– Залезай.

Когда они отъехали от кладбища на приличное расстояние, сторож дал ему телефон со словами:

– Теперь звони.

И Павел позвонил. Объяснять родителям он ничего не стал, просто просил приехать за ним и сказал куда.

Когда он возвращал старику телефон, тот посоветовал:

– Я бы на твоем месте не стал говорить родителям про кладбище. Если ты, конечно, не собираешься заявлять в полицию.

– Какая полиция?! – отмахнулся Павел. – Кто мне там поверит? Скажут, что наркотиков объелся и мне все привиделось. А то еще хуже – врачей вызовут, – Павел покрутил пальцем у виска.

– Дело говоришь, – согласился старик. – Тогда скажи, что после дня рождения пошел погулять, был нетрезв, заблудился. И тут на тебя напали, избили и ограбили.

– Так и скажу, – согласился Павел.

Когда отец с матерью приехали к тому месту, где стояла «копейка», Павел вылез из машины и нырнул в отцовскую крутую тачку.

Что там он говорил родителям, Яков Никифорович не слышал. До его ушей доносились только женские всхлипывания и мужское ворчание.

Старик догадался, что всхлипывает мать Павла, а ворчит отец. Он уже собрался было трогать свою «копейку» с места, как из джипа выбрался мужчина и замахал перед лобовым стеклом руками. Потом он подошел к двери со стороны водителя.

Яков Никифорович подумал, что отец парня хочет поговорить с ним, и открыл дверцу. Но тот молча положил ему на колени пачку купюр и, не говоря ни слова, вернулся к своей машине, забрался в нутро заграничного зверя и умчался прочь.

Старику стало обидно, что парень с ним не попрощался, но он подумал про себя: «Обойдусь. А деньги пригодятся».

Родителям Павел сказал то, что ему посоветовал сказать сторож. И они ему поверили.

Одноклассники сделали вид, что ничего знать не знают.

Пряча ухмылки, они спрашивали:

– Паша! Куда ты подевался?

– Скучно мне у вас стало, вот и ушел проветриться, – огрызался Павел.

– А мы-то тебя обыскались! Ты бы хотя бы предупредил.

– Обойдетесь.

Говорят, что горбатого могила исправит. Нельзя сказать, чтобы она исправила Павла. Исправить не исправила, но все-таки вести себя он стал осмотрительнее.

Школу он закончил на тройки с несколькими четверками. На поступление в вуз баллов не хватило. Но это на бюджетный факультет.

Отец не поморщившись пристроил его на платное отделение и тянул до завершения университета, виртуозно подмазывая сдачу сессий сына взятками. Потом пристроил сына тем же способом в коммерческую организацию. Но утруждать себя работой Паша не привык, поэтому свои обязанности выполнял спустя рукава. Бо́льшую часть рабочего дня он проводил в соцсетях. Это не понравилось владельцу фирмы, умеющему считать свои деньги. Поэтому он, не обращая внимания на приятельские отношения с его отцом, выставил Пашу за дверь, правда выплатив ему достойное выходное пособие.

Нельзя сказать, что Пашу это огорчило. Да ничуть! Он считал, что у отца денег куры не клюют. Сеструха сама себе зарабатывает на безбедное существование, так что причин для беспокойства у него нет. Уж единственного сына-то отец прокормит, был уверен Паша.

Однако отец не хотел, чтобы сын целыми днями лежал на диване в обнимку со смартфоном, а по ночам отплясывал в ночных клубах и путался с девицами легкого поведения. Он решил, что сын должен трудиться, но на этот раз Аркадий Голубков поступил умнее. Он пристроил сына в бюджетную организацию. Конечно же, воспользовавшись своими связями и деньгами.

Место новой работы Павлу понравилось. Здесь никто его не нагружал и не дергал, торопя выполнить то или иное задание. Деньги-то государственные. И не секрет, что у нас еще немало тех, кто считает, что «государство не обеднеет».

Так что у Паши началась не жизнь, а малина. Можно сказать, сбылась мечта многих лодырей – работал он мало, денег получал прилично. Да еще и отец с матерью подкидывали немалые суммы. Павел купил себе квартиру, жить с родителями ему расхотелось. Приобрел «Вольво».

Как это ни странно, но Павла помаленьку продвигали по службе. И вот он уже стал начальником. Небольшим, но начальником. Недоброжелатели за глаза звали его шишкой на ровном месте. Когда это дошло до ушей Павла, он только расхохотался. Хоть горшком называй, только в печь не ставь.

На работе он, понятное дело, допоздна не задерживался, торопился! Его ждали ночные клубы, дорогущие рестораны, шикарные девочки. Жизнь казалась веселой и беззаботной. Пока однажды судьба не подставила Павлу Аркадьевичу Голубкову подножку. Или, вернее, он сам себе ее подставил.

В тот день он почти до утра кутил с приятелями и красивыми, не отягощенными стыдливостью девушками.

После ресторана приятели его разъехались по домам на такси. И подруг своих с собой увезли.

Павел же Голубков решил сесть за руль своей машины.

Девица его заупрямилась:

– Ты чего, дурак, что ли? – возроптала она. – Ты же еле на ногах стоишь! Не ровен час, куда-нибудь врежемся! И привет родителям!

– Не дрейфь! – отвечал ей Павел. – Я трезв как стеклышко.

– Не свисти!

– Ну и топай пешком! – рассердился Павел и уехал, оставив девушку одну куковать на стоянке.

– Идиот! – прошипела она ему вслед.

После чего позвонила одной из своих подружек, и та согласилась приехать и забрать ее ночевать к себе.

Павел же лихо крутил руль, не сбавляя скорости перед камерами. Время от времени он даже высовывал голову из машины и показывал камерам то язык, то средний палец. И не переставая хохотал. Ему было весело. Он чувствовал себя супергероем, которому подвластно все.

И вдруг что-то случилось, его автомобиль занесло, он крутанул руль сначала в одну, потом в другую сторону. Кровь ощутимыми толчками забилась в его висках, жар, нестерпимый жар бросился ему в лицо. Он закрыл глаза, услышал скрип тормозов, крики, ощутил удар, потом еще один. Его самого сильно тряхнуло, но подушка безопасности сделала свое дело. Открыв глаза, он ощупал себя и понял, что остался цел и невредим.

Только после этого он выглянул наружу. Ему показалось, что он увидел кровавое месиво из нескольких тел. Кто-то стонал глухо и, как показалось Павлу, обреченно.

Ему стало страшно. Да, он откровенно струсил, подал назад и, оказавшись на дороге, рванул в сторону бабкиной дачи. Он знал, что сейчас там никого нет и он сможет отсидеться.

Немного придя в себя, он понял, что врезался в автобусную остановку. Он понимал, что пострадали люди. И возможно, именно в эту минуту они умирают от травм и кровопотери. Но ни в скорую, ни тем более в полицию Павел звонить не стал.

Въехал незамеченным в старый дачный поселок, в котором только летом пенсионеры копошатся на грядках, а в другое время года не было ни одной живой души. Именно такое место и нужно было сейчас Павлу. Телефон свой он отключил еще на месте аварии. Его работавший на автомате мозг вспомнил, что по включенному телефону легко отследить местонахождение любого человека. А ему это было ни к чему.

Открыв ворота, запирающиеся только на щеколду, Павел загнал машину на участок. Бабка говорила, что воровать у нее нечего, а за замок надо платить деньги и, если его сломают, жалко будет. От помощи зятя она чаще всего отказывалась. Пашку она называла не иначе как шаромыжником, но все-таки тепло к нему относилась и по-своему любила.

Осмотрев со всех сторон с фонарем в руках свой автомобиль, Павел увидел вмятины. Были разбиты также передние фары. Но фары – это ерунда. А вот вмятины… Пашка почесал в затылке. У него были знакомые парни в автомастерских. Не из болтливых. Если хорошо заплатить, то и вовсе в рот воды наберут. Можно вызвать их сюда, и они все сделают. Автомобиль будет как новенький. Но, подумав пару минут, он решил не рисковать. Завтра в новостях непременно покажут место аварии, и там на камерах мог засветиться его автомобиль. Хорошо, если не будут видны номера.

Несмотря на то что он едва держался на ногах от нервной встряски и усталости, да и алкоголь еще не полностью выветрился из его организма, он решил отдраить машину, не дожидаясь утра. Когда он закончил свою работу, уже забрезжил рассвет.

Павел загнал автомобиль в старый дедов гараж, в котором все еще ржавел «Запорожец». Бабка никак не желала расставаться с этой рухлядью. Говорила, что он напоминает ей о деде и об их счастливой молодости.

Что там было счастливого в бабкиной молодости, Павел никогда не интересовался, но автомобиль деда не раз порывался вывезти на свалку, однако бабка всякий раз грозила ему чуть ли не проклятием.

Да и отец говорил строго:

– Не твое – не тронь.

И Пашка решил: «Черт с ним, с этим “Запорожцем”». А потом и вовсе стал редким гостем на бабкиной даче. И если бы не эта авария, он бы сюда еще сто лет не приехал.

Закрыв гараж на амбарный замок, который открывался любым гвоздем, Павел вошел в дом.

Первое, что он почувствовал, был голод. Есть хотелось неимоверно. Он включил газ, сполоснул чайник, налил в него воды и поставил кипятиться. Потом стал лазить по шкафам в поисках чего-нибудь съестного. Нашел рыбные консервы, сдобные сухари с ванилью, пачку макарон, соль, сахар, банку засахарившегося яблочного варенья и несколько банок с крупой. Если отсиживаться придется долго, то можно будет сварить себе кашу или те же макароны. В погребе могла остаться картошка.

«Если бабка, конечно, всю ее перед отъездом с дачи не выгребла», – подумал Павел.

Нашлась и начатая пачка черного байхового чая. Насыпав заварки в кружку, Павел заварил чай покрепче прямо в кружке. Искать заварочный чайник, который у бабки в хозяйстве непременно имелся, он поленился. Открыл консервы и принялся размачивать сухари в кипятке. Разгрызть их целиком после многомесячной лежки на даче было не под силу даже его молодым и крепким зубам.

Сладкие сухари с консервами шли не очень-то. И в любое другое время Павел даже не взглянул бы в их сторону. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Утолив таким образом голод, Павел улегся на бабкину скрипучую кровать. Со слов старушки, кровать эта была куплена с рук в семидесятые годы прошлого века. Как говорила бабушка, в магазинах в те времена ничего не было и им с дедом сильно повезло, что приехавший после службы в Чехословакии военный умудрился притащить с собой целый мебельный гарнитур. Почему он продавал входящую в комплект мебель поврозь, неизвестно. Бабка говорила, что не каждая семья могла позволить себе купить его целиком. Уже и страны той Чехословакии давно нет на карте мира, а кровать продолжала исправно служить, пусть и в виде дачной мебели.

«В чудной стране жили бабка с дедом, – засыпая, думал Павел, – ничего-то там не было, а бабка вспоминает о ней каждый раз со слезами на глазах. Стариков вообще понять невозможно».

Утром он проснулся поздно. Ему казалось, что раскалывается не только его голова, но и все тело ломит, точно по нему вчера проехала телега, груженная кирпичами.

И тут он вспомнил об аварии. Его прошиб холодный пот, ноги подкосились, и он чуть не упал на пол. Поторопившись сесть на табурет, Павел стал думать, что же ему делать дальше. Родителям звонить нельзя. На сухарях и консервах он долго не протянет.

«А может, все обошлось», – мелькнула в его голове спасительная мысль.

И тут он вспомнил о старом бабкином телевизоре. Телевизор был маленьким, черно-белым, но, когда Павел включил его, он натужно закряхтел и начал моргать длинными бегущими полосами.

Павел шарахнул по нему кулаком. Он еще в детстве видел, что именно так налаживал его покойный дед, да и бабушка с телевизором не церемонилась.

После Пашкиного удара телевизор тихонько охнул, и на экране его появилось вполне различимое изображение.

– Вот не понимаешь ты хорошего к тебе отношения, – укорил Павел телевизор вслух.

Изображение стало ярче, прорезался голос ведущего новостей. Но лучше бы телевизор оставался немым!

Пашка схватился за голову и стал раскачиваться из стороны в сторону. На экране мелькали кадры аварии, устроенной Павлом, а диктор зловеще вещал о жертвах и в конце холодно сообщил, что виновник наезда на остановку скрылся с места преступления. После чего заверил, что преступника непременно найдут и покарают по всей строгости закона.

Павел выдернул шнур из розетки и со злости пнул ногой табурет, на котором только что сидел. Табурет с грохотом свалился на бок.

Неизвестно, сколько времени бы он еще отсиживался на бабкиной даче, если бы его обезумевшие от беспокойства и страха за него родители не позвонили бы его сестре.

Та немного подумала и сказала:

– На даче он!

– На какой даче? – воскликнула мать.

– На бабушкиной. Затаился, как зверь в норе, и трясется. Больше ему скрываться негде.

– Почему трясется? – спросил отец.

– Па! – воскликнула сестра. – Ты чего, еще не врубился, что виновник того страшного происшествия с наездом на остановку – твой любимый сыночек! – После этих слов сестра отключила связь.

А родители кинулись на бабкину дачу. Как и сказала им старшая дочь, их сын отсиживался там.

Павел не скрывал своего недоумения, как это родители догадались, где его искать. Сами родители о подсказке дочери не обмолвились и словом. А еще Павел испугался до посинения, что если его нашли родители, то и полиция найдет.

Рассудительная мать подтвердила его опасения.

– Рано или поздно, – сказала Маргарита Голубкова, – тебя здесь найдут.

– И что же мне делать? – заорал Павел и бросился к матери. – Спрячьте меня! Спрячьте!

– Куда мы тебя можем спрятать? – тяжело вздохнул отец. – Если только под материнскую юбку.

– Я не хочу в тюрьму, – ныл Павел.

– Никто не хочет, – ответил отец.

– Сынок, – сказала мать, – тебе надо сдаться.

– Нет!

– Не ори! – рявкнул отец.

– Прятаться всю жизнь ты не сможешь, – продолжила Маргарита. – Мы с отцом узнавали, ты никого не сбил насмерть.

– Только изуродовал, – мрачно вставил отец.

Но Маргоша Голубкова пропустила реплику мужа мимо ушей.

– Если нанять хорошего адвоката, а мы непременно его для тебя наймем, – заверила она сына, – ты можешь отделаться условным сроком.

– А по мне, так ему лучше сесть в тюрьму! – неожиданно заявил Аркадий Голубков.

– Окстись, отец! – испуганно воскликнула жена. – Что ты такое говоришь! Он твой сын!

– У тех, кого он покалечил, тоже есть отцы, матери, жены, мужья, дети. О них вы оба подумали?

– Я не могу думать о чужих, пока мой собственный ребенок в опасности! – нетерпеливо возразила ему жена.

Родители еще долго уговаривали Павла пойти в полицию с повинной, и наконец им это удалось.

Вышло все, как говорила мать: с помощью дорогого адвоката и привлечения дополнительных немалых денег Павла удалось почти что отмазать. Все, что ему грозило, – это условный срок.

Общественность была в шоке, местные сайты пестрили негодующими статьями.

Павел читал их и ухмылялся:

«Старайтесь, старайтесь, вам за это деньги платят».

Кто мог платить деньги рядовым блогерам за их возмущенные отзывы, он даже не задумывался.

То, что по его вине пострадали люди, его не слишком-то волновало.

«Ну и что, что инвалидами остались?! Кого это по большому счету интересует? Ну не могут работать, пусть сводят концы с концами на пенсии по инвалидности. Пусть еще спасибо скажут за то, что живы остались», – примерно так рассуждал Павел.

Он уже вовсю праздновал победу, когда однажды ночью в его дверь позвонили. Собственно, Павел ждал этого звонка, он заказал себе на ночь элитную проститутку.

И вот она наконец пришла, решил он и поспешно открыл дверь с широкой улыбкой на лице.

– Заходи, детка! – сказал он.

И тут улыбка сползла с его лица, как улитка со скользкой поверхности. На его пороге стояла вовсе не шикарная девица, а гламурно разодетая тетка лет пятидесяти с хвостиком.

«Никак на карнавал собралась», – ухмыльнулся Павел. Он тут же решил пошутить:

– Мамаша! Никак тебя тоже кто-то вызвал с доставкой прелестей на дом? Но ты для меня старовата! – он радостно заржал.

– Нет, милый друг, я именно к тебе, – ответила наряженная дама.

Павел уже хотел было картинно вытаращить глаза и поинтересоваться: «Ко мне?» – но не успел.

Впервые в жизни он ощутил себя пушинкой, летящей по воздуху. Правда, далеко он не улетел. Тетка подхватила его за шкирку и поволокла вглубь квартиры. Больше всех комнат ей, видимо, приглянулась спальня, которую Павел перед приходом девицы успел превратить чуть ли не в настоящий французский будуар. По крайней мере, он очень старался. Постель была призывно разобрана. На столе – свечи, фрукты, конфеты, шампанское.

Дама покачала висевшим в ее руке Павлом, как червяком на крючке, и, почти не размахиваясь, швырнула его. Пролетев пару метров, он приземлился прямо на разобранную кровать.

– Я Фея с топором, – представилась она силившемуся прийти в себя Павлу. И на самом деле достала из своей сумки, висящей у нее на плече, самый настоящий топор.

– Кто? – просипел он, мотая головой.

– Ты глухой? – спросила дама. – Или уже к бутылке, ожидая меня, успел приложиться?

– Я не тебя ждал! – попытался качать права Павел. – Убирайся отсюда туда, откуда тебя принесла нечистая сила!

– А ты, как я посмотрю, особой вежливостью не отличаешься. Хамишь красивой женщине.

– Ты красивая женщина? – вытаращил глаза Павел. У него прорезался смех.

– Конечно, – подтвердила она, – я же Фея, хоть и с топором.

– Вот я и не пойму, зачем ты его приперла?! Где ты видишь тут дрова?

– Сейчас будут тебе дрова, – пообещала она ставшим неожиданно зловещим голосом.

И тут Павел испугался по-настоящему. Если сначала он надеялся, что это чья-то злая шутка, то теперь инстинкт самосохранения подсказал ему, что все всерьез. И эта тетка с топором пришла по его душу.

«Надо ее задобрить», – быстро промелькнуло в его голове. И он проговорил как можно любезнее:

– Многоуважаемая Фея! Вам, вероятно, заплатили деньги?

– Я денег не беру! – рявкнула Фея и добавила: – Мне за державу обидно.

– За какую еще державу? – не понял Павел.

– За нашу, – ответила Фея и добавила: – Давай не будем больше терять понапрасну времени и приступим к делу, – она попробовала пальцем остроту лезвия своего топора и шагнула к Павлу.

– Ты что, сдурела?! – заорал он. – Мой отец даст тебе столько денег, сколько ты захочешь!

– В твоем возрасте пора зарабатывать свои, – несколько укоризненно заметила Фея.

И подойдя к кровати, взмахнула топором.

Павел даже вскрикнуть не успел, как последовал второй взмах и топор второй раз со страшной силой обрушился на часть его тела. Вскоре все вокруг окрасилось в красный цвет.

– Что ж, работа выполнена на совесть, – проговорила вслух странная женщина и, взяв со стола мобильник Павла, вызвала скорую.

Покидая квартиру, она, как всегда в таких случаях, оставила дверь квартиры открытой, а дверь подъезда и вовсе подперла кирпичом. После чего растворилась во тьме, как и полагается Фее, бесследно.

Очнулся Павел Аркадьевич Голубков в реанимации без правой руки и левой ноги. Узнав об этом, он завыл в голос и выл до тех пор, пока ему не вкололи сильнодействующее лекарство и он не впал в забытье.

Много позже, когда он пришел в себя, сознание его продолжало оставаться замутненным. Павел не узнавал родителей, он никого не хотел видеть и слышать. Целыми днями он либо лежал с закрытыми глазами, либо смотрел в потолок.

Отец не жалел денег на лечение сына. При первой возможности его перевели в отдельную комфортную палату.

Несмотря на то что Павел стал более-менее адекватно воспринимать окружающий мир, смириться с тем, что случилось с ним, он не мог.

Родители старались ни на минуту не оставлять сына одного, всегда в палате была либо мать, либо отец. Они уговаривали сына, утешали его как могли и вселяли в него веру, что жизнь его на этом не заканчивается. Отец заверил Павла, что ему сделают такие протезы, что он сможет танцевать брейк-данс и играть на скрипке.

Павел, глядя куда-то мимо отца тоскливыми глазами, отвечал, что плевать он хотел на танцы и тем более на скрипку.

Наконец его выписали домой. Жить с родителями он не пожелал. Поэтому его отвезли в его собственную квартиру и наняли ему сиделку, которую он превратил в домработницу. И нарек ее Фрекен Хильдур Бок. Женщина, услышав о том, сколько ей будут платить в месяц, тотчас согласилась отзываться на имя вредной домоправительницы.

Так продолжилась жизнь Павла Голубкова, которую он не хотел считать жизнью, думая, что теперь ему до конца жизни предначертано судьбой коптить небо.

Когда ему позвонила девушка, представившаяся частным детективом и попросившая его о встрече, он хотел сразу же послать ее к черту. Но потом передумал и уточнил с неожиданно проснувшимся в нем любопытством:

– Вы что же, сами по себе?

– Можно сказать и так, у меня частное детективное агентство, – ответила она.

– И вы никак не связаны с полицией? – продолжал допытываться Павел.

– С полицией мы время от времени сотрудничаем, когда наши интересы пересекаются.

– Черта с два с ними могут пересечься чьи-либо интересы! – истерично закричал Павел.

– И все же это время от времени случается, – ответила она, сохраняя невозмутимость. И все тем же ровным голосом спросила: – Так вы, Павел Аркадьевич, не возражаете против встречи со мной?

Он хотел было спросить у нее, какая она из себя, молодая, красивая или так себе. Но вовремя сообразил, какое ему теперь, одноногому и однорукому, до этого дело. К тому же она-то как раз хочет встретиться с ним по делу. По крайней мере, именно так она сказала, и поэтому проговорил сухо:

– Хорошо, я встречусь с вами. Но только у меня дома. Вы небось и адрес мой уже знаете, – усмехнулся он.

– Знаю, – не стала отрицать она.

– Тогда приходите.

– Когда?

– Да хоть сейчас, – процедил он и, не дожидаясь ее ответа, отключил связь.

Звонок в дверь раздался спустя сорок пять минут.

Он слышал, как потопала открывать дверь Фрекен Хильдур Бок.

Прошла минута, прежде чем она заглянула к нему в комнату и сказала:

– Павел Аркадьевич, там к вам детектив Мирослава Волгина. Она сказала, что вы с ней договорились о встрече.

– Пусть войдет, – сказал Павел.

Мирослава вошла, поздоровалась и села на предложенный ей хозяином стул.

– Я догадываюсь, зачем вы пришли ко мне, именно поэтому я и согласился принять вас, – проговорил он самодовольно.

– И зачем же? – спросила она.

– Для того, чтобы расспросить меня о напавшем на меня чудовище!

– Под чудовищем вы подразумеваете Фею с топором?

– Какая она на хрен Фея?! – процедил он презрительно.

– По крайней мере, своим жертвам она представляется именно так.

– Да-да! Пусть будет по-вашему, я имею в виду Фею с топором.

– Тогда ваша догадка верна.

– Еще бы, – ухмыльнулся он. – У меня есть также вторая загадка.

– Какая же? – проявила интерес к его словам детектив.

– Я знаю, кто вы! – он обличительно ткнул в ее сторону указательным пальцем уцелевшей руки.

– Естественно, знаете, – безмятежно отозвалась она, – я же представилась вам.

Он разразился гомерическим хохотом. Потом сказал:

– Вы не просто детектив, вы охотница за деньгами.

Теперь уже рассмеялась она открыто и искренне.

– Смейтесь, смейтесь. Но если вы найдете ее, то я готов вам приплатить сверх того, что вам обещано.

– Прекрасно, – не стала спорить Мирослава. – Но для того чтобы я смогла выйти на след Феи с топором, мне, Павел Аркадьевич, понадобится ваша помощь.

– Я готов вам ее оказать.

– Для начала скажите мне, – попросила Мирослава, – зачем вы открыли дверь ночью незнакомому человеку?

– Да потому, что я ждал гостью! Ждал ее с особым нетерпением! – он выразительно посмотрел на низ своих штанов. После чего спросил насмешливо: – Надеюсь, вы поняли меня?

– Да, я поняла вас, – не шевельнув даже бровью, ответила детектив, – тогда второй вопрос: зачем вы впустили в квартиру не ту женщину, которую ждали? Вы ведь поняли, что это не ваша гостья?

– Понял! Но я не впускал это чудовище! Клянусь вам!

– Как же она вошла?

– Очень просто! Вы не представляете, какой огромной физической силой обладает эта Фея с топором. Она так двинула меня, что я отлетел от двери. А потом она оторвала меня от пола и за шкирку потащила в спальню. И я ничего не смог с ней сделать. Я, как пацан в руках гоблина, дрыгал в воздухе ножками, и все!

– Она сказала вам, чего ей от вас нужно?

– Я и так понял, что она пришла по мою душу! Я совершил проступок, я, конечно, виноват, но калечить меня, лишая руки и ноги, – это же бесчеловечно!

– Согласна, – тихо ответила Мирослава, – с тем, что калечить кого-либо бесчеловечно. Но назвать проступком то, что вы совершили, я не могу.

– Вы что же, собрались читать мне нотацию? – взъерепенился Голубков.

– Ну что вы, – сказала она, – ни в коем случае. Вы, что же, Павел Аркадьевич, думаете, что ее кто-то нанял, чтобы отомстить вам?

– А вы думаете иначе? – спросил он ехидно.

– Вообще-то, да, – призналась она.

– Не понял! – взревел Голубков.

– Тут и понимать нечего. Просто я думаю, что эта самая Фея с топором действовала по своему собственному почину.

– Как это – по своему собственному почину? – глаза Павла полезли на лоб. – Вы хотите сказать, что она звонит среди ночи в первую попавшуюся квартиру и давай орудовать своим топором?

– Нет, я так не думаю, – покачала головой Мирослава. – Она сначала выбирает жертву среди преступивших закон людей и не понесших заслуженного наказания.

– Вы хотите сказать… – перебил он ее.

Но она остановила поток слов, готовых излиться изо рта, предупредительным жестом руки и закончила свою фразу:

– Потом она разрабатывает план и является к избранному.

– К избранному? – вытаращил он глаза.

– Ну да, к человеку, избранному ей для показательной казни.

– Почему вы говорите – для показательной, если тут, кроме нас двоих, никого не было?

– Это так, но потом все СМИ и кумушки только об этом и говорят.

– В ваших словах есть доля истины, – нехотя проговорил Голубков. – Но знаете, что бесит меня больше всего?

– Знаю.

– Что?

– Что полиция не может найти ее.

– Это точно! Мы на них такие деньжищи тратим, а они палец о палец не хотят ударить.

– Кто «мы»? – спросила Мирослава.

– Налогоплательщики, разумеется! – вырвалось у него с негодованием.

– А… – протянула Мирослава. – Павел Аркадьевич, опишите мне ее как можно подробнее.

– Ее трудно описать, – замялся Голубков.

– А вы постарайтесь.

– Хорошо, – он наморщил лоб и стал описывать одежду Феи, шляпку, перчатки, туфли на каблуках, большие руки и, конечно же, топор.

Но, увы, из его описания Мирослава ничего нового не узнала.

Попрощавшись с хозяином, она направилась в прихожую.

– Погодите! – кинулся следом за ней Голубков, стуча костылем.

– Я слушаю вас, Павел Аркадьевич, – обернулась Мирослава.

– Она делала вид, что проверяла пальцем остроту топора.

– И что?

– Именно делала вид! – проговорил он с нажимом. – Если бы она коснулась перчаткой лезвия, то разрезала бы ее!

– Вы хотите сказать, что она играла?

– Именно это я и хочу сказать.

– Я возьму ваше наблюдение на заметку.

– И еще!

– Слушаю.

– Найдите эту гниду! – закричал, брызгая слюной, Голубков. – Заклинаю вас, найдите! И мой отец озолотит вас!

– Я постараюсь. И хочу уверить вас, что я всегда выполняю свою работу на совесть. Да и золота я не люблю.

– Не понял! – открыл рот Голубков.

– До свидания, Павел Аркадьевич, – повторила она и, больше не обернувшись ни разу, покинула квартиру Голубкова.

Глава 6

– Вы чего такая? – спросил Морис Мирославу, когда она вернулась домой.

– Какая такая?

– Как осьминог, вытащенный из воды.

– Ну спасибо, – усмехнулась Мирослава.

– Нет, правда, – он легко дотронулся до ее руки.

– Хорошо, я скажу тебе. Поверишь ли, Морис, я давно не встречала такого слизняка, как Павел Аркадьевич Голубков.

– Почему же не поверю? – проговорил он ласково. – Я всегда вам верю.

– Тогда я пойду помокну в ванне. А потом ты меня чем-нибудь покормишь.

– Идите, – он осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча и на долю секунды задержал их там. Ему очень хотелось приобнять ее, уткнуться губами в ее макушку и вдыхать волнующий аромат ее русых волос.

Сиреневые сумерки медленно сгущались за окном. Внизу было тихо. Ни одна ветка не шевелилась в саду. А вверху ветер свивал в упругие кудри рыхлую шерсть облаков, превращая их в стадо резвых барашков.

После легкого ужина Мирослава лежала на диване, прикрыв глаза. А Морис сидел рядом и читал ей вслух рассказы Ивана Тургенева, которые они оба очень любили. И хотя Мирослава ни разу не пошевелилась, он знал, что она не спит и внимательно слушает его, впитывая в себя не только давно знакомый текст, но и его, Мориса, голос. И сердце его от этого осознания сладко замирало. Как же он любит ее!

Часы пробили одиннадцать вечера, когда она открыла глаза, встала, чмокнула его в щеку, поблагодарила за чудесный вечер и ушла к себе. Следом за ней сразу же побежал большой пушистый кот Дон. Его черная шерсть переливалась и искрилась при вечернем освещении.

Морис потушил везде свет и тоже отправился в спальню. В свою спальню.

На следующее утро Мирослава снова сразу же после завтрака уехала в город.

* * *

Макар Петрович Тяунов считал себя человеком от природы добрым. И он действительно был добр, если для этого не требовалось дополнительных усилий и тем более жертв.

Но, как сказал классик, его, как и многих других, испортил квартирный вопрос. Но не в том смысле, что обделил квадратными метрами. Дело обстояло несколько иначе. У самого Макара Петровича с квадратными метрами все было не просто хорошо, а отлично. Однако угораздило его, прельстившись должностью и зарплатой, устроиться главным инженером в управляющую компанию.

В компании была страшная текучка среди обслуживающего персонала подконтрольных их компании домов. Рядовые сотрудники были недовольны зарплатой и условиями труда, ведь в случае аварии и других форс-мажорных обстоятельств их могли поднять в любое время не только дня, но и ночи. Поэтому они то и дело увольнялись, не забывая при этом, за редким исключением, высказать все, что они думают об оставляемом ими начальстве. Выслушивать их, мягко говоря, было делом не слишком-то приятным.

На их место приходили новые сотрудники, их приходилось Тяунову вводить в курс дела. И только введешь, подумаешь, что можно стереть пот со лба и вздохнуть облегченно, как очередной сотрудник сделает ноги. И Тяунову приходилось бо́льшую часть работы выполнять самому.

А что самое тяжелое в работе домоуправа? Правильно! Тявканье с жильцами многоквартирных домов, которые всегда и всем были недовольны.

Нервотрепка начиналась с раннего утра и длилась до вечера. Понятное дело, что Тяунову это не доставляло никакого удовольствия. А порой, честно говоря, откровенно раздражало.

Плюс ко всему у него дома была семья. И весьма непростая. Как он говорил сам, жена-мегера и две дочери-халды.

Женился Макар в ранней молодости, будучи еще студентом второго курса института. Женился по глупости, короче не от большого ума. Клавдия свет Ильинична была его однокурсницей и по совместительству дочерью проректора Ковальского.

Клавдия сама соблазнила Макара, когда он до чертиков напился на именинах другой сокурсницы.

Почему, спрашивается, напился? Да потому, что он с первого курса был по уши влюблен в эту самую сокурсницу, Людмилу Харитонову. Она же, в свою очередь, не обращала на него никакого внимания, словно он был пустым местом. Хотя, вероятно, в глазах этой красивой успешной девушки Макар таковым и являлся. Другое дело – Клава. Она давно на него заглядывалась. Макару льстило, что он нравится дочери проектора. Но говорить о его взаимном чувстве по отношению к ней не приходилось. Тем более что о внешних данных девушки можно было бы сказать только одно – отвернувшись, не насмотришься.

Так что Клаве ничего не светило бы, если бы она не оказалась особой предприимчивой и не взяла дело устройства личной жизни в свои девичьи руки.

Макар тогда весь вечер не спускал глаз с предмета своих тайных мечтаний. Он не замечал ни того, что он ест, ни того, что он пьет.

Клава сидела по правую руку от него и заботливо подкладывала на его тарелку разные блюда и закуски, но особенно усердно она подливала ему водку в бокал с шампанским. Первый бокал Макар выпил слегка поморщившись, но внимания на непривычный вкус напитка не обратил. Последующие бокалы он уже опрокидывал в себя не морщась.

Клава все время о чем-то ему щебетала. Но он абсолютно не прислушивался к ее словам. Болтает себе девчонка – и пусть болтает. Не перебивать же ее. Но и слушать необязательно.

Он тяжело вздыхал, когда его любимая девушка шла танцевать с очередным поклонником. Сам он так и не осмелился пригласить ее хотя бы на один танец. Был уверен, что она ему откажет, так чего же зря позориться.

Макар чувствовал, что в голове у него зашумело и все вокруг стало казаться каким-то неустойчивым. К опьянению от непривычно большого количества выпитого алкоголя примешивалось воздействие громкой музыки, громких разговоров и смеха вокруг. Потом кто-то додумался приглушить свет. И почти сразу громкий голос объявил:

– Белый танец!

Тут-то Клавдия и пригласила Макара. Отказать дочке проректора показалось ему неудобным, и он согласился. Пошатываясь, поднялся из-за стола и нетвердой походкой, ведомый ею, проследовал в ту часть зала, которую отвели для танцев.

Макар никогда не был великолепным танцором, а уж в тот вечер – тем более. Он без конца наступал на ноги своей партнерше, но Клавдия даже ни разу не ойкнула. Наоборот, она весело смеялась и заговорщицки подмигивала ему. Макар топтался на месте, как слон в посудной лавке, и глупо улыбался. И вдруг его повело в сторону. Клавдия сделала вид, что испугалась.

– Ах, Макарушка, – проговорила она, – ты же еле стоишь на ногах. Тебе надо бы прилечь.

– Да, мне надо бы прилечь, – проговорил он заплетающимся языком, – что-то у меня ноги того… – он не договорил, язык совсем перестал его слушаться.

Клавдия подхватила Макара под руку и потащила в пустую комнату, заботливо уложила на кровать, сняла с него туфли.