— Они сами тут разберутся… без нас, — осекавшимся от возбуждения голосом бормотал он, чувствуя всем своим звериным мужским существом, как пышет жаром ее мягкое, сдобное, словно тесто, тело. — Им сейчас тоже… будет не до нас.

Стася подняла лукошко с гостинцами, но с места не сдвинулась. Она держала перед собой тяжелое лукошко в опущенных руках, с волнением дожидаясь незнакомого парня, всем своим видом давая понять, что она не из тех барышень, кто бросается каждому первому встречному на шею, а пришла за компанию с Анеле и только из-за того, чтобы пообщаться, не давая при этом никаких обещаний. Ее тонкие пальчики, обхватившие плетеную ручку, потели, и она боялась выронить лукошко.

«Вот дура… ненормальная… зачем сюда явилась? — исподволь приходили нерадостные мысли, и от охватившего ее стыда вдруг захотелось провалиться сквозь землю. — Поверила Анеле… А она тоже хороша… Не успела прийти, а уже с парнем уединилась… Ой, и дура я… Прям непутевая… Он небось думает, что я доступная, и сразу начнет приставать», — одолевали ее тоскливые думы все больше и больше.

— Только пусть попробует тронуть, — воинственно прошептала Стася и решительно перехватила лукошко в правую руку, намереваясь ударить им парня по башке в случае, если он вдруг начнет распускать свои шаловливые ручонки.

Каспар быстро приближался, издали с любопытством поглядывал на девушку, энергично размахивал длинными, как плети, руками. И эта его привычка во время ходьбы резко сгибать руки в локтях и откидывать назад породила в душе Стаси смутную тревогу. Она сама не могла понять, что ее так взволновало в его впрочем-то самом обычном поведении, но каким-то шестым чувством догадывалась, что здесь что-то не так. В темноте рассмотреть его лицо, на которое падала густая тень от козырька кепки, и уж тем более с такого расстояния, она, как ни силилась, так и не смогла. И лишь то, что незнакомый парень неожиданно принялся беззаботно тихонько насвистывать, как будто он находился на прогулке, ее несколько успокоило, но все же не отменило решения держать себя с ним строго.

От вида девушки, чья фигурка с каждым шагом приобретала все более четкие очертания, вырисовываясь в голубеющих сумерках стройной линией девичьих форм, на худощавом лице Каспара возникла кривая похотливая улыбка, что, в свою очередь, вынудило его непроизвольно прибавить шаг.

— Здравствуйте, барышня Стася, — произнес он, подойдя совсем близко. — Как добрались?

Он хотел было сказать девушке еще несколько приятных слов, чтобы у нее с первых же минут возникло к нему доверие и, как результат, не последовало бы никакого отказа в плане сексуальных утех. Но на полуслове Каспар внезапно осекся, узнав в девушке свою недавнюю жертву. Пораженный этим обстоятельством, он даже не нашелся, что сказать в первую минуту, и от неожиданности только и смог сделать, что дернуть остро выпирающим на шее кадыком.

Стася тоже его узнала, и крик, который должен был у нее вырваться при виде насильника, внезапно застрял в перехватившем от удушья горле. Она лишь сдавленно пропищала, беззвучно разевая рот, как рыба, выброшенная на берег, ослабевшие пальцы разжались, выроненное лукошко упало в траву. Глиняный кувшин с яблочной наливкой треснул, и в теплом воздухе запахло перебродившим вином.

— Вот мы и встретились с тобой, ба-рыш-ня Ста-ся, — негромко промолвил Каспар, насмешливо глядя в ее округлившиеся от ужаса глаза, отметив ее потерянный вид.

От того, что у парня при этом нервно подергивался правый уголок бесцветных кривившихся губ, по-звериному выказывая влажный оскал блеснувших в лунном свете зубов, его слова прозвучали настолько зловеще, что у девушки непроизвольно прорезался голос. Стася хотела было позвать на помощь Анеле со своим парнем, но успела лишь промычать нечто нечленораздельное, потому что Каспар резко шагнул вперед, опрокинув ногой лукошко, стремительно выбросил вперед руку и зажал ее рот ладонью. От ладони жутко воняло птичьим пером, жиром, пометом, а еще мочой: очевидно, бандит и насильник по дороге успел справить малую нужду, а помыть руки не посчитал нужным.

Несмотря на то, что у Стаси от отвращения выворачивало нутро наружу, она все же кое-как изловчилась и укусила парня за подушечку у основания большого пальца. Каспар, не ожидавший от тщедушной девчонки столь смелого поступка, от боли отдернул руку и с размаху ударил Стасю кулаком в лицо. Тотчас хлынувшая из носа девушки теплая кровь еще больше раззадорила бандита, он даже зарычал от охватившего его безумия и похоти.

— Матку порву, — зло пообещал он в своем неистовом желании безраздельно властвовать над беззащитной девчонкой. — Пожалеешь, что в прошлый раз живой осталась.

Он нетерпеливо повалил на спину Стасю, навалился сверху. Чувствуя, как под ним судорожно извивается хрупкое тело, принялся с лихорадочной поспешностью заворачивать подол длинного платья, обнажая ноги. Через несколько мгновений, когда дрожащие руки парня скользнули по голому телу девушки, жар плеснул ему в голову, разум затуманился, и Каспар, предчувствуя скорое семяизвержение, рывком спустил с себя брюки.

— Сейчас… сейчас… еще немного, — бессвязно бормотал он, направляя потными трясущимися от возбуждения пальцами свой вздыбившийся внизу живота член в нужное место между девичьих ног. — Потерпи…

Каспар уже готовился испытать неземное блаженство, как вдруг неведомая сила легко приподняла его в воздух и с силой отшвырнула в сторону. И сразу же раздался, как ему со страху показалось, громовой голос, прозвучавший прямо с небес:

— Дерьмо собачье!

Над ним стоял, широко расставив ноги, крепко попирая сапожищами землю, тот самый милиционер, который не далее как месяц назад гонялся за ним по больнице, чтобы арестовать.

— Поднимайся, мразь, — приказал злой донельзя Журавлев, сурово катая по-над скулами тугие желваки. — Отбегал ты свое… Без тебя и воздух теперь станет чище… Ну! — подстегнул он и направил ствол пистолета в лоб бандиту, давая понять, что шутить не намерен.

Не сводя завороженного взгляда с черного отверстия, обливаясь обильным потом, который бежал стремительными ручейками из-под кепки, Каспар с обреченным видом и с величайшим нежеланием стал подниматься, упершись одной рукой в траву.

В это время со стороны мельницы донесся одиночный выстрел. Судя по его глухому раскату, он прозвучал в помещении мельницы, потом оттуда слабо донесся шум быстротечной борьбы, и вскоре все стихло.

Как только раздался выстрел, Журавлев непроизвольно обернулся на его звук, бросив в ту сторону мимолетный встревоженный взгляд. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Каспар, трясясь за свою никчемную жизнь, наспех выхватил из кармана пиджака выкидной нож, проворно перекатился через бок и, схватив Стасю, приставил к ее горлу остро отточенное лезвие.

Илья безо всякого сомнения успел бы застрелить бандита, прежде чем он смог бы добраться до девушки, но подвели злосчастные пирожки. Наступив на один из них каблуком, он неожиданно поскользнулся на разваренной картошке, покачнулся и упустил самый ответственный момент.

Каспар тем временем рывком поставил девушку на ноги, прикрываясь ею, как живым щитом, испуганно выкрикнул:

— Не подходи! Или я ее зарежу!

— Брось дурить, парень, — ответил, болезненно морщась, Илья, сильно переживая за Стасю: неловко скособочившись на одну сторону, она стеснительно пыталась одернуть задранный подол, стараясь прикрыть свою наготу. — Отпусти девушку. Тебе уже все равно ничего не поможет. Отсидишь свое и вернешься в новую Латвию. Так будет для всех лучше, поверь мне.

— Хорошо поешь, — брезгливо скосоротился Каспар. — Только эта песенка не для меня. Если хочешь, чтобы девка осталась живая, брось пистолет. Быстро!

Если вначале Стася, охваченная стыдом, еще как-то пыталась держаться, то после того, как поправила платье, до нее наконец дошла очевидная мысль, что ее легко могут зарезать в любую секунду. От осознания того, что это неминуемо произойдет, девушку вдруг охватила крупная дрожь, лицо неестественно побледнело, по дрожащим щекам градом полились слезы, и она на одной ноте монотонно принялась жалобно подвывать: «Ы-ы-ы!..»

— Заткнись, подлюка! — взвизгнул Каспар от ее режущего уши противного воя. — Зарежу!

Журавлев заметил, как у него блеснули лихорадочным светом вытаращенные глаза, что без слов говорило о том, что бандит находится на грани нервного срыва, и сейчас же увидел алую дорожку, бегущую из пореза на шее у Стаси, но пока еще не глубокого. Дальше медлить было нельзя, и Журавлев отбросил далеко в сторону пистолет, но с таким расчетом, чтобы бандиту потребовалось время, чтобы добежать до него и схватить. А там, глядишь, и товарищи подоспеют, которые что-то уж подозрительно долго возятся с тем бандитом на мельнице. Илья высоко поднял руки.

— Отпусти девушку, — попросил он, стараясь не выдать голосом истинное отношение к происходящему. — И уходи.

— Другое дело, — осклабился Каспар, довольный, что сумел поставить зарвавшегося милиционера на место. — Только ты не рыпайся… мусор.

Тут блуждающий взгляд бандита наконец-то заметил в нескольких шагах от себя валявший в высокой траве вальтер, который он выронил из-за ремня, когда снимал брюки. Внутренне возликовав от одного вида своего пистолета, Каспар внезапно оттолкнул от себя девушку и метнулся к оружию. В два прыжка преодолев небольшое расстояние, он быстро нагнулся к долгожданной находке, с чувством облегчения и превосходства ощутил в своих руках привычную тяжесть вальтера.

Оказавшись без оружия, один на один с преступником, Журавлев мысленно уже был готов к любому повороту событий. Поэтому, как только Илья увидел, как вспыхнули глаза Каспара, он уже знал, как надо поступить. Со стремительной скоростью бросившись наперерез бандиту, милиционер с разбега ударил того носком сапога в переносицу. Удар был такой силы, что бандит опрокинулся на спину. Он лежал с распластанными руками, захлебываясь собственной кровью, не в силах самостоятельно подняться.

— Стася, — окликнул Журавлев дрожавшую, словно в лихорадке, глотающую слезы девушку, — подойди. Не бойся.

Когда девушка, робея, боком подошла, все еще с недоверием искоса поглядывая на распластанного насильника, один вид которого минуту назад вселял в нее неподдельный ужас, Илья протянул ей выкидной нож.

— Этот подонок столько принес тебе страданий, — сказал он на полном серьезе, — что ты можешь делать с ним все что захочешь. Но я бы посоветовал ему отрезать… причиндалы. Это будет справедливо.

Каспар, по всему видно, услышал его жуткие по своей значимости слова, потому что вдруг уперся руками в землю и с видимым трудом перевернулся на живот. Когда Илья к нему подошел и тронул за плечо, чтобы сказать, что Стася, в отличие от него, самый что ни на есть человечный человек и совершить такое в принципе не может, насмерть перепуганный Каспар принялся и вправду визжать как поросенок, которого пришли кастрировать ветеринары.

На что уж Стася, чья подавленная воля продолжала все еще находиться в угнетенном состоянии, но и у нее на лице на миг вспыхнула слабая улыбка. И все же девушка не смогла удержаться, чтобы хоть каким-нибудь способом да не отплатить насильнику за все причиненные ей страдания, подошла и несильно пнула его в бок. В силу домашнего воспитания и обладания мирным, нескандальным характером у Стаси не нашлось более подходящих для этого случая слов, она негромко произнесла:

— Негодяй.

Илья одобрительно кивнул, уперся коленом между лопаток поверженного наземь противника и туго связал ему руки суровой веревкой, которую специально носил на всякий непредвиденный случай в обширном кармане галифе.

— Порядок, — хмыкнул он и дружелюбно похлопал Каспара по спине. — Лежи, гнида, и не рыпайся.

На мельнице тягуче проскрипела на ржавых петлях дубовая дверь. Ее противный звук в эту минуту показался Журавлеву приятнее любой музыки. Он поднялся, усталым движением руки снял с головы милицейскую фуражку, ладонью с облечением вытер сочившиеся по лбу бисеринки пота.

— Вот и дружка твоего задержали, — повышая голос, сказал Илья, чтобы его услышал Каспар. — Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Первым показался из темноты мельницы Дайнис со связанными за спиной руками, следом появились Орлов, Лацис и Еременко, замыкала небольшую компанию Анеле. Девушка шла с горестным видом, покачивалась, едва переставляла не подчинявшиеся ей ноги, путалась в длинном подоле цветастого платья. Дайнис держался с видимой непокорностью, норовисто прижимал голову с огненно-рыжими вихрами плотно к плечу, исподлобья смотрел прямо перед собой.

— Видал? — тотчас спросил Орлов, как только они подошли к Журавлеву, и с ухмылкой указал пальцем на свой опухший глаз цвета спелой сливы. — Здоровый, чертяка, оказался. Еле справились. Силы меренячьей. Хорошо, что только раз стрельнуть успел, а потом Еременко у него пистолет из рук выбил. А он у нас фонарик… вот кашалот. Впотьмах боролись… ни черта не видно. А потом раз — и этот ублюдок словно испарился. Вот такие дела. А у нас даже фонаря нет, чтобы посветить… А спички зажигать боялись, чтобы не запалить мельницу. Там сухого, как порох, сена навалом… Долго мы его искали, но все же нашли. Там, оказывается, в углу небольшой погреб — не погреб, но довольно глубокая ямища… Хрен знает, для чего. И этот гад в ней затаился. Ну, само собой… извлекли. И вот он… собственной персоной, так сказать, во всей своей красе. Но ничего, советская власть быстро с него лоск наждачкой снимет. Будь здоров. Эта еще тут… кукла за него заступается… Щеку Еременко поцарапала… сволочь. А не понимает того, что он самый что ни на есть враг народа. Да и она недалеко от него ушла, раз важные сведения ему передавала. Тоже ответит по закону. Это уж как господи благослови, милочка.

— Не виноватый он, — неожиданно выкрикнула со злобой Анеле, кинулась к Орлову и замолотила в его тугую грудь пухлыми кулачками. — Его заставили! Не по своей он воле!

— Суд разберется, кто виновен, а кто нет, — поморщившись, разомкнул сухие, спекшиеся от пережитого волнения губы Эдгарс Лацис, сверкая в лунном свете треснутым в драке левым стеклышком от очков.

Он осторожно взял девушку сзади за плечи и насильно оторвал от Орлова, который уже начал заметно вскипать от ее чрезмерно агрессивных действий, и чем могло все это закончиться для Анеле, не надо было даже гадать, повернул ее лицом к себе.

Глядя в заплаканные глаза девушки с видимой жалостью, что было обусловлено ее сиротливой жизнью с престарелой бабушкой, которой требовался надлежащий уход по состоянию слабого здоровья, майор тем не менее с досадой спросил:

— Как ты могла изменить Андрису с этим… подлецом?

Анеле заплакала навзрыд. Ладонями вытирая обильно бегущие по разрумянившимся щеками слезы, слизывая их языком, она торопливо заговорила:

— Откуда вам знать, дядя Лацис, что творится с девкой, когда ей нравится парень? Сердцу не прикажешь. У него отец богатый. Разве вы сами не хотите жить в достатке? А я молодая, чего мне… Вот, колечко подарил. А эта власть антихристианская, и говорят русские по-антихристовому.

— Про подаренное колечко тебе Еременко расскажет, когда в отдел прибудем. Так что готовься, девка, к новостям, которые тебе ох как не понравятся.

Все это время Дайнис стоял в сторонке, пренебрежительно и с ухмылкой наблюдал за тем, как эта дура Анеле несет какую-то чепуху, не ведая о том, что она нужна была ему для сексуальных утех и ничего более. Но когда он услышал, что сказал Лацис о золотом колечке с крошечным бриллиантом и, главное, каким голосом это было сказано, то от невыносимой тоски и безысходности, которые разом на него навалились, яростно заскрежетал зубами.

Глава 22

Прошло чуть больше суток со дня задержания оперативниками двух членов националистической банды, как внезапно случилось чрезвычайное происшествие, которое за пару часов перевернуло с ног на голову и без того нескучную жизнь уездного городка. А ведь еще с утра все было спокойно и ничего не предвещало столь скорого и непредвиденного поворота событий. Но об этом речь пойдет ниже…

Днем Еременко приказал привести к нему из КПЗ Анеле. Исходя из зыбкого предположения, что любовница Дайниса могла знать тайное убежище отряда, очень надеясь на ее откровенные признания, капитан госбезопасности решил в разговоре на девушку сильно не давить, а просто рассказать о том, что ему было известно. В 1944 году, когда Еременко числился оперуполномоченным в составе дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ, он входил в особую группу по расследованию преступлений против человечности.

Расположив стул напротив Анеле, он основательно уселся на него, подавшись вперед, удобно оперся на свои колени, готовясь к долгому и непростому разговору.

Анеле же сидела на своем стуле, на самом его краешке, испуганно съежившись. Плотно прижимая пухлые кулачки к груди, исподлобья робко поглядывала загнанными глазами в улыбчивое, но строгое лицо человека, одетого почему-то не в военную форму, а в гражданскую одежду. Его широкая светлая в полоску рубаха, небрежно заправленная за ремень, сильно оттеняла смуглую кожу его крепких рук и слегка выпирающих скул.

Еременко растопыренными пальцами правой руки зачесал темный вьющийся чуб назад, негромко кашлянул, прочищая горло, и начал разговор с неожиданного вопроса:

— Анеле, ты помнишь, как с неделю назад, когда мы с Андрисом и Журавлевым были у вас в доме, я интересовался, где ты взяла свое красивенькое колечко?

Девушка с готовностью кивнула, еще не догадываясь, куда клонит этот молодой человек с умными пронзительными глазами.

— А ведь я тогда это спросил не из праздного любопытства, — признался он опять-таки неожиданно. — Проверить мне надо было кое-что. А ты мне что ответила?

— Нашла на грядке, когда в огороде возилась, — едва слышно произнесла Анеле.

Еременко, соглашаясь, дернул головой, тем самым как бы подтверждая истину сказанных ею слов, и непокорный чуб опять упал на его лоб. Теперь уже левой пятерней парень машинально зачесал его назад и продолжил разговор, стараясь донести свою мысль до девушки.

— А еще ты сказала, что нашла это колечко пару дней назад. Только ты обманула меня, потому что думала, что я поверю в эту ерунду. Если бы ты, как говоришь, нашла пару дней назад и очистила его, то в креплении все равно бы сохранились песчинки. А их там не было. А вот для этого я и попросил у тебя колечко посмотреть, а не потому, что оно мне понравилось своей красотой. Отсюда я сделал вывод, что ты обманываешь меня. Потому что было отлично видно, что колечко долгое время хранили в платке. В нем ворсинка застряла, тоню-у-усенькая… но я обнаружил ее. Заметил. Далее. Если бы колечко тебе подарил Андрис, ты мне в этом обязательно призналась… даже похвалилась бы. А это значит, что подарил тебе его не Андрис, а совсем другой человек, про которого ты говорить никому не хотела. Но это ладно, у каждой барышни имеются свои секреты. Но дело в другом. Это колечко никакого отношения к фамильным драгоценностям этого ублюдка Дайниса не имеет. Потому мы и стали следить за тобой, а затем и засаду у мельницы устроили, когда поняли, куда вы со Стасей направляетесь… Куда ты, Анеле, зазвала ее обманом, и где эта скромная добрая девушка чуть не погибла.

Еременко внезапно резко откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. В его взгляде, прежде выражающем некое сожаление к девушке явно недалекого ума, теперь появилось хоть и слабое, но все же отторжение, неприятие и непонимание ее образа легковесной жизни, пустого цветения вообще-то красивого на самом деле цветка.

— А теперь слушай меня внимательно, — сказал он сурово, и губы у него заметно дрогнули от волнения. — Эти нелюди, иначе я их назвать не могу, во время войны в местечке Гиблый Лог безжалостно расстреляли пятьдесят четыре еврея, среди которых были одиннадцать детей, двадцать три женщины и двадцать пожилых мужчин. Вот откуда у него золотые вещи… С окровавленных трупов…

Голос Еременко, обличающего озверевших от безнаказанности убийц, зазвенел на высокой ноте. Ему потребовалось применить неимоверную силу воли, чтобы заставить свой голос зазвучать тише, и лишь губы у него продолжали подрагивать, когда он глухо произнес:

— Мы их долго разыскивали и вот наконец нашли. Не сомневаюсь, что эти палачи получат по заслугам.

— Я не знала, я ничего не знала! — во весь голос закричала Анеле, неистово мотая головой, закрывая ладонями лицо. Между ее дрожащими пальцами, словно из выжатой тряпки, сочились слезы. — Я ничего не знала-а-а!!!

Орлов, Журавлев и Лацис все это время сидели у окна, хмуро поглядывая на девушку. В разговор они не вмешивались, зато много курили, пуская дым в распахнутое окно. Когда стало понятно, что у Анеле вот-вот случится истерика, Журавлев тяжело поднялся, прошел к столу, где стоял графин с водой. Налив в граненый стакан теплой воды, молча протянул девушке. Вцепившись в стакан двумя руками, Анеле с жадностью принялась глотать живительную влагу, дробно стуча зубами о край. Вода стекала по судорожно дергающемуся подбородку, проливалась на полную грудь, потом крошечным ручейком стремительно бежала между двух крутых холмов за пазуху.

Смотреть на все это было невыносимо, Лацис страдальчески поморщился и отвернулся к окну. Барабаня кончиками пальцев по подоконнику, стал без интереса наблюдать за голубями, летающими над колокольней. То, что Дайнис не посвящал Анеле в свои преступные дела и она не могла знать о месторасположении отряда, было уже понятно. Но ответ ей все равно держать придется за свои грешки, за то, что сообщила бандиту об операции. Видно, любовь к этому гаду сильно затмила ей глаза. Но это как решит суд. Конечно, тут и сам Андрис виноват, что сболтнул лишнее…

Лацис вновь повернулся к девушке. Анеле сидела, обессиленно уронив руки вдоль туловища, глядя перед собой потухшим взором. На кончике ее ресниц трогательно висели бисеринки слез. Лацис жестом показал конвойному милиционеру, чтобы ее увели.

— Бог с ней, с этой дурочкой, — сказал Лацис, поднялся и прошелся по кабинету; остановившись напротив Еременко, глухо спросил: — Что будем делать с парнями? Эти волчары ничего не скажут… даже под пытками. Не дураки же они в самом деле, понимают, что их в любом случае ждет смертная казнь. А то, что мы им пообещаем заменить виселицу расстрелом, думаю, ничего не изменит.

— Это так, — буркнул Еременко, отводя глаза, потому что спорить не имело смысла: то, что сейчас сказал майор, он и сам хорошо знал.

Орлов порывисто поднялся со стула, сунул руки в карманы галифе и, крепко сжав их там в кулаки, тоже принялся слоняться из конца в конец небольшого помещения, как и другие оперативники, явно не находя нужного решения. Через минуту он остановился также напротив Еременко, но только для того, чтобы в очередной раз самому себе признаться в несостоятельности своего предложения, с точки зрения оперативной обстановки довольно слабого, практически бесперспективного.

— Нет даже надежды на то, что националисты попытаются их освободить во время перевозки в краевой изолятор. На черта они им нужны, одним человеком больше, одним меньше.

Еременко, соглашаясь, кивнул.

— Куда ни кинь, всюду клин. Зацепиться практически не за что.

— А что, если… — произнес загадочно неожиданно сильно оживившийся Журавлев и медленно оглядел всех просветленным взглядом.

Оперативники разом обернулись в его сторону. Не сводя внимательных глаз с лица Журавлева, замерли в ожидании, потому что его слова были сказаны с такой интонацией, что всем сразу стало понятно, что у него на уме вовсе не пустяковая мыслишка.

— Говори, — приказал Орлов. — Не тяни кота за хвост.

Илья еще раз обвел всех таинственным взглядом, как видно, специально растягивая время, чтобы с большей силой удивить товарищей, и быстро сказал:

— Оперативная комбинация такая: кого-то одного из бандюков надо отпустить и проследить за ним, куда он пойдет. А пойдет он, безо всякого сомнения, к своим… Тут мы их и накроем. Или устроить ему побег, подключив кого-нибудь из местных милиционеров… вроде как предателя.

— Неплохая задумка, неплохая, — сказал немного неуверенно Орлов, пожевал губами, затем с некоторой долей ехидства поинтересовался, не сводя раздумчивого взгляда с Журавлева: — А если он потом уже по-настоящему скроется? Знаешь, что тогда с нами сделают? То-то и оно.

…За весь день им так и не удалось прийти к окончательному решению, и тогда Лацис справедливо предложил отложить этот каверзный вопрос до утра. Но в силу того, что Орлов, Еременко и Журавлев проживали вместе, следовать столь мудрому совету им оказалось очень непросто. Вернувшись в свою спальню, разгоряченные спором, они уже без Лациса принялись обдумывать разные варианты оперативной комбинации по выявлению места дисклокации преступной группы. Они спорили до хрипоты, но никак не могли определиться. Время перевалило уже далеко за полночь, а они все так же продолжали сидеть на кровати Ильи Журавлева, допивая уже второй трехлитровый чайник, заваривая зверобой и чабрец кипятком. Эти душистые травы хозяйственный Орлов вчера на скорую руку нарвал на лугу, когда они удачно взяли бандитов.

— Полезное дело надо совмещать с приятным, — с ухмылкой обмолвился тогда Орлов, запихивая в обширный карман галифе мокрую от росы траву. — Чай у нас закончился. А тут этой травы навалом… Помню, у меня мать так чай заваривала…

Вспомнив о матери, которую ради потехи расстрелял немецкий летчик, когда она возвращалась проселочной дорогой из соседней деревни, куда ходила к заутрене в старую полузаброшенную церковь, чтобы помолиться за нашу победу и за здоровье единственного своего сынка Климушки, Орлов вдруг рассвирепел и от души поддел пинком под зад вяло переставлявшего ноги Дайниса.

— Шагай шибче, сволочь! — гаркнул он, и бандит, испуганно покосившись на него, послушно прибавил шаг.

Глава 23

Обозначившийся за окном недалекий рассвет, робко заглянувший в спальню голубоватым светом, неожиданно погас. С востока как-то быстро наползла черная мрачная туча, заслонив собой все небесное пространство, ярко-сине полыхнула молния, разорвав тучу сверху донизу, и через секунду прогремел гром, да с таким треском, что сидящим на кроватях жильцам показалось, что обвалился потолок. И сейчас же хлынул проливной ливень такой силы, словно кто-то невидимый бесконечно лил из огромной бочки. Водяные струи слились в одну темную стену, в которой все клубилось и дымилось; на металлическую крышу свалился мощный поток воды, жестяной водосток не выдержал его напора, оторвался и без звука полетел вниз.

— Ни черта себе! — воскликнул Орлов, вскочил с кровати и поспешно захлопнул настежь распахнутые окна, для надежности закрепив их на шпингалет, во всеуслышание дивясь: — Откуда такая прорва воды только набралась?

Он вновь вернулся на кровать, отсвечивая в блеске частых молний нательной белой рубахой и белыми кальсонами. Свежие, недавно постиранные кальсоны также были надеты и на Журавлеве. И только один Еременко среди товарищей щеголял в затертой майке и черных семейных трусах. Но это его нисколько не волновало, он даже этим как будто гордился, выставляя свои голенастые, обросшие черными волосками ноги напоказ.

— Давайте спать! — напрягая голос, крикнул Еременко. — В дождливую погоду самый сон!

В этот момент со звоном разлетелось стекло, брызнули осколки по сторонам, и что-то, влетев с улицы в спальню, упало на пол между кроватями. Журавлев, который привстал, чтобы отнести закопченный чайник на кухню, мигом успел разглядеть в коротком сполохе молнии немецкую ручную гранату на длинной рукоятке.

— Ложи-ись! — каким-то чужим диким голосом заорал он. — Граната!

Выронив из рук чайник, Илья метнулся к гранате. Но времени на то, чтобы выкинуть ее назад в окно, не оставалось. Тогда он босой ногой оттолкнул несущую смерть «толкушку» в дальний угол, где у стены стояла прикроватная тумба, а сам, перевернувшись кувырком через кровать, упал по другую ее сторону, прямо на Еременко, который уже лежал на полу, прикрывая голову руками.

Прогремел сильный взрыв, полыхнув в углу ярким огнем. Он разметал на мелкие дощечки тумбу, покорежил металлическую пружину кровати, но людей неведомо каким чудом не задел. Лишь тугой взрывной волной слегка контузило Орлова: он сидел на полу и, обхватив голову ладонями, монотонно раскачивался взад-вперед. Из левого уха у него сочилась кровь, которая ползла по мясистой мочке, собиралась на ее кончике в огромную каплю, затем увесисто падала на плечо, растекалась алым цветом на белой сорочке. Клим страшно скрежетал зубами и мычал что-то невразумительное.

Журавлев проворно поднялся и метнулся к окну, по пути выхватив из-под подушки пистолет. В сизом удушливом дыму, заволакивающем спальню, он был похож на привидение, обряженное в светлые одежды. За стеной дождя снаружи ничего видно не было. Но в сполохе короткой молнии Илье показалось, что кто-то мелькнул неподалеку, и он наугад несколько раз выстрелил в ту сторону. Через секунду оттуда донесся приглушенный вскрик, но особой уверенности в том, что он кого-то подстрелил, не было. Журавлев собрался выпрыгнуть на улицу через окно, но заметив боковым зрением, что Еременко, как был босой и в одних трусах, выскочил в коридор, мгновенно передумал, круто развернулся, в два прыжка пересек комнату и понесся следом за ним. Пробегая мимо сидящего на полу Орлова, наспех поинтересовался:

— Ты в порядке?

Клим молча кивнул, стал тяжело подниматься, упираясь рукой в пол. Уже находясь за распахнутой дверью, Илья успел увидеть, как Орлов, держась за стены, медленно, будто он находился в толще мутной воды, двигался к своему спальному месту, где на спинке кровати висела кобура с его пистолетом. Вялым движением руки стянув со спинки кровати кожаную портупею, он так же неуверенно направился к двери, вынимая на ходу ТТ.

Только Журавлев с Еременко оказались в коридоре, как прозвучал очередной взрыв. На этот раз он прогремел в вестибюле. Было видно, как из-за края стены опять полыхнуло, будто оттуда плеснул порыв мощного урагана, сметая все на своем пути: опрокинулся вверх ножками массивный стол дежурного, а самого милиционера подняло в воздух вместе со стулом и откинуло далеко назад. Ударившись головой и позвоночником о стену за спиной, дежурный тем не менее нашел в себе силы перевернуться на живот и открыть огонь на поражение по нападавшим. Вскоре один из бандитов был убит, другой ранен в живот, а третий, который, по всему видно, только что вбежал с улицы в вестибюль, лихорадочно принялся стрелять длинными очередями из шмайсера по дежурному. Не прошло и несколько секунд, как налетчик изрешетил пулями стол, стул, выбил цепочку глубоких ямок в стене и, наконец, продырявил обнаженную голову милиционера. Из его лба тугими фонтанчиками забила черная кровь, которая на удивление быстро иссякла, и дежурный уткнулся окровавленным лицом в пол.

Не успел отстреляться этот бандит, как в вестибюль с улицы ввалилась уже целая кодла предателей. Они с криками и матерщиной также принялись без разбора стрелять налево и направо, сеять вокруг себя смертоносный свинец, швырять гранаты по сторонам. Взорвали ведущую на второй этаж лестницу. Там в это время находилась оперативная дежурная группа, которую за время пребывания в Пилтене успел организовать Орлов, подобрав в нее людей из прежнего состава сотрудников. Затем налетчики забросали гранатами лестницу, ведущую в подвал, где располагалась КПЗ и в данное время под охраной двух конвойных милиционеров сидели арестованные их приятели Дайнис и Каспар.

Журавлев и Еременко как подкошенные рухнули на пол. Перекатившись по разные стороны неширокого коридора, плотно прижимаясь боком к прохладным кирпичным стенам, которые сейчас были для них настоящим спасением, открыли частый огонь по мельтешившим впереди бандитам. Немного погодя в дверях появилась жилистая фигура Орлова. Он, как и его товарищи, по-прежнему был в нижней рубахе и кальсонах, которые уже не выглядели такими белыми, как изначально, а были изрядно пропитаны кровью и чем-то темным. Держась одной рукой за притолоку, чтобы не упасть от головокружения, Клим оценил взглядом обстановку, затем медленно опустился на одно колено и стал прицельно стрелять в налетчиков. Началась суматошная перестрелка между националистами и милиционерами.

Звуки выстрелов и разрывы гранат многократно заглушались раскатами грома, доносившимися с улицы, где продолжал лить проливной дождь, который, по всему видно, прекращаться не собирался.

Через полчаса вестибюль и все пространство первого этажа помещения заволокло дымом, запахло гарью. Особенно густой дым грязно-синего цвета клубился и пластался над полом на высоте не больше метра, под своей тяжестью волнами стекал вниз, в подвал.

— А ведь они пришли за своими сообщниками, — громко прокричал Журавлев, как будто сообщил невесть какую новость. Он лежал на животе, широко расставив локти, плотно прижимаясь левой щекой к полу, стараясь разглядеть под слоем клубившегося дыма какое-либо движение.

— Само собой, — зло ответил Еременко и незамедлительно выстрелил, не целясь, два раза куда-то в туманную мглу. — Пока мы решали, как нам поступить, эти сволочи уже давно за нас приняли решение. Только непонятно, для чего эти бандюки им нужны, чтобы из-за них так рисковать?

— А тут и мудрствовать не надо, — торопливо отозвался Илья и, приметив чьи-то ноги, обутые в сапоги, несколько раз выстрелил в их сторону, взяв чуточку выше. И тотчас услышал сдавленный вскрик, затем увидел, как подломились эти самые ноги и на пол упал молодой бандит, уставившись на него остекленевшими глазами. — Погодка-то на улице самая воровская… самое то, чтобы безнаказанно грабежами заниматься… Вот и решили супостаты совершить на нас налет… Так сказать, одним выстрелом двух зайцев убить. И приятелей своих освободить, и с нами расправиться. А судя по тому, что в налете на отдел участвует такое количество недобитых фашистов, они явились сюда всей своей сучьей сворой…

— Хочешь сказать, что они скоро перестреляют нас как куропаток? — переспросил, ощерясь, Еременко, судорожными движениями меняя порожнюю обойму на новую, неловко лежа на боку. — Ну это уж вряд ли… Хотя чем черт не шутит, — пробормотал он, коротким ударом ладони вогнал до упора обойму с матово блеснувшими медными гильзами и вновь растянулся на полу, целясь куда-то перед собой.

В вестибюле опять прогремел взрыв, полыхнув огненным столбом под самый потолок. Державшаяся на честном слове деревянная лестница, ведущая на второй этаж, под своим весом обвалилась, и один из милиционеров, который отстреливался, сидя за перилами на корточках, рухнул вместе с ней, мгновенно скрывшись внизу в пыли и дыму. А еще через секунду оттуда донесся прямо не человеческий, а животный рык и шум борьбы. Вскоре раздался выстрел, и там все стихло, как будто соперники одномоментно уничтожили друг друга. Зато по всему зданию звуки выстрелов усилились, зазвучали с удвоенной силой, отражаясь коротким глухим эхом от кирпичных стен и высоких потолков, словно в здании метался невидимый дикий зверь, попавший в западню.

Но самым удивительным было видеть мерно раскачивающуюся под потолком уцелевшую в этом адовом огне слабой мощности лампочку, тусклый желтый свет которой поминутно застилал дым, как будто и без того неяркое солнце закрывали тучи или темные облака.

Журавлев какое-то время завороженно смотрел на столь необычную картину, усиленно размышляя о чем-то своем, потом резко повернулся лицом с грязными потеками на щеках к Еременко и торопливо проговорил:

— Прикрой! Я сейчас!

Чему-то криво улыбаясь, с проворностью юркой ящерицы пополз вперед, направляясь к тому месту, где еще недавно располагался стол дежурного.

— Журавлев, назад! — зашипел позади Орлов. — Кому говорю, назад! Не подставляй напрасно башку, дурень!

Сделав вид, что не расслышал, а то ли и вправду не услышав его слова за звуками частых выстрелов, Илья продолжал ползти и через минуту скрылся в дыму. Добравшись до опрокинутого стола, он принялся лихорадочно шарить ладонью по полу, нащупывая трубку телефона. Как только его рука наткнулась на прохладный черный эбонит, Журавлев вцепился пальцами в трубку, потому что от нее теперь зависела жизнь его и товарищей, и прислонил ее к уху.

— Алло, алло, — зачастил он горячечным шепотом, с ужасом понимая, что говорит в пустоту, так как гудков слышно не было. «Перерезали телефонные провода, — мелькнула тоскливая мысль. — Основательно подготовились, гады».

Разлеживаться не было времени, и Илья пополз дальше, вжимаясь всем туловищем в шершавый пол, чувствуя, как в тело больно впивается отставшая от огня затвердевшая краска. Ступеньки лестницы, ведущие в подвал, были искорежены взрывом, поэтому пришлось подняться и спрыгнуть вниз. На всякий случай пригибаясь, чтобы не угодить под шальную пулю, прижимаясь спиной к стенам, он крадучись двинулся в дальний конец подвала, где размещались камеры предварительного заключения. Дыма здесь было не так много, и Илья еще издали разглядел, что двери у двух камер, в которых находились арестанты Дайнис и Каспар, с вызывающей наглостью распахнуты настежь. «Сбежали, суки», — опалила мрачная мысль, и Журавлев от собственного бессилия что-нибудь сделать, чтобы вернуть жестоких бандитов в свои камеры, застонал, будто смертельно раненый зверь. А когда заметил валявшихся на полу в неестественных позах охранявших их милиционеров, то вообще заскрежетал стиснутыми зубами.

У одного из конвойных, лежавшего напротив камеры Дайниса в луже собственной крови, было перерезано горло. Судя по всему, это сделал мстительный Дайнис, потому что милиционер в тот момент был еще живой, только раненный в грудь, и сопротивления оказать не мог. А тот бандит, который этого милиционера и подстрелил, скорее всего, и добил бы его следующим выстрелом, а не стал бы тянуть напрасно время, чтобы перерезать ему горло.

Второй милиционер, как видно, долго отстреливался, прежде чем геройски погибнуть, зажатый с двух сторон в нише, откуда пути у него уже не было. Он успел застрелить одного из бандитов, а другого ранить. Его-то и уволокли с собой приятели-налетчики, если судить по кровавой дорожке, тянущейся с середины коридора к выходу из подвала. Его кровь, должно быть, и видел Журавлев на ступеньках. Милиционер так и остался сидеть в нише на корточках, изрешеченный пулями в грудь из немецкого автомата, непокорно запрокинув голову. Его смятая блином фуражка с отпечатанным на ней следом от грязной подошвы фашистского сапога с рельефной подковой валялась рядом.

Постучав костяшками пальцев в запертую на замок дверь камеры, где дожидалась своей участи Анеле, Журавлев крикнул:

— Сиди, девка, и не рыпайся! Иначе и тебя застрелят гады!

Но девушка и без того была сильно напугана. Она сидела, вжавшись в угол, на одной ноте тонко подвывала дрожащими губами, не желая умирать в столь юном возрасте, когда жизнь только начинается: уж лучше отсидеть десять лет в трудовых лагерях, чем с миром покоиться на старом заброшенном кладбище.

Услышав, как наверху стрельба возобновилась с новой силой, Илья, чертыхнувшись, побежал к выходу. Теперь к одиночным пистолетным выстрелам и коротким автоматным очередям прибавился грозный стук немецкого ручного пулемета. А это, безо всякого сомнения, означало только одно: дела милиционеров, засевших в помещении отдела внутренних дел, обстоят довольно плохо, и впереди ничего хорошего ждать им не приходится. Если, конечно, вдруг не произойдет какое-нибудь чудо. Но в чудеса Журавлев давно не верил. Война приучила его верить только в себя и в своевременно подставленное плечо своих товарищей.

Как всегда бывает в бою, Илья в суматохе потерял чувство времени, но по своим ощущениям был уверен, что незаметно пролетело не менее часа, а то и все полтора. И лишь выбравшись из полутемного подвала, где круглые сутки горели мутные светильники, для безопасности предусмотрительно забранные в металлические решетки, и увидев в проем отсутствующей в вестибюле дубовой двери, что на улице заметно посветлело, он сообразил, что от истины был недалек.

Дождь прекратился, и по светло-синему небу, цепляясь за металлический крест на костеле, стремительно плыли рыхлые темные облака. Дым в вестибюле слегка рассеялся, и было довольно светло. Но светло не так, как бывало в мирные солнечные дни, а тем мутным светом, от одного вида которого на душе становится мрачно и как-то безнадежно.

Все это Журавлев оценил за какие-то буквально несколько коротких мгновений, как бывалый разведчик. А потом его взгляд наткнулся на сцепившихся в рукопашной смертельной схватке людей, катавшихся по полу, усеянному битыми стеклами и штукатуркой. В одном из них Илья сразу опознал Орлова, одетого в грязные и уже рваные кальсоны. По тому, как Клим никак не мог справиться с плюгавеньким на вид бандитом, в какой-то момент оказавшись под ним с прижатыми к полу лопатками, Журавлев сделал вывод, что Орлов еще не совсем отошел от недавней контузии и был супротив юркого противника физически слабоват.

Стрелять с такого расстояния без уверенности поразить бандита и при этом не задеть товарища Илья не мог. Но спасти друга, жертвуя своей жизнью, была его святая обязанность, и тогда Журавлев, пренебрегая опасностью, резко вскочил и прыжками понесся к сопротивлявшемуся из последних сил Орлову, который с каждой секундой слабел прямо на глазах. Оставалась всего лишь короткая минута, и этот ожесточенный схваткой не на живот, а на смерть националист, подбиравшийся большими пальцами к глазным впадинам Клима, убьет его голыми руками.

Журавлеву оставалось пробежать всего пару шагов, как внезапно из-за угла коридора, ведущего в их спальню, выскочил широкоплечий Харальд, держа наперевес ручной пулемет. Это и был тот самый человек с пулеметом, дробный звук которого Илья слышал, находясь в подвале.

Ошалело вытаращив глаза от неожиданности, Харальд приостановился и, круто развернувшись, держа пулемет у живота, поспешно нажал на спусковой крючок, посылая веером пули. Первые же пули выбили из кирпичной кладки глину и красный песок, срезали, словно лезвием, деревянную подставку под вешалку для одежды, прошили насквозь массивный дубовый шкаф, быстро подбираясь к жилистой фигуре Ильи, возникшего в замызганных кальсонах и нижней рубахе на пути бандита.

Только для самого Журавлева это не было ни неожиданностью, ни тем более случайностью, потому что он привык, находясь на фронте, быть собранным, готовым в любую секунду ко всему, что бы ни произошло. Он мгновенно ушел с линии огня, резко отбив босой ногой красный от нагрева ствол пулемета, и стремительно выстрелил в лицо Харальда, прямо в его пасть. Бандит как-то медленно начал запрокидываться на спину, продолжая, уже мертвый, жать на спусковой крючок, кроша смертоносными пулями потолок, на удивление метко поразив одиноко болтавшуюся на длинном проводе пыльную лампочку.

Не дожидаясь, когда труп окончательно свалится, Илья метнулся на помощь к Орлову. Пальцы бандита уже давили на глазницы Клима. Ухватив сзади националиста за раскосмаченные волосы, Журавлев рывком запрокинул ему голову и выстрелил в затылок. Теплые мозги, перемешанные с кровью, брызнули в разные стороны.

Скинув с себя мертвое тело, Орлов проворно вскочил, поднял выроненный бандитом вальтер. Мельком взглянув на то, что осталось от черепа недавнего врага, который едва не отправил его на тот свет, он норовисто тряхнул головой со спутанным темным чубом, вполне удовлетворенный таким исходом.

— Эк ты его разделал!

Только он это проговорил, как у их ног упала граната, быстро завертелась удлиненной рукояткой вокруг тяжелой взрывной части.

— Черт! — только и успел выкрикнуть Орлов.

Пружинно оттолкнувшись от усеянного кирпичной крошкой пола, он прыгнул за груду беспорядочно валявших толстых досок, оставшихся от взорванных ступенек. Но навыки, сохранившиеся с фронта, в этот раз и ему пригодились: стремительно ухватив Илью за рукав нательной рубахи, он вовремя увлек его за собой. Через секунду позади них раздался мощный взрыв, не причинив им никакого вреда. Под завесой дыма и пыли, поднятой взрывом, они тут же прошмыгнули в подвал. Заняв удобную позицию за бревенчатым перерубом пола, к которому раньше крепились толстые брусья со ступеньками, Орлов и Журавлев приготовились биться до последнего патрона.

— Влипли мы с тобой, Илюха, как кур в ощип, — скороговоркой произнес Орлов и несколько раз выстрелил в возникший в дверном проеме темный силуэт в немецкой форме. Человек как будто обо что-то запнулся, суматошно взмахнул руками и упал лицом вперед, выронив из рук автомат. Это был Гилис. — Только нас еще рано хоронить! — тотчас оживленно сообщил Клим. — Похоронный марш временно отменяется!

В эту минуту с левой стороны от занятой ими позиции донесся шорох, затем послышались, приближаясь, торопливые шаги, и из-за угла, пригнувшись, появился Еременко в пыльной рваной майке и грязных трусах. В руках он держал ППШ, как видно, добытый в бою. На ходу обернувшись, Анатолий дал короткую очередь из автомата в преследовавших его людей, одетых в серые кители, с низко надвинутыми на глаза кепками с козырьками. На груди у них болтались шмайсеры.

Оскальзываясь босыми ступнями на глиняной штукатурке, Еременко круто завернул, направляясь бегом к сидевшим в засаде товарищам. Ловко спрыгнул к ним, проворно повернулся и тоже примостился рядом, навалившись грудью на дощатый настил. Сверкая глазами, быстро спросил:

— Ну что, парни, зададим им жару? — И сам же себе ответил: — Думаю, зададим! У нас с этим делом не заржавеет!

Орлов, полуобернувшись к Еременко, хотел было сказать что-нибудь ободряющее, соответствующее сложившейся обстановке, но в этот миг снаружи из-за косяка двери торопливо высунулась рука и метнула в их сторону гранату. Не успели щепки от стола и щебень, поднятые взрывом, упасть, как в дверной проем вначале гурьбой, а потом ручейком и поодиночке стали забегать бандиты. Они со злыми лицами кричали разные непотребные и обидные для советской власти слова, беспрестанно поливали смертоносным огнем и без того задымленное пространство помещения отдела внутренних дел.

— Ну теперь нам точно кранты, — невесело усмехнулся Орлов, но без видимого сожаления, как будто разговор шел вовсе не о них; он только крепче сжал рукоятку вальтера и негромко, упирая на твердое раскатистое «р», зло запел: — Если завтр-ра война… если вр-раг нападет… Если темная сила нагр-рянет…

— Как один человек… весь советский нар-род… — невольно подхватили грозными голосами Журавлев и Еременко, как-то сразу подобравшись, катая по-над скулами тугие желваки; черты их мужественных лиц обострились, став еще суровее, а над переносьями пролегли глубокие строгие складки, — за свободную Р-родину встанет…

Они с воодушевлением пели все громче и громче. Но с еще большим воодушевлением стреляли по бандитам, при этом понимали, что по большому счету от них теперь ничего не зависит. Хотя в душе, как и у каждого нормального человека, попавшего в самое даже безнадежное положение, слабо теплился робкий огонек надежды на благоприятный исход сложившейся ситуации.

В какой-то момент они вдруг услышали, как на улице отчетливо застучали два пулемета максим, которые могли находиться только у красноармейцев, расквартированных в усадьбе Селе-Лиде. Их мерный громкоголосый рокот был похож на родной говор самого близкого, любимого человека, как будто он им весело сообщал: «Я пришел! Я пришел! Я пришел!» Это была долгожданная весть о спасении, этакая нечаянная радость.

Националисты мигом прекратили стрелять, развернулись и овечьим гуртом, толкаясь, распихивая друг друга, кинулись назад. В этот раз дверной проем оказался для них слишком узким, создалась давка. Подстегиваемые выстрелами в спину, столпившиеся в дверях никак не могли протиснуться наружу, люди в панике метались в замкнутом пространстве вестибюля, натыкались на частые выстрелы и падали, сраженные пулями. Вскоре все было кончено, наступила оглушающая до звона в ушах тишина. О том, что здесь недавно находились живые люди, без слов говорили лишь мертвые тела, застывшие в самых нелепых позах.

— А что, братцы, поживем еще, — довольно сказал Еременко и как-то растерянно и беззащитно улыбнулся, словно не веря в то, что остались живы. Немного помолчав, уже твердо произнес, как будто поставил жирную точку: — Такие вот дела!

Орлов, ничего не говоря, обвел приятелей усталыми серыми глазами и, неожиданно легко вскочив на переруб, тяжелым шагом направился к двери, вытирая на ходу согнутой в локте рукой распаренное грязное лицо. Журавлев порывистым жестом, обрывая пуговицы, широко распахнул воротник исподней рубахи, чтобы вольнее дышалось, и тоже поднялся наверх. Потом подал дрожавшую руку Еременко, и они уже вместе пошли к выходу, зияющему пустым провалом. С улицы внутрь бил солнечный свет, в его лучах кружились мириады пылинок.

Они вышли на площадь. В голубом высоком небе блистало омытое дождем яркое солнце. Между неровной поверхностью булыжной мостовой стремительно бежали мелкие ручьи, пахло свежестью. Это то, что у них отложилось в памяти в первые секунды, как только оперативники вышли из темного, пропахшего пылью, дымом и порохом помещения.

Когда первое чувство обновленного восприятия жизни схлынуло, настоящая реальность предстала перед ними своей суровой стороной. По всей площади там и сям валялись трупы националистов, а те, кому удалось сохранить свои поганые жизни, стояли посреди площади с высоко поднятыми руками, окруженные плотной стеной из красноармейцев, вооруженных ППШ. Чуть далее, напротив закрытого на амбарный замок костела, стояла полуторка, вторая располагалась на противоположной стороне площади. Задние борта у машин были открыты, и оттуда грозно выглядывали тупорылые стволы пулеметов максим.

Перед входом же в отдел, на расстоянии нескольких шагов от порога, застыло отделение автоматчиков, настороженно ловя каждое движение, не доверяя наступившей тишине внутри здания. Позади них стояли с озабоченными лицами Эдгарс Лацис и капитан Блудов. У ротного на шее висел ППШ, который он все время поправлял, майор же держал в опущенной руке пистолет. Они о чем-то негромко разговаривали, поминутно бросая напряженные взгляды на вход.

Увидев вышедших на улицу Орлова, Еременко и Журавлева в одном нательном белье, которое по причине загрязненности одеждой можно было назвать разве что с большой натяжкой, офицеры оживились. Лацис торопливо пошел навстречу, пряча пистолет в потертую кобуру.

— Жи-вы-ие-е, — произнес он протяжным дрожащим голосом и, должно быть, сам застеснявшись проявления своих чувств, несколько раз смущенно кашлянул. Одна линза у его очков запотела от выжатой скупой слезинки. Лацис поочередно крепко обнял товарищей, с мужской теплотой и ласковостью похлопывая узкой кистью каждого по спине. — А мы уже и не надеялись, — признался он.

Подошел Блудов. Закинув автомат за спину, поздоровался со всеми за руку. Его рукопожатие было крепким и от души, что безо всякого сомнения говорило о том, что он тоже переживал за жизни оперативников, с которыми за это короткое время уже успел сдружиться.

— Я как красную ракету увидел, так сразу понял, что на вас эти бандюги напали, — сказал, улыбаясь, капитан.

— Какую ракету? — переспросил недоуменно Еременко.

— А Лацис разве вам ничего об этом не говорил? — в свою очередь переспросил Блудов и с осуждением поглядел на Эдгарса. — Мы тут с майором договорились, что если что случится в городке… А здесь частенько бывает, что лесные братья режут телеграфные провода, и тогда до нас уже не дозвониться… То он мне подаст знак красной ракетой. А сегодня мы как раз на стрельбище ехали… Вот и увидели мои парни знак беды… Одним словом, вовремя мы подоспели.

— Это точно, — сказал Орлов и, вдруг спохватившись, взволнованно завертел по сторонам головой, выискивая глазами кого-то, а через минуту уже упавшим, осекавшимся от досады голосом спросил: — Что-то я не вижу наших арестантов… ни Дайниса, ни Каспара и ни их командира… безрукого?

Вот такое чрезвычайное происшествие произошло в уездном городке.

Глава 24

Улдис Культя занимал главенство в отряде по праву. И не оттого, что слыл чересчур жестоким, хотя такое за ним, несомненно, водилось. Например, он мог собственноручно пристрелить подчиненного только за то, что тот осмелился ему возразить в каком-либо деле, в котором Улдис был кровно заинтересован. Или опять-таки самолично перерезать горло другому члену своей преступной шайки, которого майор вдруг по непонятной причине начал исподволь подозревать в предательстве. И что немаловажно, все эти жестокие преступления Улдис Культя совершал по отношению к своим подельникам-приятелям. Что уж тогда говорить о чужих людях, чьи жизненные ориентиры не совпадали с его интересами.

Да только вот и другие отъявленные негодяи и убийцы, находившиеся у него в подчинении, своему командиру в жестокости не уступали, даже попадались такие, кто намного его превосходил по этому качеству. Значит, дело было вовсе не в жестокости, хотя и в ней тоже. Просто Улдис Культя в отличие от этих жестоких недоумков к тому же еще обладал отвратительными человеческими качествами, которые его, однако, не раз выручали: он был изворотливый и хитрый, как старый лис.

Неудивительно, что, имея такие скверные качества, он при немцах дослужился в их военной иерархии до звания штурмбанфюрера СС. За время долгой службы Улдис Культя затаил на своих господ обиду. Но каким-либо способом отомстить им так и не решился: фашисты, они ведь на то и были фашистами, что тоже расправлялись с неугодными им людьми самыми изощренными методами, не откладывая в долгий ящик.

…Совершив под покровом ночи и под проливным дождем внезапный налет на отдел милиции, освободив из КПЗ Дайниса и Каспара, люди Улдиса Культи настолько уверовали в свой успех, что уходить сразу не пожелали, а продолжили штурмовать здание, стремясь расправиться с засевшими там сотрудниками, коих и было-то всего несколько человек. Особенно бандитам хотелось взять в плен инородных милиционеров, среди которых был один сотрудник госбезопасности, чтобы всласть над ними поиздеваться, а затем их обезглавленные трупы подкинуть обратно к отделу внутренних дел.

Безнаказанная расправа над приезжими и над местными сотрудниками МВД, несомненно, придала бы новые силы борцам за независимость Латвии, всколыхнула народные массы, подвигла бы их пойти против большевиков — еврейских прихвостней, оказала бы большое влияние на тех, кто еще продолжает сомневаться в своих предпочтениях.

Улдис Культя, Дайнис и Каспар стояли под козырьком у входа в костел. Дайнис с видимой неохотой, цедя сквозь зубы, рассказывал о том, как они с братом попали в засаду. Вид у него и без того был отвратительней некуда после тревожной ночи, проведенной в застенках МВД. Он говорил, скривив толстые обслюнявленные губы набок, обращаясь к Улдису, подставляя свои окровавленные руки под сток, откуда падали редкие дождевые капли. На булыжной мостовой внизу вода в мелком болотце была розового цвета. Закончил свой рассказ Дайнис уже на высокой ноте, подрагивающим голосом, должно быть, снова переживая случившееся с ними скверное происшествие:

— Если бы ты, Улдис, вовремя не подоспел, то нас с Каспаром советские палачи точно бы замучили и расстреляли.

Улдис Культя покровительственно положил черный протез взволнованному парню на его широкое плечо, сказал с кривой улыбкой:

— Мы же братья… Лесные братья. Один за всех, все за одного.

Каспар, который слушал разговор вполуха, а все больше наблюдал за своими приятелями, атакующими отдел милиции, подрагивая от волнения в коленках, в конце концов не выдержал; перехватив поудобнее висевший на сутулом плече стволом вниз немецкий автомат, рванул в их сторону. Полы его серого пиджака развевались от быстрого бега.

— Всех покрошу! — неистово кричал он, широко разевая рот. — Да здравствует свободная Латвия! Латвия для латышей!

Каспар не успел пробежать и половину пути, как вдруг до его слуха донесся глухой нарастающий топот армейских кирзачей, в несколько раз усиленный теснотой городских улочек. Он на бегу оглянулся. Из-за высокой прямоугольной стены двухэтажного дома молча бежали к площади с ППШ наперевес советские солдаты.

Голос Каспара осекся на визгливой ноте, он круто развернулся и побежал без оглядки назад, испуганно вытаращив глаза так, что больше уже некуда. Он бежал как-то по-чудному, вприпрыжку. А потом показалась полуторка, в кузове которой суетился пулеметный расчет, готовя максим к бою, и Каспар от страха совсем спятил: поскакал, будто взаправдашний козел. Он беззвучно разевал рот, силясь выговорить, чтобы предупредить товарищей об опасности, но крик намертво застрял в его горле, и лишь шипящий горячий воздух вырывался наружу.

— Уходим, — первым определился Улдис, сообразив, что если сейчас не воспользоваться представленным случаем, позже им из окружения уже ни за что не выбраться. Он ловко развернул Дайниса культей и подтолкнул того в спину. — Да шевелись ты, чертов мешок! — зло выругался он, заметив, что парень медлит, с волнением наблюдая за бегущим к ним своим двоюродным братом. — Ну!

Подбежал, часто дыша, Каспар, и троица тотчас кинулась в хитрое переплетение улиц и проулков, стараясь побыстрее в них затеряться. Их заметили, от цепи красноармейцев отделились двое и бросились следом, на бегу стреляя им в спины. Парни миновали одну улочку, свернули в другую, и тут в бежавшего последним Каспара угодила пуля сзади в бедро. Он в горячке пробежал еще немного, потом стал сильно прихрамывать, и шагов через десять свалился. Его проворно подхватили с обеих сторон под руки и поволокли. Исхудавший за последние дни Каспар хоть и весил сейчас как пара баранов, все же представлял собой какую-никакую, а ношу, с которой передвигаться стало неудобно, отчего ход резко замедлился.

— С ним нам не уйти, — сказал Улдис, тяжело вздыхая тщедушной грудью. — Все погибнем. Солдаты нам уже на пятки наступают… Я уже слышу, как они нам дышат в спины. Надо Каспара куда-нибудь спрятать, — ответил он на вопросительный взгляд Дайниса. — Иначе нам не уйти, — повторил он.

— Мы за тобой вернемся, — пообещал Дайнис, отводя глаза в сторону, должно быть, и сам не веря в свои слова, в то, что они останутся живы.

Двоюродные братья обнялись.

— Пора, — напомнил Улдис Культя.

Времени на то, чтобы аккуратно переправить Каспара в палисадник, не было, и они его просто перевалили в чужое поместье через невысокую ограду из частокола. В саду стоял душистый сладковатый запах цветов, невесомо порхали бабочки, капустницы и павлиний глаз. Закусив губы от боли, Каспар собрался с силами и заполз в самую гущу высоких розовых мальв. Только он кое-как там угнездился, как услышал приближающийся топот двух пар ног, обутых в сапоги, и молодые мужские голоса, переговаривающиеся.

— Говорю тебе, одного подстрелил, — сказал с нажимом первый солдат.

— Может, показалось? — засомневался второй. — Или слегка ранил?

— Ладно, — не стал спорить первый, — нагоним — посмотрим. С раненым они далеко не уйдут. Сволочи!

Затаив дыхание, Каспар лежал на спине ни жив ни мертв, прижимая к груди автомат. Дождавшись, когда голоса отдалятся, стараясь не шуршать широкими сухими листьями мальв, он отстегнул ремень от автомата и туго перевязал кровоточащую рану на ноге выше, чтобы остановить кровь.

В той стороне, куда убежали солдаты, раздались два выстрела из вальтера. «Уводят солдат от меня», — с благодарностью подумал Каспар, устало прикрывая глаза, которые были у него сейчас ядовито-красного цвета. Неплотно прикрытые ресницы мелко дрожали.

Улдис Культя и Дайнис путаными улочками добежали до обширной территории какого-то заброшенного бесхозного поместья с полуразваленным от взрыва авиабомбы квадратным особняком, выстроенным из серого камня. Бегом миновали его двор, заросший крапивой и седой полынью, перелезли через валявшую на боку ограду. Когда уже отходили от нее, Улдис прихватил с собой тронутую гнилью, но еще довольно крепкую доску, лежавшую неподалеку в траве.

— Зачем тебе? — недовольно спросил Дайнис.

— Для переправы, — неохотно буркнул Культя, взвалил на плечо полутораметровую толстую и широкую доску и торопливо зашагал к видневшейся впереди водной глади, то и дело оглядываясь.

Вскоре они подошли к подножию могучего вида каменной башни высотой метров восемь. От нее тянулась часть разрушенной за века кирпичной стены и едва видимый в траве фундамент. Это все, что осталось от Пилтенского замка двенадцатого века, расположенного на живописном берегу Венты.

Оскальзываясь на мокрой траве яркого изумрудного цвета с искрящимися на солнце росинками, Культя и Дайнис спустились с зеленого крутого холма к реке. Возле берега заметно обмелело, рос высокий камыш, который качал коричневыми продолговатыми головками, шуршал на свежем ветру сухими, острыми как бритва листьями. Мужчины вошли в воду. Когда вода поднялась невысокому Улдису до подбородка, он навалился грудью на доску и принялся с шумом грести руками, как веслами.

— Плавать не умею, — пояснил он с грубой откровенностью, хмуро покосился на Дайниса.

Они уже входили на противоположной стороне в смешанный лес, когда на этом берегу появились двое запыхавшихся красноармейцев, все это время упорно преследовавших недобитых фашистов. Переглянувшись, парни вытерли пилотками потные от жары и быстрого бега загорелые лица и уверенно вошли в воду, как были, в форме. Через минуту они уже плыли посередине реки, держа автоматы высоко над водой, чтобы не намочить.

В лесу стояла приятная прохлада, разноголосо пели птицы, верховой ветер колыхал макушки высоченных сосен. Трава на полянах, с вкраплениями множества розовых колокольчиков, медуницы и еще каких-то голубеньких цветочков, на просторе вымахавшая выше колен, густо сыпала росой с листьев. Вскоре брюки у беглецов основательно намокли, хоть выжимай. Мокрая материя неприятно липла к коже, а при быстрой ходьбе с хлюпающим звуком хлестала по голеням.

Зато теперь можно было не опасаться преследователей, которые остались где-то далеко позади, а может, и вернулись в городок, поняв своим скудным умишком, что обнаружить в лесном массиве лесных братьев, которые чувствовали себя здесь как рыба в воде, — поступок безрассудный даже для подчинявшихся приказу солдат.

Дайниса, который за последние несколько часов как минимум уже два раза спасся от неминуемой смерти, потянуло на разговоры. Бросая косые взгляды на Культю, с трудом пробиравшегося через высокую траву, все время цеплявшуюся за брюки и рубашку, он произнес:

— Улдис, а ты ведь никогда не говорил, что плавать не умеешь. Я и не знал, пока ты… Пока сам не увидел.

Все так же упорно продолжая двигаться вперед, с трудом вытягивая ноги, как будто они постоянно увязали в вязкой глине, в некоторых местах помогая себе руками, со злым выражением на лице Культя недовольно обронил:

— Как-то не приходилось. Ты лучше скажи, куда сумки с деньгами спрятал?

— В надежном месте, — ухмыльнулся с довольным видом Дайнис. — Скоро сам увидишь. — И не утерпел, чтобы с бахвальством заявить: — Ни одна зараза не найдет. Можешь быть уверен.

— Не сомневаюсь, — буркнул Улдис Культя, и краешек его тонких губ тронула едва заметная кривая улыбка. — Ты, сержант, человек чести.

Дайнис пожал широкими плечами, как само собой разумеющееся, ответил:

— Я же знаю, что они пойдут на освободительную борьбу нашей любимой Латвии с советской заразой.

— Это правда, — быстро кивнул Улдис Культя, как будто боднул своим выпуклым лбом лесной воздух, настоянный на душистых травах. — Далеко еще?

— Минут десять. Овраг у Старой балки знаешь? Ну так вот в нем.

Они прошли еще где-то с полкилометра, спустились в глубокий овраг, заросший огромными папоротниками. На дне оврага было сумрачно и сыро, пахло затхлостью и плесенью, из обрывистых склонов торчали коричневые коренья росших на краю оврага могучих вязов.

— Ну и местечко ты выбрал, — сказал уважительно Улдис Культя, оглядев мрачное место. — Показывай.

Раздвинув руками жесткие стебли высокого папоротника, Дайнис поднялся на огромный серый валун, который, по всему видно, занесло сюда в доисторическую эпоху. Стараясь не упасть с его осклизлой округлой поверхности, двумя руками взялся за один из темных корешков наверху и с силой потянул на себя. Когда корешок, который на самом деле оказался свежим развесистым суком, умело замаскированным глиной и грязью, был отброшен в сторону, за ним открылось небольшое углубление.

Дайнис с самодовольным видом оглянулся на Улдиса Культю, и один за другим вынул оттуда четыре мешка с деньгами, кинул под ноги майору. Когда опять оглянулся, чтобы самому спуститься с валуна вниз, его взгляд наткнулся на черное отверстие пистолета вальтер, направленное на него.

— Улдис, ты чего? — спросил он тихим голосом, не сводя завороженных глаз с пистолета, затем натянуто улыбнулся, стараясь превратить все в шутку: — Ну и напугал ты меня.

— А я не пугаю, — жестко ответил Культя. — С этой минуты нам с тобой не по пути. Отряд мой разбит… никто не уцелел. А с деньгами я нигде не пропаду.

— Улдис, — еще тише произнес Дайнис подрагивавшими, посеревшими за какую-ту минуту губами, как видно, еще на что-то надеясь, — я тебе все время преданно служил.

— Да, ты был преданным другом, — согласился Улдис Культя. — Но это уже не имеет никакого значения. Прощай, Дайнис.

— Не убивай, — жалобно попросил Дайнис и заплакал, выдувая своим толстыми губищами слюни. — Не над…

Культя выстрелил два раза в широкую грудь парня, и тот, всплеснув руками, так и не успев договорить, свалился с валуна в папоротник. Улдис подошел к трупу, мельком взглянул в лицо недавнего товарища, уже отмеченное смертью, с шустро бегущей по щеке мерзкой сороконожкой, и еще раз выстрелил ему в лоб, разворотив череп. Поднял мешки с деньгами и торопливо пошел вдоль оврага по его дну, оскальзываясь на грязи.

* * *

Как стемнело, Каспар с опаской выбрался из своего убежища среди мальв — в сумерках их запах разительно отличался от дневного, отчего парня постоянно мутило и кружилась голова, — осторожно выломал из ограды прочный кол и, опираясь на него, отправился к знакомому доктору Броксу. Добравшись через час окольными путями до больницы, Каспар на свое счастье застал Брокса в своем кабинете. Постучав слегка колом в светившееся окно, он требовательно попросил, когда доктор, открыв створки, выглянул наружу:

— Док, ранен я… спрячь… да поживей!

Брокс скрытно провел его в свой кабинет, уложил на кушетку и обработал рану.

— Тебе двигаться пока нельзя, лежи здесь, — сказал доктор вполголоса. От волнения голос его заметно дрожал, пальцы безостановочно тряслись, а с бледного сухощавого лица не сходила вымученная озабоченная улыбка. — Надо каждый день делать перевязку, иначе будет заражение и ты умрешь. К тому же крови много потерял. Один не доберешься к своим.

— К своим? — переспросил с угрозой Каспар и испытующе, не мигая, уставился своими красными зрачками в растерянное лицо доктора.

— К нашим, — поспешно поправился Брокс и, чтобы рассеять у недоверчивого пациента все сомнения, повторил: — Безусловно, к нашим.

Глава 25

В полдень следующего дня Брокс появился на базарной площади с черным саквояжем, который всегда носил с собой на срочные вызовы к больным. В нем доктор хранил нужные медицинские принадлежности. Остановившись против закрытых на амбарный замок дверей костела, Брокс поставил чемоданчик возле ног, молитвенно сложил перед собой руки. Поминутно вздрагивая от громких звуков за спиной, доносившихся от здания бывшей городской самоуправы, где шли ремонтно-восстановительные работы после совершенного на отдел милиции ночного налета националистов, принялся усиленно молиться.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, — шептал он, нервозно шевеля губами, — придай мне сил совершить это… это… — он на миг запнулся, а когда продолжил, голос его уже не был таким взволнованным, — клятвопреступление, которое вовсе таковым не является. Правда же? — осторожно спрашивал Брокс, и его глаза невольно поднимались вверх, где на фоне чистого голубого неба величественно плыл четырехконечный крест, ослепительно блестя на солнце. — Не бросай меня, Господи… а лучше придай мне сил… необходимых для… для… Господи, Ты сам знаешь для чего… — неожиданно закончил он на минорной ноте очищающую его совесть придуманную недавно молитву.

Брокс поднял саквояж, медленно повернулся и нерешительно направился к подъезду милиции, сгорбленный, угнетенный вчерашним происшествием. По-прежнему бурча что-то себе под нос, но уже с явным любопытством, он поглядывал из-под полей шляпы на суету возле здания, куда беспрерывно подъезжали подводы со строительным материалом, прибыл грузовик с мешками цемента. По мере приближения к отделу его шаг становился все более уверенным и твердым, и последние метры он уже шел с крепким осознанием своей правоты, что поступает правильно, во благо Латвии.

Посторонившись в дверях, Брокс пропустил двух солдат с носилками, выносивших из помещения щебень. Солдаты о чем-то зубоскалили и на него не обратили внимания. Потом мимо доктора рысью пробежал солдат с бумажным мешком на горбу, обсыпанный цементом. Внутри вестибюля стояла пыль, пронизанная солнечными лучами через настежь распахнутую дверь, мастеровито изготовленную из новых дубовых досок.

Заметив чернявого парня, который с видимым удовольствием умело орудовал топором, обтесывая какую-то деревяшку, Брокс направился к нему, с опаской косясь на стены, остерегаясь испачкать свой костюм о не высохший на них раствор. На вид парень особой мускулатурой не отличался, но по крепким жилистым рукам с завернутыми на них выше локтей рукавами было видно, что силой обладал большой. От резких, но вместе с тем расчетливых движений на смуглом лбу парня легковесно прыгал темный чуб.

— Молодой человек, — почтительно обратился к нему доктор Брокс, — не могли бы вы подсказать, как мне найти товарища Лациса? У меня к нему имеется очень важное дело.

— А нет товарища Лациса, — с необычной живостью ответил парень, перестав размахивать топором. — Может, я чем-то могу помочь?

Пока Брокс с сомнением жевал губами, не зная, как ему поступить, парень отложил топор в сторону, вынул из кармана брюк красную книжку и раскрыл ее перед глазами доктора.

— Офицер госбезопасности Еременко, — представился он, аккуратно закрыл книжку и спрятал опять в карман, спросил уже более требовательным голосом: — Ну так что же вы хотели сказать товарищу Лацису?

Последнюю фразу Еременко произнес с таким уважением, что Брокс сразу понял, что на этого человека можно положиться. То и дело оглядываясь по сторонам, как будто его мог слышать тот, о ком сейчас пойдет речь, доктор торопливо заговорил, все-таки на всякий случай приглушая голос.

— …Я едва смог на время отлучиться, сославшись на то, что меня срочно вызвали к больному… И если я откажусь, это будет очень наглядно… и даже очень странно для человека моей профессии… — закончил доктор свой взволнованный и от этого немного путаный рассказ. — Только идти с вами, уж вы меня, пожалуйста, не принуждайте… Боюсь я… Вот ключи от моего кабинета… Вы уж извините меня…

— Вы поступили совершенно правильно, — быстро ответил Еременко, лицо у него стало суровым, разлатые брови сошлись над переносицей, а по углам губ залегли жесткие складки. — Не переживайте!

Не обращая на доктора уже никакого внимания, переключив мысли на предстоящую операцию, Еременко взял у него ключи и поспешно сунул их в карман брюк. Снимая с верстака свой пиджак в мелкую серую клетку, крикнул куда-то в зал, где возились еще несколько человек, одетых в гимнастерки и галифе:

— Орлов! Журавлев! На выход! Да побыстрей!

Показав жестом, что сам уже выходит, Еременко торопливым шагом, запинаясь в спешке носками парусиновых ботинок о валявшиеся на полу обрезки досок, направился к настежь распахнутым дверям, на ходу надевая пиджак. С улицы внутрь тянуло слабым ветерком, приносившим с собой свежие запахи цветов, которые тотчас же исчезали, перемешиваясь в помещении с острыми запахами ядовито-зеленой краски и сосновых стружек.

Вскоре к нему вышли Орлов с Журавлевым. А еще через минуту оперативники уже неслись в больницу на единственном мотоцикле с люлькой, оставшемся в целостности после ночного налета. Второй мотоцикл был взорван, а на «Виллисе» Лацис отбыл с Андрисом в краевое Управление МВД.

Оставив мотоцикл далеко от больничного корпуса, чтобы трескучим звуком неисправного мотора не спугнуть Каспара, от которого, даже раненого, можно было ожидать всякое — еще не забылся тот давний случай со Стасей, — оперативники отправились пешком. Они довольно быстро миновали обширный парк, держа оружие наготове, скрытно прошли вдоль стены пристройки, примыкавшей к основному корпусу, и никем не замеченные вошли в собственно само здание. От приемных покоев до кабинета заведующего им оставалось пройти всего ничего, буквально несколько шагов. Но эти последние метры на поверку оказались самыми опасными из-за того, что пол в этом месте скрипел оглушающе громко, издавая противный протяжный звук.

Каспар же, который, несомненно, чувствовал себя в эти дни загнанным зверем, в случае подозрения, что доктор Брокс донес о нем в правоохранительные органы, в любой момент мог открыть стрельбу на поражение по всем находившимся в больнице пациентам и сотрудникам.

Поэтому первым двинулся Еременко, чьи парусиновые ботинки на мягкой подошве как нельзя лучше подходили для такого случая. Орлов и Журавлев шли следом, как бы на подхвате, почти не дыша, осторожно ступая на негнущиеся носки сапог. Подобравшись украдкой к двери, Еременко, словно он в этот миг был вор-медвежатник, аккуратно сунул ключ в замочную скважину, медленно провернул. Когда все страхи остались позади, он резко распахнул дверь и влетел внутрь, выставив перед собой пистолет, готовый в любую секунду выстрелить. Следом заскочили Орлов и Журавлев с багровыми от волнения лицами.

Каспар в одних трусах лежал на кушетке, обливаясь потом, мокрый, как мышь. Выроненный из рук немецкий автомат валялся на полу. Увидев милиционеров, парень лишь слабо пошевелил пальцами свисавшей руки, коснувшись рифленой рукоятки шмайсера.

— Ну здорово, беглец! — сказал Еременко, довольный, что обошлось без кровопролития; но по его потемневшим глазам было видно, что он здорово разгневан. Оттолкнув ногой автомат в сторону, очевидно, побрезговав взять его в руки, он презрительно спросил: — Ты что же, думал, мы тебя не найдем? Идиот! От нас еще никому не удавалось уйти. Тебе даже в некотором случае, можно сказать, повезло. Не найди мы, тебя бы сам Культя пристрелил собственной рукой. А как ты думал?! — внезапно озлился Еременко, склонился над Каспаром, чье осунувшееся за ночь лицо было серого цвета и с синими кругами под глазами. — Вы небось с братом думали, что Культя пришел, чтобы вас спасти? Ни хрена подобного! — в ярости выкрикнул он и сунул под нос бандиту кукиш. — Сумки ему с деньгами были нужны, которые спрятал в тайнике Дайнис. А знал об этом только он один. Смекаешь, дурила, как вы обмишулились? А когда твой брательник показал ему место, Культя не задумываясь его пристрелил. И с деньгами тю-тю, скрылся. Ловко он вас сделал?

Облизав кончиком языка сухие, потрескавшиеся морщинистые губы, Каспар едва слышно произнес, делая заметные перерывы между словами:

— Врешь… ты… все… сволочь… краснопузая. Не мог… Улдис… так… поступить… с Дайнисом. Они… были… друзьями.

— Были да сплыли, — вмешался в разговор Орлов. — У нас имеются и свидетели. Двое наших солдат, которые твоего братца и обнаружили в овраге. Сейчас твой братец на леднике находится, можем показать. Если, конечно, захочешь удостовериться.

По глазам Клима было видно, что он не врет, и Каспар обессиленно прикрыл свои веки. Немного полежав с закрытыми глазами, он с усилием их открыл, скосив красные поблекшие зрачки в сторону Орлова, спросил:

— Зачем вы мне это все рассказываете?

— Егозить как проститутка не буду, — без всяких обиняков жестко ответил Еременко. — Тебя, скорее всего, расстреляют. Тут как бы без вариантов. Так как ты был участником расстрела евреев в Гиблом Логу. Это доказано. Но сейчас у тебя есть возможность отомстить за брата, так сказать, поквитаться с Культей. Не обидно будет, вы умрете, а эта сволочь будет продолжать жить, шиковать на украденные деньги? — спросил капитан с насмешкой, стараясь надавить на слабое место бандита. — Не жирно ему будет?

И Еременко, по всему видно, в своих ожиданиях не обманулся, потому что в блеклых глазах Каспара появился мстительный огонек; зрачки сузились, и в их глубине заплясал адский огонь.

— Мне нужно знать одно… где он может отсиживаться? — четко разделяя слова, спросил Еременко и низко-низко склонился над парнем, выжидательно вглядываясь в его красные, как у кроля, глаза.

— Точно не могу знать… — ответил шепотом слабеющий с каждой минутой Каспар, непроизвольно дергая острым кадыком оттого, что ему становилось все труднее говорить. — Мамой клянусь. Знаю только, что Улдис любовь крутил с бабой из Виестуры. Ее Зузанка зовут. Больше ничего не знаю. — Он отвернул голову к стене и прикрыл глаза, то ли засыпая, то ли теряя сознание.

— Журавлев, оставайся с ним, — распорядился Орлов. — А мы с Еременко мотанемся в Виестуру. Надо эту самую Зузанку, бандитскую подстилку, за задницу взять.

Клим поднял с пола автомат, взял его с собой. На улице он бросил шмайсер в люльку, и они с Еременко на всей скорости, на какую только был способен старый мотоцикл, понеслись в деревню, которая располагалась от Пилтене в восемнадцати верстах.

Проселочная дорога проходила среди немногочисленных цветущих лугов, обширных полей, засеянных пшеницей: тугие колосья под набегавшим ветром тяжело клонились, колыхались, как будто накатывались, плескались волны безбрежного желтого океана. Но в одном месте часть обширного поля выгорела, подожженная националистами, торчали лишь черные обугленные стебли. Когда проезжали по лесу, тарахтенье мотора громким эхом металось среди толстых стволов деревьев, постепенно пропадая где-то далеко за лесом. Здесь росли кряжистые вязы, дубы, сосны, березы и, что самое удивительное, совсем не было видно подлеска, лишь трава, раскинувшаяся зеленым изумрудным ковром у основания деревьев.

Но сегодня было не до того, чтобы любоваться на эту красоту, потому что таинственную Зузанку из Виестуры надо было успеть застать дома. Если она уже не скрылась со своим предприимчивым женишком, обогатившимся за счет ограбления трудового народа, на просторах необъятной страны.

— Гони, Еременко, гони! — орал капитану в ухо Орлов, который не находил себе места; поминутно вскакивал и выглядывал из-за его спины, с нетерпением дожидаясь, когда впереди покажется деревенька. — Жми, дорогой!

И Еременко жал, да так, что когда они, ошалелые от скорости и волнения, влетели на околицу, шедшая навстречу местная жительница в преклонных годах испуганно шарахнулась от них в сторону, словно от чумовых, неожиданно увидев перед собой темноликих людей, на лицах которых пыль от пота за долгую дорогу превратилась в черную грязь.

— Спаси и сохрани! — забормотала потрясенная женщина и торопливо перекрестилась.

— Тормози! — опять заорал Орлов и затормошил двумя руками Еременко за плечи. — Ну же!

Капитан сбросил газ, резко нажал на тормоз, едва не опрокинувшись из-за порожней коляски, отчего мотоцикл был неустойчив.

— Тетка, — окликнул Орлов насмерть перепуганную женщину, — где у вас тут Зузанка живет?

— А там и живет. — Женщина растерянно махнула дрожащей рукой в сторону деревни. — Вон ее хата… Вторая с краю.

— Дома она? — быстро спросил Орлов и, уже отъезжая, краем уха успел уловить отдаляющийся удивленный голос:

— Где же ей быть?

Зузанка действительно находилась дома, когда подъехали Орлов с Еременко. Она в это время как раз направлялась к загону, где бегал, повизгивая, поросенок, чтобы дать ему корма. Молодая женщина, охватив правой рукой черный от копоти чугун, прижимая его к своему крутому бедру, шла не спеша, покачивая полными бедрами. Услышав, что напротив ее двора остановился мотоцикл, она на ходу, через полное покатое плечо, оглянулась.