях обширного лесного массива.

Затаившись как мыши в своих норах, которые иногда выглядели как добротные подземные дома, националисты пережидали опасность и вновь принимались за свои преступные дела до следующего рейда силовых структур законной власти.

В лесу стояла какая-то нехорошая, напряженная тишина, какая бывает в непролазной глуши, в которой заблудившемуся человеку ничего не стоит встретиться нос к носу с хищным зверем. Солнечный свет сюда не проникал сквозь спутанные кроны высоких деревьев. В прохладной густой тени терпко пахло грибными спорами, прелой трухой упавших от старости гнилых стволов потемневших от времени берез, влажными листьями папоротников, бурно разросшихся в овраге, по дну которого, негромко журча, протекал ручеек с прозрачной водой.

В вышине, где на ветру качались макушки могучих сосен, разноголосо пели птицы, с ветки на ветки, звучно цокая, скакали рыжие белки.

Ветки густого орешника раздвинулись, и на край оврага из чащи один за другим вышли трое мужчин. Двое были одеты в выгоревшую на солнце, уже успевшую слегка порыжеть немецкую форму с небрежно засученными рукавами. За плечами у военных болтались также немецкие автоматы шмайсер. И хотя их щеки были заросшими щетиной и выглядели мужчины сурово, можно было с уверенностью сказать, что им не было еще и тридцати лет.

Третий человек выглядел сугубо гражданским: на нем был тесный, застегнутый на все пуговицы серый пиджак с довольно короткими рукавами, из которых виднелись потертые обшлага светлой рубашки, черные широкие брюки, не доходившие до щиколоток, грубые пыльные ботинки и серая, изрядно помятая шляпа с обвислыми полями.

Мужчина был явно старше своих спутников лет на двадцать. В бледных руках с костлявыми пальцами, выглядывающими из-под обшлагов, он бережно держал саквояж.

По тому, как мужчина часто и отрывисто дышал, приподнимая узкие плечи, было понятно, что путь он проделал тяжелый и неблизкий, так же как и остальные.

Парень, вышедший из леса первым, усталым движением стянул с головы выцветшую фуражку, изнанкой тщательно вытер потное лицо. Скаля желтые прокуренные зубы, со злым выражением на угрюмом лице резко нахлобучил фуражку по самые брови и стал осторожно спускаться вниз по пологому склону. Иногда его ноги, обутые в сапоги с подсохшей коркой грязи на голенищах, скользили по влажному бугристому склону с торчавшими на его поверхности коричневыми корнями.

Следом, стараясь держать равновесие, то и дело взмахивая свободной рукой, как видно, опасаясь за содержимое своего саквояжа, аккуратно съехал на полустертых гладких каблуках по склону гражданский. Третий стремительно сбежал вниз, откидывая туловище назад.

Первый парень, перепрыгнув ручей и клонясь вперед, стал ловко подниматься по склону теперь уже наверх. За ним, цепляясь рукой за грязные корни, упираясь носками ботинок в стену, принялся неловко карабкаться гражданский, бережно придерживая под мышкой саквояж. Третий на ходу зачерпнул в пригоршню воды и двумя глотками с жадностью ее проглотил. Вода была настолько ледяная, что он болезненно сморщил лицо, поспешно охватил смуглой ладонью щеки и пошевелил челюстью, стараясь унять ломоту в зубах. Потом все так же на ходу нагнулся, опять зачерпнул воды и вылил ее за воротник, с удовольствием провел мокрой ладонью по потному лицу. Распаренную кожу на спине под френчем приятно ожгло холодом, что придало военному сил, и он на едином дыхании поднялся наверх.

— Стоять! — неожиданно приказал им строгий мужской голос, как только трое путников оказались на кромке обрыва. — Кто такие?

— Доктора Брокса из Пилтене ведем в отряд, — после недолгого замешательства отозвался первый парень, стараясь разглядеть за наслоениями резных листьев кустарника спрятавшегося внутри человека. — Улдис Культя приказал.

Из кустов отцветшей жимолости, усеянной ядовитыми плодами, навстречу вышел человек невысокого роста, держа ППШ наизготовку. Одет он был также в немецкую форму, которая от времени изрядно поизносилась: в некоторых местах были видны заплаты и грубые стежки, сделанные неумелой мужской рукой. На сапоги были надеты войлочные чуни, чтобы бесшумно передвигаться по лесу. Это был один из часовых, которые располагались по периметру вокруг находившегося на отдыхе отряда.

При виде еще одного вооруженного человека и, как видно, обладавшего некой властью, доктор Брокс настолько испугался, что в замешательстве на всякий случай почтительно приподнял шляпу, его сухие от волнения и жажды губы предупредительно растянулись в подобии жалкой улыбки.

— Шо, парни, обделались? — спросил часовой, щеря зубы в довольной ухмылке, отчего его обвислые жиденькие усы неровно перекосились. Затем он ловко поймал кончик уса языком, прикусил его и принялся жевать, поглядывая на парней насмешливыми глазами.

— Василь Пи-и-я-авка, — нараспев сказал парень, ответно улыбаясь одними губами, но при этом его белесые глаза оставались холодными. И вдруг, озлившись, он быстро сорвал автомат со спины и замахнулся, направив приклад на часового: — Дать бы тебе в морду, хохол недобитый. Еще стоит, щерится.

— Гилис, шуткую я, — принялся торопливо оправдываться украинец Василь, который был родом из захудалой деревеньки, находившейся где-то под Житомиром. Попав в сорок третьем году в плен к немцам, он по своему желанию пошел служить к предателю генералу Власову и теперь мыкался по лесам вместе с латышами, с остатками разбитой Красной армией 19-й добровольческой пехотной дивизии СС. — Доктора треба нам. Ночью Гинт припер на своем горбу Клавса. Русские ему прострелили бок, когда они на аэродроме учиняли диверсию. Может и умереть. Тут як святой Патрик распорядится. Мелнгайлис, одолжи папиросочку. Пжалста, — обратился он с просьбой ко второму парню, очевидно, побоявшись еще больше рассердить Гилиса.

Тот на ходу сунул ему папиросу, и троица вновь скрылась в лесу.

Василь со вздохом сунул папиросу за ухо, настороженно огляделся, задерживая взгляд на окружавших его кустарниках. Затем разгладил черствыми подушечками пальцев уныло свисавшие по сторонам жестких губ усы и с видимой неохотой опять полез в осточертевшие ему за два года неприкаянной жизни по лесам кусты. Забравшись в самую гущу, где пряно пахло корой, еще хранившей запах весенних цветов, Василь удобно расположился, поджав под себя ноги, разместил ППШ на коленях и затаился.

— Погано так жить, — пробормотал он тоскливым голосом. — Ой и погано…

За чередой высоких, преимущественно смешанных кустарников, но с преобладанием тонких развесистых деревьев боярышника с пока еще неспелыми гроздьями румяных розовых ягод как-то сразу открылась небольшая солнечная поляна. Лежалая, притоптанная множеством ног зеленая трава с вкраплениями ромашек, васильков, колокольчиков и других лесных цветов выглядела как разноцветный ковер. На поляне, куда ни кинь взгляд, копошились люди, одетые в одежды темных тонов. Это были френчи и гимнастерки немецкого кроя, со светлыми, не успевшими выгореть пятнами в тех местах, где раньше находились знаки различия, теперь уже ненужные и целенаправленно оторванные за ненадобностью. А так была хоть какая-то надежда оправдаться перед советскими силовыми органами, что одежда досталась владельцу с чужого плеча.

Стороннему человеку, впервые оказавшемуся здесь, могло показаться, что находившиеся на поляне люди заняты чем-то очень важным. Доктору Броксу тоже вначале так показалось, но когда он пригляделся к тому, что происходило на поляне, то к своему стыду и разочарованию увидел, что в основном все эти люди просто бездельничали.

«Человек сорок, — машинально отметил он про себя, наскоро и непроизвольно подсчитав количество людей, обосновавшихся на поляне. — Дармоеды».

И только несколько человек из этого числа занимались стоящим делом. Один из парней со шрамом на лице, неудобно устроившись на корточках под коровой, неумело доил ее, цедя тонкими струйками молоко в оцинкованное гнутое ведро, двое чистили оружие, расположив разобранные части на рваной цветной клеенке, очевидно, украденной на каком-нибудь и так небогатом хуторе, еще один возился у костра, помешивая деревянным половником в огромном закопченном до черноты котле какое-то варево, распространявшее вокруг запах пригорелой каши, человек пять играли в карты, остальные праздно шатались без дела по поляне.

Гилис на мгновение приостановился, повертел по сторонам головой, разыскивая кого-то глазами. Увидев парня с огненно-рыжими курчавыми волосами и с беззаботно раскинутыми ногами, вольно расположившегося под дубом, он торопливо направился к нему. Привалившись широкой спиной к шершавому стволу, тот с видимым удовольствием, от усердия высунув кончик языка точил оселком широкое лезвие немецкого кинжала. Опухлость на лице, которая недавно занимала всю щеку от укуса рассерженных пчел, заметно спала.

— Дайнис, — обратился к нему Гилис, — доктора вот привели из Пилтене.

Парень угрюмо взглянул из-под рыжих кустистых бровей на подобострастно застывшего перед ним Брокса, прижимавшего к груди саквояж с медицинскими принадлежностями.

— Пускай доктор раненых осмотрит, — не сразу ответил Дайнис, болезненно скривив толстое конопатое лицо с мокрыми от слюны губами. — Да заодно Харальда посмотрит. Что-то его трясучка последнее время донимать стала. Каспар, — окликнул он худого парня с красными, как у кроля, глазами, который неподалеку играл с другими бандитами в карты, время от времени нервно подергивая костлявым плечом, — проводи доктора в наш госпиталь. А вы можете пока отдыхать, — сказал он Гилису и Мелнгайлису. — Потом вам еще одно дельце предстоит сделать. Так что набирайтесь сил.

Парни настолько устали от дальней дороги, которую проделали, все время старательно скрываясь от людских глаз, что сил куда-то отходить далеко у них совсем не осталось. Как только Дайнис разрешил им расслабиться, они тут же неподалеку повалились в траву, разместившись в тени тернового куста, и подложили руки под головы. Вскоре они дружно засопели, сладостно причмокивая во сне румяными губами.

— Пошли, док, — грубо приказал Каспар. — Раненые ждут от вас исцеления. В противном случае… — Он не договорил, но так взглянул на Брокса, что дальнейшие слова тому не понадобились.

Каспар по-хозяйски положил свою бледную, словно безжизненную, вялую ладонь Броксу на плечо, увлекая его к приземистому шалашу, крытому сосновыми лапами. За долгое время они уже успели основательно увянуть, что, однако, нисколько не выдавало местонахождение шалаша, а наоборот, делало его еще более незаметным на фоне высоких лесных трав.

Проводив глазами нескладную фигуру доктора, которая от страха как будто даже еще сильнее съежилась, Дайнис недобро ухмыльнулся и принялся с еще большим остервенением точить кинжал. Прошло не менее получаса, прежде чем острота лезвия его окончательно удовлетворила: за все это время он не раз пробовал жало на большом пальце, несильно царапая выпуклый ноготь с набившейся под него землей.

Чиркнув в последний раз по ладони отточенным лезвием, Дайнис около минуты с нездоровым интересом наблюдал, как напитывается довольно глубокий порез темной кровью. Потом кровожадно осклабился, тяжело поднялся, упираясь широкой потной ладонью в дерн, и широким шагом направился в сторону землянки, где доктор Брокс со скрупулезной тщательностью осматривал раненых и больных бандитов, сильно переживая, что его могут обвинить в халатности или в нежелании их вылечить.

— Док, — обратился к нему Дайнис, беззаботно поигрывая кинжалом, — поговорить надо. Выйди на минуту.

Не сводя испуганного взгляда с ножа, с трудом сглатывая вдруг пересохшим горлом, словно подавившаяся курица, Брокс, подогнувшись, вышел наружу. Судя по тому, что рыжий парень этим не удовлетворился, а сразу направился за ближайшие кусты, такой разговор ничего хорошего ему не сулил. Так оно и вышло. Как только они зашли за кусты, Дайнис резко обернулся и цепко ухватил доктора за отвороты тесного пиджака, с силой притянул к себе.

— Слушай меня внимательно, доктор Брокс, — разделяя слова, грозным голосом сказал парень, прислонив к его шее острие кинжала. — Страна наша маленькая, да и нас, латышей, совсем мало. Поэтому мы должны держаться вместе, чтобы нас не перемолотили. Наша сила в единстве. Мы народ по характеру добрый и веселый, и желаем жить сами по себе. Чтобы никто не вмешивался в нашу жизнь, ни немцы, ни большевики. Немцы возомнили себя нашими старшими братьями, но при этом брали у нас и продукты, и лошадей, и домашних животных и наших людей угоняли на работы в Германию, якобы во славу победы немецкого оружия, а на самом деле всего лишь пользовались нашей разобщенностью и слабостью. По большому счету они даже не считали нашу нацию за людей. Но при них хоть какая-то жизнь была, не все они отбирали, разрешали держать свое хозяйство. У моего отца было очень много земли, скотины, зажиточный был помещик даже при немцах. Но немцев прогнали русские, и теперь Советы властвуют у нас в стране. А все те, кто нищенствовали и при царе, и при немцах, стали большими людьми… Из грязи и в князи. Но они недостойны нами управлять… поэтому мы и боремся с ними, ведем непримиримую борьбу с советской властью, чтобы наша Латвия вновь стала свободной страной. Советы нам не указ как жить. Нам колхозы не нужны, как и не нужны новые законы… Мы желаем жить по старинке, как жили наши предки. И мы, освободители страны, ни перед чем не остановимся. Пока бьются наши сердца, мы будем сражаться с советской властью не на жизнь, а на смерть. Нам терять нечего…

Глаза у Дайниса стали такими колючими, что казалось, будто это уже глаза не человека, а дьявола, и перед напуганным до смерти доктором Броксом внезапно разверзлась ужасная бездна, откуда повеяло таким ледяным холодом, что ему стало не по себе. По спине Брокса вначале пробежал озноб: его лицо стало белее снега, как будто его впалые щеки в мгновение ока покрыл иней. Потом от паха плеснуло жаром, который быстро пробежал вверх по животу, по тощей груди и вызвал на лице доктора обильный пот; он ручейками побежал по вискам, по подбородку, влажные капли упали на руку Дайниса, сжатую в кулак.

Дайнис брезгливо отдернул руку, тщательно вытер ее о пиджак Брокса. Брызгая теплой слюной в его трясущееся лицо с расширенными от страха глазами, сквозь зубы процедил:

— Ты тоже латыш, док. И если я узнаю, что ты сотрудничаешь с Советами, я лично перережу тебе горло. Матерью клянусь.

— Я… я… я… — заикаясь, еле выдавил из себя Брокс, — слу… слу… служу в б-б-больнице. Я… я… врач.

Он хотел еще что-то сказать, но вдруг его лицо жалко сморщилось, став похожим на вареное яблоко, и он горько заплакал, выдувая губами слюнявые пузыри. Губы у доктора прыгали, не находя себе места, синий язык бесполезно шевелился во рту, напрасно стараясь выдавить хоть слово.

— А ты служи, доктор, — вдруг сжалился Дайнис, и подобие улыбки тронуло одну сторону его веснушчатого лица. — Только так, чтобы обратившиеся в больницу советские граждане из числа красноармейцев и сочувствующих им людишек никогда уже больше не могли встать на ноги. Вот, например, кто сейчас у вас находится на излечении?

— Одна с-старуха Га-габрюнайте… к-крестьянин К-кучкайлис и… и девушка С-стася… Когда ее ва-ваши п-парни изнаси… — Он запнулся, глаза его расширились от ужаса, что сболтнул лишнее, и Брокс поспешно поправился: — О-она себя х-хотела жизни лишить… Но вы-выжила…

Каспар, который незадолго перед этим выходил помочиться за ближайшие кусты и теперь не спеша возвращался к шалашу, на ходу застегивая ширинку, неожиданно услышав знакомое имя, невольно остановился, с интересом прислушиваясь к разговору. После того случая в лесу его по ночам мучили сны до того ясные, живые, словно все это происходило наяву. В сладостных видениях он снова и снова обладал голой стройной девушкой в самых извращенных формах, отчего каждый раз, испытывая сладостные поллюции, наутро просыпался в мокрых кальсонах.

В последние дни Каспар часто подумывал о том, чтобы вновь побывать в отдаленном хуторе Талаевиеши. Но хорошо зная, что они сами подпалили и пасеку, и дом, сильно переживал, что девушку разыскать там не сможет. И вдруг он случайно узнает, что Стася находится в Пилтене, в городке неподалеку, куда он иногда наведывался по роду своего преступного занятия. При воспоминаниях о девушке у Каспара тотчас заломил низ живота, зашевелилось в паху. Он с ожесточением сплюнул тягучей слюной, заторопился к шалашу, поправляя через галифе полную тугую мошонку, потеряв всякий интерес к дальнейшему разговору, который его уже не касался.

Брокс же, испытывая отвращение к себе, продолжал торопливо рассказывать, боясь, что как только он остановится, так этот неуравновешенный рыжий парень, для которого убить человека ничего не стоит, тотчас обвинит его в игнорировании интересов латышской нации и с невероятной легкостью может лишить жизни.

— И еще несколько человек из д-деревни С-со…

— Эти нас не интересуют, — перебил, поморщившись, Дайнис и опустил руку с ножом на уровень пояса, отчего у доктора сильная судорога невольно потянула лицо от мысли, что бандит сейчас ударит его снизу в живот. Дайнису, видимо, доставляло особенное удовольствие изводить доктора, нагоняя на него жуткий страх, и он опять кровожадно осклабился: — А вот как будет у вас на излечении кто-либо из больших чинов, дай нам незамедлительно знать.

— Но у них с-свой го-госпиталь, — с опаской ответил Брокс.

— До него еще добраться надо, — буркнул Дайнис. — А ты всегда под рукой. Сотрудничество с нами ради выживания нашей нации тебе в будущем зачтется. Будешь все рассказывать нам и периодически приходить лечить наших ребят, которые за тебя жизней своих не жалеют. В противном случае я вначале отрежу тебе язык, а потом медленно-медленно перережу горло. Все понял?

Брокс часто-часто закивал, пытаясь сглотнуть пересохшим горлом.

— Свободен.

— К-как скажете, г-господин о-офицер, — промямлил доктор, на всякий случай повысив в звании своего молодого собеседника, желая лишь одного: чтобы он перестал его мучить своими воззваниями о спасении родины; заторможенно повернулся и на непослушных ногах пошел к шалашу, чувствуя, как у него от волнения трясутся поджилки.

Проводив его хмурым недобрым взглядом, Дайнис непроизвольным движением тщательно обтер блестевшее на солнце, словно зеркало, лезвие кинжала о галифе, сунул его за голенище сапога.

— Ну что же, доктор Брокс, поживем — увидим, — зловеще произнес парень, двумя руками раздвинул перед собой кусты и, испытывая раздражение, зашагал к компании ожесточенно спорящих о выигрыше картежников, яростно вращая выпуклыми белками глаз.

А в это время в двух километрах от лагеря по узкой, давно не езженной дороге, вилявшей между приземистыми могучими дубами, перемеженными осинами и ясенем, с низкой порослью орешника, боярышника и вербы, беззаботно трусила лошадка, запряженная в бричку с закрытым верхом. В сочной луговой траве по колено утопали лошадиные ноги, равномерно екала селезенка лошадки, мягко покачивался кузов на рессорах. В тихом лесу, где были слышны только птичьи голоса, жужжание диких пчел да стрекот кузнечиков у дороги, глухой топот копыт о твердую землю разносился далеко окрест.

Внезапно из кустов на дорогу выскочил человек с немецким автоматом за спиной и ухватил лошадь двумя руками за удила.

— Тпру, окаянная! — заорал он дурным голосом, с силой упираясь сапогами в землю, скользя подошвами по траве.

Испуганно всхрапывая, роняя желтую пену с мягких бархатистых губ, гоняя крупными зубами металлический мундштук во рту, лошадь вначале попятилась, затем стала на дыбы, отчаянно брыкаясь передними ногами.

— Стоять, дурная! — продолжал орать мужик, опасно повиснув на удилах, рискуя угодить под удар копытами. — Тпр-р-ру!

Пока он напрасно старался удержать осатаневшую лошадь на месте, из леса выбежал еще один вооруженный автоматом человек в немецком френче. Подскочив сбоку к бричке, он поспешно направил ствол шмайсера на невидимого для его глаз ездока, который находился внутри крытой повозки.

— А ну, выползай, жук навозный! — закричал он во весь свой хриплый голос, желая до смерти напугать хозяина брички и тем самым сломить его волю к какому бы то ни было сопротивлению. — А то стрелять буду! — И для острастки дал очередь вверх: с сосен тотчас посыпались срезанная пулями смолистая хвоя и пахучие ветки.

Нападавшие Гулбис и Вилкс были людьми из отряда Улдиса Культи. Его заместителем считался Дайнис, удостоившийся такой чести за безжалостный расстрел со своим двоюродным братом Каспаром и другими парнями из отделения в местечке под названием Гиблый Лог пятидесяти четырех евреев, среди которых были одиннадцать детей, двадцать три женщины и двадцать пожилых мужчин. Улдис по непонятной причине уже как два дня отсутствовал в лагере, и вместо него за старшего оставался Дайнис. Он и направил этих двоих в секрет, чтобы бдительно несли службу по охране дальних подступов к лагерю от внезапного вторжения милиции или красноармейцев.

При виде добротной брички, хозяин которой был, по всему видно, из зажиточных крестьян или бывших помещиков, то ли нечаянно заблудившийся, то ли выпивший сегодня лишку и нагло осмелившийся проскочить через лес, часовые в предвкушении богатой добычи решили остановить повозку. А в случае если в кузове не окажется ничего стоящего их внимания, они рассчитывали отнять и бричку, и лошадь: в походном хозяйстве им все может пригодиться. По крайней мере, лошадь можно всегда съесть, а повозку утопить в реке.

— Кому говорю, выходи! — нетерпеливо рявкнул Вилкс, видя, что ездовой настолько напуган, что у него не осталось сил выбраться из брички. — А то я ведь могу и помочь! — предупредил он угрожающе.

В этот момент пятившаяся лошадь остановилась, нервно перебирая ногами. Мускулы под влажной от пота кожей гнедой масти упруго перекатывались, мелкая дрожь волнами пробегала по ее туловищу.

Вилкс поспешно поставил левую ногу на подножку, собираясь вскочить в кузов, но из брички уже выбирался, повернувшись к нему узкой спиной, сам хозяин. За ним маячил еще один пассажир в глубоко надвинутом на глаза цветастом платке. При виде женщины душа у бандита возликовала.

— То-то же, — сказал он как-то сразу подобревшим голосом и, убрав сапог с подножки, отступил назад, дожидаясь, когда будет вылезать баба, повернувшись к нему своим пышным задом. — Шевелись, — поторопил он невзрачного на вид муженька этой особы, если судить по его хилой спине с накинутым на узкие плечи мятым, просторным для тщедушного тела пиджаком, висевшим на нем как на огородном пугале. — Чего ползешь, как… этот самый…

Он не успел подобрать нужные для сравнения выражения, потому что мужчина, спустившись на землю, неожиданно резко обернулся, движением плеч сбросив с себя сермяжный пиджак.

— Господин майор, — растерянно произнес Вилкс, ошалело уставившись на своего командира, которого они с приятелем Гулбисом встретить здесь никак не ожидали и ошибочно приняли за хозяина брички. — Как же так?

Перед ними стоял сам Улдис Культя, бывший офицер латышской добровольческом дивизии СС, имевший во время службы у немцев звание штурмбанфюрер СС, что было равно в армии Латвии званию майора. Нарядно одетый не в привычные для них френч и галифе, а в черный сюртук, белую рубашку, диагоналевые брюки и хромовые сапоги, он выглядел в гражданской одежде этаким франтом.

— Виноваты, господин майор, — в один голос отчеканили Вилкс и Гулбис, выпучив глаза так, что больше уже некуда.

Быстро сориентировавшись в сложившейся для них непростой обстановке, они старательно вытягивались по стойке смирно, понимая, чем может им грозить подобная встреча. У Улдиса Культи хоть и отсутствовала правая кисть руки, и был вместо нее искусно сделанный протез с надетой на него черной кожаной перчаткой, стрелок он был отменный, мог поразить из вальтера любую цель с левой руки практически из самого, казалось бы, неудобного положения.

Все еще продолжая недобро разглядывать подчиненных, непонятно почему щуря свои колючие глаза, как бы мысленно решая для себя непростую задачу, что с ними делать, он вдруг спросил:

— В отряде все спокойно?

При этом он нервно переступал ногами; находиться долго на одном месте у низкорослого Улдиса Культи не получалось по причине его неспокойного характера: в поступках он был резок, в движениях стремителен, отчего иногда его непреднамеренные поступки намного опережали мысли.

— Так точно! — дружно ответили приятели, понимая, что прощены, и, чтобы закрепить успех, тотчас бросились к бричке со словами: «Милостивая барышня, вам помочь?» — своевременно заметив, что спутница командира, подобрав подол сарафана, перекинула пухлую ножку с надетым на нее желтым носком и обутую в коричневую туфлю на низком каблуке через край повозки.

— Данке шон, — ответила женщина по-немецки, когда спустилась вниз, бережно поддерживаемая мужчинами под руки. Окинула их оценивающим взглядом и кокетливо поправила расписной платок, плавными движениями пухлых рук спустив его на покатые полные плечи, выставив напоказ свои объемные мягкие груди, едва прикрытые сарафаном с глубоким вырезом. Это была девица не первой свежести, с пушистыми светлыми волосами, которые тотчас рассыпались по ее оголенным плечам.