Никола Сандерс

Пусть она уйдет

Nicola Sanders

DON\'T LET HER STAY



Copyright © Nicola Sanders, 2023



© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *



Пролог

– Только не просыпайся. Пожалуйста, только не просыпайся.

Заставить мою четырехмесячную дочь заснуть – или не просыпаться – мольбами не удавалось еще ни разу. Бог свидетель, я пыталась. Так что не понимаю, с чего я решила, что в этот раз будет по-другому.

Но мольбы – это все, что у меня есть.

Так сильно прижимаю ее к груди, что приходится себя одергивать, чтобы не сделать ей больно. Но я чувствую, как она ворочается у меня в руках – верный признак, что сейчас проснется. А значит, начнет плакать, потому что так всегда и бывает.

И если она заплачет, мы умрем.

Я изо всех сил стараюсь вытащить нас отсюда живыми. Я уже близко. Мы у входной двери. Открываю ее и максимально быстро и бесшумно выскальзываю на улицу.

Снаружи темно. Так тихо, что даже шуршащий у меня под ногами гравий нас выдает. Но я не могу двигаться медленнее. Счет идет на секунды. Я подбегаю к «Рендж Роверу», наклоняюсь над задним колесом и пытаюсь нащупать запасные ключи, которые обычно там прячу. Когда нажимаю кнопку, машина мигает фарами и сигналит с громкостью оркестровой трубы. Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Сердце бешено колотится. Ничего. Открываю заднюю дверь, и в машине загорается свет, который я мгновенно выключаю. Я торопливо усаживаю Эви в детское кресло. Ее глаза распахиваются, как у куклы.

А потом у нее открывается рот. Широко.

– Пожалуйста, не плачь, Эви. Пожалуйста, детка, не плачь. – Я задерживаю дыхание.

Эви зевает.

Аккуратно закрываю дверь, но так дрожу, что у меня ключи выскальзывают из рук. Кидаюсь на землю и пытаюсь найти их в темноте.

Пожалуйста, не плачь. Пожалуйста, не плачь.

Я чувствую пластиковый прямоугольник под пальцами.

Слава богу. Они у меня. Я распрямляюсь, и в этот момент в окне наверху вспыхивает свет и падает на машину.

Я ничего не могу с собой поделать. Оборачиваюсь, чтобы взглянуть на дом, хотя это стоит мне нескольких лишних секунд, которые нельзя терять. Свет идет из детской. Это единственное горящее окно в доме.

Я зажимаю рот рукой, когда в окне появляется она и начинает колотить обеими ладонями в стекло, а за ее спиной поднимается темный дым.

Наши взгляды встречаются.

Я отворачиваюсь, запираюсь в машине и уезжаю.

Глава 1

Три недели назад

Оскар лениво гавкает, как только я слышу шум гравия от колес подъезжающего фургона. Этот лай – только для виду. Мы оба знаем, что он спокойно впустит в дом постороннего, радостно размахивая хвостом, и обеими лапами запрыгнет вору на грудь. Оскар – старый золотистый лабрадор и любит всех и вся, даже соседского кота.

Я отхожу от кроватки и смотрю в окно. Это почтальон. Он поднимается по ступенькам к парадной двери, и через секунду я слышу стук дверного молоточка. За воротами стоит ящик для писем, но когда я дома одна – то есть большую часть времени, – предпочитаю оставлять ворота открытыми. Чувствуешь себя менее одиноко, когда знаешь, что любой может подъехать прямо к дому, не звоня перед этим от въезда. Ричард со мной не согласен. Он говорит, это небезопасно, на что я неизменно закатываю глаза. Мы живем в очаровательном, но довольно сонном пригороде, а наш роскошный загородный дом похож на крепость. Когда мы только въехали, Ричард был так озабочен нашей с Эви безопасностью, что установил замки на каждое окно.

Я смотрю на Эви, которая спит в своей кроватке, раскинув руки и ноги, как морская звезда, накрываю ее одеяльцем и целую в мягкую теплую щеку. Она даже не ворочается. Если бы год назад мне кто-нибудь сказал, что приход почтальона станет для меня самым волнующим событием за день, я бы рассмеялась ему в лицо. Но сейчас я поспешно сбегаю по лестнице в легком радостном предвкушении: нет ли чего-нибудь для меня, помимо писем и счетов, адресованных Ричарду? Может, журнал? Последний номер «Дома и Сада»? Над этим год назад я бы тоже посмеялась. Но теперь нет. Я могу провести добрый час или, если совсем расслаблюсь, даже два, сидя в кресле-качалке в детской и рассматривая модные ванные комнаты или загородные оранжереи… Может, после того, как закончим ремонт на кухне, нам тоже такую построить? Только я его даже не начинала. Вырезанные мной картинки так и висят со свернувшимися уголками на магнитной доске в гостевой комнате, которую я объявила своим кабинетом. У Ричарда есть собственный внизу – огромная комната с необъятным дубовым столом, книжными полками во всю стену и французскими окнами, выходящими на патио. Но он редко пользуется этой комнатой. Не любит приносить работу домой.

Бернар Вербер

Мой кабинет не такой большой, это просто стол и офисный шкаф, где хранятся личные документы. Я поклеила там милые обои и попросила нашего садовника Саймона повесить магнитную доску для проектов, потому что Ричард не знает, какой стороной молотка забивают гвозди.

Смех Циклопа

Тогда у меня были большие планы на этот дом. Эви еще не родилась, токсикоз миновал, и я была до одурения счастлива из-за гормонов, наводняющих организм. В тот момент я наивно полагала, что у меня будут на все это силы, а материнство окажется прогулкой в парке. Только дело в том, что моя прекрасная малышка не спит. То есть нет. Она засыпает примерно миллион раз за ночь, а потом просыпается и не успокаивается, пока ее не накормят. В новой суровой реальности по утрам я бываю настолько уставшей, что не нахожу сил помыть голову.

Наклоняюсь за почтой, ко мне подбегает Оскар, и я тоскливо вздыхаю, перебирая стопку. Видимо, придется убить время иначе, потому что для меня сегодня ничего нет.

Посвящается Изабель
Я кладу кучку почты на полку, тщательно отсортировав все по размеру: «Вестник Инвестора» внизу, счета и конверты поменьше наверху. Пришло огромное письмо из Амстердама, видимо, по поводу конференции, на которую Ричард поедет через три недели. Я пихаю его вниз стопки. Тут выскальзывает еще одно письмо и падает на пол. Поднимаю его и верчу в руках. Как и все остальные, оно адресовано Ричарду, но подписано вручную, и по почерку видно, что его отправила женщина. Я переворачиваю конверт, но обратного адреса нет, как и имени отправителя. Сразу думаю, что оно от Изабеллы – прекрасной Изабеллы, бывшей невесты моего мужа. Я знаю, что они общаются, но зачем ей посылать бумажное письмо – загадка. Может, это приглашение? Особое приглашение. По особому случаю. Только для него. Чтобы пришел один.

Человеку свойственно смеяться. Франсуа Рабле
Внезапно меня разбирает любопытство. Я провожу по конверту пальцами и думаю воспользоваться старым трюком с паром, чтобы его открыть. Только, наверное, он уже не сработает.

В коридор врывается холодный ветер, и я подпрыгиваю.

– Здравствуйте, миссис Эй.

Я считаю, что телевизор очень способствует образованию. Как только кто-то его включает, я иду в другую комнату и сажусь за хорошую книгу. Граучо Маркс
– Роксана, – смеюсь я, прижимая конверт к груди. – Ты меня испугала. Уже приехала?

Она прислоняет велосипед к стене и заходит внутрь, закрывая за собой дверь.

Смеяться можно над чем угодно, но не с кем попало. Пьер Депрож
– Извините, что напугала, – говорит она, откидывая капюшон плаща. – Нужно было позвонить в дверь. Я думала, вы наверху с Эви.

Я небрежно отмахиваюсь.

Мы – не люди, порой переживающие духовный опыт, но духовные существа, переживающие опыт человеческого бытия. Пьер Тейяр де Шарден[1]
– Эви спит как убитая. Уже как минимум пятнадцать минут. Думаю, это рекорд. Я проверяла почту.

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2019

– Ладно, тогда я начну, миссис Эй.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Я раз пятнадцать просила Роксану называть меня Джоанн, но она никогда так не делает. Я всегда миссис Эй, хотя ей, думаю, лет двадцать пять – двадцать восемь, то есть она всего лет на пять младше меня.

Акт I

Не смейте читать

Роксана вешает плащ в гардеробную – маленькую комнатку рядом с коридором, где мы храним зонты, дождевики, резиновые сапоги… Она идет прямо к двойным дверям, ведущим на огромную кухню, чтобы забрать тележку с чистящими средствами из кладовки. Я следую за ней по пятам.

1

– Не хочешь чаю, прежде чем начать? – Я спрашиваю ее об этом каждый раз, и она с завидной регулярностью отказывается. Наверное, думает, что у меня проблемы с памятью. Или что я туга на ухо.

Почему мы смеемся?

– Нет, спасибо, – говорит она. – Все хорошо.

2

– Я думаю купить велосипед, – выпаливаю я, прежде чем она успевает уйти.

– …И тогда он прочитал последнюю фразу, расхохотался и умер!

По огромному залу парижской «Олимпии» пробегает неудержимая дрожь. Но ее немедленно сменяет столь же безудержное ликование.

Взмывает волна коллективного восторга, округлая и твердая, как огромный бокал шампанского. Бокал лопается, зал разражается аплодисментами.

Это неправда. Что бы я с ним делала? Присобачила люльку на багажник? Но мне до смерти хочется с кем-нибудь поговорить. У меня такое чувство, будто я неделями ни с кем не общалась, хотя, строго говоря, это не так. Я болтаю с Саймоном, но у него пока зимний график работы, поэтому он проводит тут не так много времени. Он приезжает только один или два раза в неделю, в основном чтобы прибрать участок и подготовиться к весне. Конечно, я разговариваю с Ричардом, каждый вечер, но он подолгу работает и в последнее время даже не всегда успевает домой к ужину. У него собственный частный инвестиционный банк, и сейчас он со своим деловым партнером разрабатывает новый продукт – что-то связанное с финансовыми портфелями. Ричард пытался мне объяснить, но я не поняла ни слова. Списываю это на отупение после беременности.

Юморист Дариус приветствует зрителей.

Это низкорослый человечек, один глаз у него голубой, другой закрыт черной пиратской повязкой, светлые волосы слегка вьются, на нем розовый смокинг и розовая бабочка на белой рубашке с кружевным жабо.

– Как думаешь, какой взять? – спрашиваю я Роксану.

Он скромно улыбается, делает реверанс, отступает на шаг назад. Вся публика в легендарном зале вскакивает и устраивает ему еще более бурную овацию.

Артист приподнимает свою черную повязку. Вместо отсутствующего глаза в глазнице помигивает лампочкой пластмассовое сердечко.

Она пожимает плечами.

Зрители дружно прикрывают себе правой рукой правый глаз: это знак признательности, принятый среди поклонников комика.

– В Чертси есть магазин велосипедов. Попробуйте спросить там.

Дариус возвращает повязку на место и медленно отступает в глубь сцены, слегка помахивая рукой и кланяясь.

Киваю.

Зал оглушительно скандирует его имя:

– Да. Хорошая идея. – Я прислушиваюсь к Эви и, удовлетворившись тишиной, беру чайник и помахиваю им в сторону Роксаны. – Уверена?

– ДА-РИ-УС! ДА-РИ-УС!

– Уверена, – отзывается она.

Но уже задвигается тяжелый бархатный занавес. Гаснут прожектора, освещавшие сцену, а в зале, наоборот, стремительно светлеет.

– Как знаешь!

Публика все неистовствует:

Кидаю пакетик мятного чая в кружку и облокачиваюсь на столешницу. Наблюдаю, как Роксана собирает свои чистящие принадлежности. Я пытаюсь придумать, что бы еще сказать, но мой мозг как будто превратился в пюре.

– БРАВО! БИС! БРАВО! БИС! БРАВО! БИС!

Но комик, обливаясь потом, убегает за кулисами все дальше. Зал никак не унимается, он упорно скандирует:

Иногда для меня загадка, о чем мы думали, переезжая в такой огромный дом так далеко от города. Я понимаю, что мне повезло жить в этом прекрасном месте. Тут шесть спален, пять ванных, гостиная и столовая с потрясающим видом, гигантская кухня и кладовка, превосходящая по размеру мою старую квартиру в Лондоне. А еще есть подвал, где хранятся самые дорогие вина Ричарда, но который он грозится переделать в домашний кинотеатр или что-то типа того. Знай себе сиди на кухне с Эви на коленках и болтай с Роксаной. Иногда я ловлю себя на том, что хожу за ней по дому с ребенком на руках, пока она работает, чтобы хоть с кем-то поговорить.

Роксана вставляет наушники и тычет в экран телефона. Я сдерживаю вздох. Намек поняла.

– ЦИКЛОП! ЦИКЛОП! БИС! БИС!

Перед гримерной Дариуса собралась толпа его обожателей, закупорившая коридор.

– Тогда оставлю тебя заниматься своими делами, – говорю я, хоть она меня и не слышит. Заливаю пакетик кипятком и возвращаюсь вместе с кружкой в коридор.

Звезда пожимает протянутые руки, как будто срывает цветы. Отвечает на реплики, принимает подарки, благодарит.

По его спине бегут волны нервной дрожи. Утирая лоб, он приветствует, приветствует своих поклонников. Пробиваться через плотную возбужденную толпу очень нелегко. Проникнув наконец в гримерную, он просит телохранителя постараться, чтобы его больше не беспокоили.

Глава 2

Он запирает дверь, на которой красуются его портрет и имя, на две защелки замка.

Проходит несколько минут.

Мы с Ричардом жили в этом доме с самой моей беременности. Наше пристанище на всю оставшуюся жизнь. К тому времени я уже справилась со своим нежеланием полагаться на финансы Ричарда – во всяком случае, в отношении недвижимости. В самом начале поисков, когда он возил меня смотреть дома, ценники приводили меня в шок. Мой доход близко не позволял взять ипотеку, на которую он, похоже, рассчитывал. А эти варианты были даже менее внушительны, чем тот, на котором мы в итоге остановились.

Телохранителю удается оттеснить толпу, он вступает в разговор с пожарным, как вдруг оба слышат взрыв смеха в гримерной Дариуса, потом звук падения.

– Не беспокойся о деньгах, Джоанн. Давай просто найдем дом, который нам подойдет. Пусть это будет моим тебе подарком, – говорил он, целуя меня в макушку.



И тишина.

До сих пор помню первый раз, когда увидела дом. Я не могла поверить своим глазам. Ричард был в полном восторге. Неужели это правда могло стать нашим? Я пыталась представить, каково здесь жить, ахая при виде каждой новой комнаты, каждого карниза, каждого окна. Мы обсуждали вечеринки, которые будем устраивать, восхищались ухоженными пышными садами, фантазировали о том, как наши дети – и наш лабрадор – будут играть на лужайке. Мы сразу сошлись на том, что комната на втором этаже с видом на розовые кусты – просто идеальна для детской. Кухня выглядела немного устаревшей, и я с энтузиазмом заявила Ричарду, что могу заняться ее обновлением. Сказала, что это будет мой личный проект.

3


КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ.
РОЗОВЫЙ КЛОУН ОТКЛЯНЯЛСЯ.
ЛЮБИМЕЙШИЙ ФРАНЦУЗ ВСЕХ ФРАНЦУЗОВ УМЕР В «ОЛИМПИИ» ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА.
ПРОЩАЙ, ДАРИУС, ТЫ БЫЛ ЛУЧШИМ.


Только все пошло не так, как я надеялась. У меня не получается принять элементарное решение по поводу столешниц или цвета кухонных шкафов, а с учетом того, что я была агентом по недвижимости, то могла бы ожидать от себя больших познаний в этой области. Я видела много, много кухонь и знаю все про планировки и покрытия. Мне известно, что работает, что пользуется популярностью и что продается.

Под такими заголовками выходят газеты следующим утром.

Во всяком случае, я это знала. А теперь начала задавать Роксане вопросы типа: «Это хорошая духовка, как думаешь?» Или: «Какой стиль кухонь сейчас в моде? Гладкий бетон? А как насчет светлого дерева? Или вот это? Глянцевый белый. Тебе нравится глянцевый белый?» И она всегда смотрит на меня, вскинув бровь, и отвечает: «Я не знаю, миссис Эй. Это вам решать».

Эта тема открывает выпуск новостей в час дня.

Конечно, это было до того, как она стала надевать наушники.

«Новость прогремела вчера в 23.30. Прославленный юморист Дариус, прозванный Дариусом Великим, а также Циклопом – настоящее имя Дариус Мирослав Возняк, – скоропостижно скончался от сердечного приступа после выступления в «Олимпии». Это ужасное событие потрясло всю Францию. Блестящая карьера жестоко оборвалась в зените славы. Наш специальный корреспондент находится на месте трагедии».



Длинная вереница фигур в плащах, прячущихся под зонтиками, тянется через телеэкран. Люди стоят под проливным дождем в очереди к кассе элитного мюзик-холла. Журналист машет микрофоном перед камерой.

Впервые мы познакомились с Ричардом, когда они с Изабеллой пришли в агентство по недвижимости в Челмсфорде, где я тогда работала. Несколько лет назад я переехала туда со своим парнем Марком: ему предложили управлять местной компанией по разработке компьютерного оборудования. После нашего с Марком расставания он вернулся обратно в Лондон, а я осталась там же, как будто по инерции.

– Увы, Жером, здесь вчера вечером скончался, к всеобщему изумлению, Дариус Великий. Но здесь же, как объявили сегодня утром, состоится торжественное представление в память о Циклопе. Это будет историческое шоу, на которое все его друзья-юмористы явятся в облике розового клоуна и представят его миниатюры. Как видите, лишь только об этом стало известно, масса поклонников бросилась приобретать билеты.

Ричарда и Изабеллу заинтересовал дом в георгианском стиле из наших каталогов. Участок должна была показывать не я. Им занимался мой коллега Энтони, в которого я тогда была немножко влюблена, но это уже другая история. Однако поскольку его в тот день не было на месте, я вызвалась обслужить клиентов.

Ведущий благодарит корреспондента и сообщает с экрана:

Они выбрали роскошный дом, с просторными комнатами и огромными открытыми каминами, высокими потолками и двумя акрами земли с собственным озером. Это было их пристанище на всю оставшуюся жизнь. Его и Изабеллы.

– Президент республики направил родным Дариуса соболезнование, в котором говорится:

«Кончина Циклопа – утрата не только для мира театра, но и для всей страны. В лице Дариуса я лишился не просто одного из самых веселых моих сограждан, но и друга, дарившего мне, как и многим французам, мгновения радости даже в самых сложных ситуациях».

Я хорошо ее помню. Немного за сорок, красивая и высокая, с темными вьющимися волосами, обрамляющими прекрасное лицо. Милая улыбка. Прошло несколько дней, и позвонил Ричард. Он еще раз хотел взглянуть на дом. Мы назначили время, но в этот день Изабелла задерживалась, так что мы снова обошли дом вдвоем с Ричардом. Он попросил осмотреть подвал. Я не люблю подвалы и вообще темные помещения, и, если брать во внимание мою профессию, это проблема. Но это моя работа, так что я расправила плечи и сказала – конечно. Мы спустились вниз, и порыв ветра захлопнул за нами дверь. Ричард вернулся, чтобы открыть ее, но она не поддалась. Меня затрясло. Ноги превратились в столбики желе.

Отложив листок, ведущий по-ученически складывает руки.

– Вы в порядке, Джоанн?

– Дариуса Возняка похоронят узким кругом родных и близких на кладбище Монмартр в четверг в 11 часов утра.

– Да, – соврала я и оперлась на влажную стену, чтобы не упасть.

4

– Не волнуйтесь. Мы сейчас отсюда выберемся. – Он достал телефон, но, разумеется, сигнала внизу не было.

«Будь у меня выбор, я хотел бы умереть спокойно, во сне, как мой дед. Главное, не орать в панике от ужаса, как 369 пассажиров «Боинга», который дед пилотировал за несколько секунд до гибели».

Я начала задыхаться.

Из скетча Дариуса Возняка «После меня хоть потоп».

– Только не волнуйтесь, Джоанн, хорошо? Видите, там окно? Я сейчас из него вылезу, обойду дом и открою дверь.

– Это окно? – выдохнула я. Это было даже не окно, просто щелочка. В несколько кирпичей шириной. Он никаким образом не мог пролезть в него.

5

– Доверьтесь мне. Все будет хорошо.

Вторник, 11 часов, время большого совещания в редакции «Общество» журнала «Геттёр Модерн». Оно проходит в кабинете заведующей редакцией Кристианы Тенардье, похожем на огромный аквариум.

– Ладно, – не без усилия прошептала я.

Заведующая закидывает ноги в сапогах на мраморный столик.

На широких кожаных диванах расселись полтора десятка журналистов. Для пущей важности они шуршат газетами, вертят в пальцах блокноты, ручки, портативные компьютеры.

Он снял пиджак, аккуратно сложил его и положил на пустой ящик. Закатал рукава рубашки, ослабил галстук и пригладил волосы руками. И хотя я была почти на грани панической атаки, весь его облик – съехавшие очки в широкой оправе, темные взлохмаченные волосы и сдвинутый набок галстук – заставил меня улыбнуться. Ричард был похож на Кларка Кента. Ну или на Кларка Кента, дожившего до пятидесяти.

– Понятно, что захотят найти в нашем следующем номере читатели, поэтому за дело! Долой придирки! Перед нами зияющая брешь, и мы кидаемся в нее сломя голову. Делаем специальный номер «Смерть Циклопа».

Он нашел три пустых ящика – хорошо, что их оставили здесь валяться, – и собрал из них какое-то подобие лестницы.

По немногочисленным присутствующим пробегает ропот одобрения.

– Можно я обопрусь на ваше плечо? Чтобы не свалиться? – попросил он.

– Ежедневники уже высосали тему досуха, и теперь наша задача – раскопать что-то неожиданное. Свеженькое! Экстраординарное! Экслюзив! Молниеносные предложения по кругу. Твои предложения, Максим?

– Да, извините. – Я встала рядом с ним, но мне пришлось схватиться рукой за стену, чтобы стоять прямо. Перед глазами плясали белые точки, пока он карабкался по ящикам.

Она указывает подбородком на журналиста, притулившегося справа к батарее.

Когда Ричард пытался втиснуться в окошко, это выглядело жутко нелепо. Если бы мне не было так страшно, я бы рассмеялась. Но вместо этого я начала думать: а вдруг он застрянет? А если умрет там? Торча в этом крошечном окошечке? Но когда его ноги исчезли, меня охватил новый приступ паники.

– Вы же не убежите и не оставите меня здесь? – нервно закричала я.

– «Дариус и политика», – предлагает он.

Он просунул голову обратно.

– Слишком банально. Любому известно, что его обхаживали все партии, а он делал вид, что поддерживает их все, на самом деле не поддерживая ни одной.

– Да, сверкая пятками, – фыркнул Ричард. – Сейчас вернусь.

И потом он ушел.

– А мы разовьем тему. Он представлял собой среднего француза. Французские низы. Бедняки узнавали в нем себя, они наконец получили официального представителя. Потому его выбрали «любимейшим французом всех французов». Тут можно поискать свежий угол зрения, попробовать ответить на вопрос: «Почему его так любил народ?»

Я уселась на пол и уронила голову на колени. Подумала, что предприму, если он не вернется, и поняла, что сделать-то ничего не смогу. Вообще ничего. Я просто умру здесь в одиночестве. Гниющий скелет в подвале.

– Вот именно, возникает риск педалировать популизм. Давайте без демагогии. Дальше. Ален?

А потом дверь широко распахнулась, он сбежал по лестнице и помог мне встать.

– «Дариус и секс». Составим список его побед. В его постели побывало немало знаменитостей. Некоторые выглядели довольно фотогенично в обнаженном виде. Наши страницы будут возбуждать!

– Я так глупо себя чувствую, – сказала я, как только мы оказались на свободе.

– Слишком вульгарно. Это не соответствует имиджу нашего журнала, мы работаем не для черни. А главное, папарацци многовато дерут за свои снимки. Следующий.

– Ничего страшного. Вы не могли знать, что дверь захлопнется.

Флоран Пеллегрини, ведущий криминальный репортер, являет свой прекрасный лик со следами сорокалетнего пьянства и не спеша произносит:

– Я про то, что так испугалась.

– «Дариус и деньги». Я знаком со Стефаном Краузом, его бывшим продюсером, он с радостью поведает мне о его обширной экономической империи. Дариус владел настоящим замком в парижском пригороде. Учредил филиалы «Циклоп Продакшен» за границей. Следил вместе с братьями за всей маркированной продукцией и уже начал получать приличную прибыль. Поверьте, сердечко в глазу – выгодный торговый знак.

– Все позади. Больше бояться нечего, – он прижал меня к себе, и я заплакала.

– Слишком материалистично. Другие предложения? Франсис?

Я чувствовала себя ужасно глупо, заливая слезами его дорогую рубашку. Но на самом деле мне не хотелось, чтобы он меня отпускал. В его надежных объятиях я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

– Тайны трудной молодости, обстоятельства несчастного случая, стоившего ему правого глаза. Как он использовал этот свой изъян, как превратил его в символ своей узнаваемости. Я уже придумал заголовок: «Реванш Циклопа».

Так мы простояли несколько минут: он гладил меня по голове, а я тряслась от рыданий, как маленький ребенок. Потом я отстранилась и вытерла нос рукавом.

– Слишком слащаво. Вся эта ностальгия, несчастный ребенок-инвалид, боровшийся за место под солнцем, – зачем нам выжимать столько слез? Не говоря о том, что все это видено-перевидено, читано-перечитано. Нет уж, напрягитесь, ставки очень высоки. Шевелите мозгами! Следующий. Клотильда? Есть предложения?

– Извините. Я испортила вам рубашку. И еще вы оставили пиджак внизу.

Журналистка вскакивает, как прилежная школьница.

– «Дариус и экология»? Он поддерживал борцов с загрязнением окружающей среды и даже участвовал в демонстрациях против атомных электростанций.

– Я заберу. – Ричард дал мне носовой платок, заверив, что он чистый, и в этот момент рядом с нами остановилась машина.

– Опять слащавость. Все звезды сейчас объявляют себя борцами за экологию, это модно. Какой примитив! Впрочем, чего еще от вас ждать…

Приехала Изабелла.

– Но, мадам…



– Никаких «но, мадам»! Ваши идеи, моя бедная Клотильда, всегда либо пустые, либо не в тему. Вы напрасно теряете время, пытаясь стать журналисткой, вам гораздо больше подошло бы… пасти коз.

На следующей неделе он приехал в агентство и сообщил, что сделка по дому отменяется, потому что они с Изабеллой расстались.

Те, кому весело, не стесняются хихикать. Возмущенный взгляд бедняжки, уязвленной до глубины души.

– Мне очень жаль, – сказала я, и его глаза наполнились слезами.

– А вы… Вы вообще…

Было уже пять часов вечера, так что я отвела его выпить в бар за углом. Ричард поделился тем, что Изабелла ушла от него к другому мужчине. Роман длился несколько месяцев, и когда они ездили выбирать дом, она уже понимала, что не переедет.

– Кто? Ну, кто я? Стерва? Сучка? Шлюха? Прошу вас, найдите точное определение. Если у вас нет предложений лучше этого идиотизма с «Дариусом и экологией», то замолчите, прекратите красть у нас время.

– Она просто не знала, как сказать мне.

Клотильда Планкоэ срывается с места и выбегает, хлопнув дверью.

– Побежала реветь в туалет. Нервы ни к черту. А еще мнит себя крупным репортером! Следующий! Какие еще будут выдающиеся предложения?

У меня был свой опыт предательства в отношениях, так что я рассказала ему про Марка, ради которого переехала. Мы были вместе три года. Сначала Марк не хотел детей так рано, но потом оказалось, что он вообще их не хочет. «Я буду ужасным отцом», – говорил он. А потом, за завтраком, объявил, что уходит от меня. У него был роман с Оливией из отдела кадров, которая забеременела.

– «Дариус и молодежь». Он открыл Школу смеха и театр молодых талантливых комиков, то и другое без всякой корысти. Все заработки шли на поддержку начинающих юмористов.

– Сейчас у них подрастает мальчик по имени Джордж, и еще один на подходе.

– Слишком просто. Нужно что-то поострее, чтобы выделиться на фоне других журналов. Что-то по-настоящему удивительное, о чем никто не подозревает. Ну же! Не вижу, чтобы вы шевелили мозгами!

Ричард покачал головой.

Журналисты переглядываются, не находя вдохновения.

– Это ужасно.

– А вдруг смерть Дариуса… – это убийство?

Я пожала плечами.

Заведующая редакции «Общество» Кристиана Тенардье оборачивается на произнесшую эти слова Лукрецию Немрод, молодую научную журналистку.

– Это было давно, – сказала я, как будто не кипела от гнева при каждом воспоминании.

– Полный идиотизм. Следующий.

Мы еще немного поговорили и внезапно досидели до закрытия. Я давно ни с кем не чувствовала себя так комфортно.

– Подождите, Кристиана, пусть разовьет свою мысль, – предлагает Флоран Пеллегрини.

– Спасибо, что выслушали, – сказал он, закрывая за мной дверь такси.

– Глупее не придумаешь. Дариус убит? Почему тогда не самоубийство?

– Я в начале пути, – сообщает Лукреция нейтральным тоном.

Через два месяца Ричард пригласил меня на ужин. Через восемь мы поженились.

– Ну, что это за «начало пути», мадемуазель Немрод?

Немного выждав, та отвечает:

Глава 3

– Пожарный зала «Олимпия» стоял перед гримерной Дариуса, когда тот скончался. Он утверждает, что слышал хохот Дариуса за несколько секунд до его падения.

Я несу с собой чашку горячего чая и по пути наверх, в детскую, задерживаюсь в коридоре, кинув еще один взгляд на загадочное письмо на полке. Беру его в руки и пытаюсь припомнить, видела ли когда-нибудь почерк Изабеллы. Но если и видела, то забыла. Мне противна собственная неуверенность, но несколько месяцев назад Ричард сказал, что Изабелла до сих пор с ним общается и что ее новые отношения не задались. Она снова была одинока.

– Ну и что?

– Думаешь, она хочет с тобой сойтись? – с подозрением спросила я.

– По его словам, Дариус хохотал во всю глотку, прежде чем рухнуть на пол.

– Нет. Конечно, нет. Просто мы были вместе столько лет. Думаю, она просто хочет поговорить с кем-нибудь, кто хорошо ее знает. Поплакаться в жилетку.

– Бедная моя Лукреция, вы взялись конкурировать с Клотильдой в области тупых предположений?

Несколько журналистов шушукаются. Максим Вожирар, всегда спешащий поддержать начальство, говорит:

Если таким образом Ричард намеревался меня успокоить, то это не сработало. В конце концов, в свое время жилеткой была я, и посмотрите, чем это закончилось. Хотя тогда я была стройной, фонтанирующей энергией востребованной специалисткой с чистыми волосами. А сейчас? Сейчас я чувствую себя такой скучной, что заснула бы от одного разговора с самой собой.

– Убийство? Это невозможно, Дариус находился в гримерке, запертой на ключ изнутри, перед дверью дежурили его телохранители, их еще называют «розовыми костюмами» – не люди, а шкафы. Последние сомнения исчезают по той причине, что на теле не было ни царапины.

Молодая журналистка не намерена отступать.

Мне нужно показать себя в лучшем виде. Вот что мне надо сделать. Необходимо приготовить вкусную домашнюю еду. Нет, устроить ужин при свечах. А еще у нас уже несколько недель не было секса, и это моя вина. Надену что-нибудь сексуальное. У меня еще есть что-нибудь подобное? Что мне до сих пор подходит? Чтобы я не выглядела как салями, обтянутая бечевкой?

– Громкий хохот за несколько секунд до смерти… Лично мне это кажется очень странным.

Я уже собираюсь пойти наверх, как раздается звонок. Домашний телефон. У нас они установлены буквально в каждой комнате, потому что мобильная связь тут работает в лучшем случае урывками. А еще Ричард говорит, что так я могу не бегать в поисках мобильного, когда занимаюсь с Эви. По какой-то причине все боятся, что я слишком перенапрягусь, проводя время с дочкой.

– С чего бы это, мадемуазель Немрод? Договаривайте, сделайте одолжение.

– Джоанн, дорогая! Как твой день?

– Комики редко смеются, – не лезет за словом в карман молодая женщина.

– Очень хорошо! – жизнерадостно отвечаю я. – Рада, что ты позвонил, потому что я хочу приготовить на ужин что-то особенное. Во сколько ты будешь дома? – Потом добавляю: – У меня для тебя сюрприз.

Заведующая редакцией роется в сумочке и извлекает оттуда гильотинку. Потом, достав кожаный футлярчик, она берет из него сигару, нюхает и кладет под гильотинку, чтобы отрубить кончик.

Ричард смеется.

Флоран Пеллегрини чиркает на листочке, как будто его посетила какая-то мысль.

– Какой еще сюрприз?

Молодая научная журналистка выдерживает паузу и начинает объяснять:

Я кручу письмо в руках.

– Обычно производители не употребляют того, что производят, потому что знают, из чего это сделано. Врачи не торопятся лечиться. Виктор Гюго, объясняя свое нежелание читать сочинения других романистов, говорил, что «коровы не пьют молоко».

– Если скажу, это не будет сюрпризом. Но ладно. Раз уж ты спросил, я подумываю приготовить для нас романтический ужин… И, может… десерт?

Отлично. Теперь он, наверное, думает о желе с заварным кремом.

Несколько коллег одобряют услышанное, и Лукреция Немрод набирается уверенности.

– Милая, извини. Это звучит восхитительно, но я звоню сказать, что мне придется поработать допоздна. Нам нужно составить проспект эмиссии к понедельнику. Джофф сказал, чтобы сегодня все были на посту.

– Модные стилисты сплошь и рядом плохо одеты. Ну а журналисты… не верят написанному в журналах.

Чертов Джофф!

Небольшая аудитория перешептывается – свидетельство того, что она попала в точку. Флоран Пеллегрини незаметно пододвигает ей исчерканный листок. Молодая журналистка, глянув в него только мельком, продолжает:

– Все в порядке! – безуспешно пытаюсь изобразить бодрость. – В следующий раз. – Тут я слышу, как Эви хнычет наверху. – Мне пора. Надо кормить Эви. Позвонишь мне еще?

– Мы, люди этой профессии, знаем, что вытворяют с информацией: здесь и манипулирование, и искажение, и неточность. Откуда взяться доверию? Думаю, для комиков тоже не секрет, как рождаются шутки, поэтому их очень непросто рассмешить.

– Конечно, дорогая.

Две женщины молча, с вызовом смотрят друг на друга.

Понимаю, что все из-за чертовых гормонов, но слезы жгут глаза. Меня не оставляет страх, что я теряю его. Что кажусь Ричарду настолько скучной, что он предпочитает коротать вечера в офисе в компании коллег.

Одна состязающаяся – заведующая редакцией «Общество» журнала «Геттёр Модерн» Кристиана Тенардье: костюм «Шанель», блузка «Шанель», часики «Шанель», духи «Шанель», крашенные в рыжий цвет волосы, в карие глаза вставлены голубые линзы. Возраст 52 года, из них 23 в журналистике. Многие засвидетельствовали бы, что она доросла до нынешнего завидного поста благодаря своему таланту к кулуарным интригам. Не написав за всю карьеру ни одной статьи, не имея на своем счету ни одного журналистского расследования, она неуклонно карабкалась наверх. Ходят слухи, что она обязана своим успехом тому, что спала с начальством с верхнего этажа, но, учитывая ее внешность, в это слабо верится.

Я возвращаюсь наверх и проверяю проснувшуюся Эви. Она лежит на спине и смотрит на мобиль с деревянными зверями над своей кроваткой. Когда я тянусь к ней, она переводит взгляд на меня и начинает заливаться слезами, но мое сердце все равно поет. Я беру ее и целую мягкие волосы. Эви перестает плакать и зарывается носом мне в шею. Я смеюсь. Вся моя неуверенность мгновенно улетучивается. Сердце наполняется любовью и счастьем, когда я со своей малышкой.

Я беру заранее подготовленную бутылочку из маленького холодильника в углу и бросаю ее в подогреватель. Хожу по комнате в ожидании, пока он запищит. Мне бы хотелось самой кормить своего ребенка, но, к сожалению, у меня недостаточно молока.

Другая состязающаяся – Лукреция Немрод, 28-летняя журналистка. В редакции «Общество» она трудится недавно и имеет статус «постоянного внештатного сотрудника», специализирующегося на научных сюжетах. Не нажив титулов, она все же имеет в своем активе шесть лет расследований и сотню репортажей. Молодая женщина тоже рыжая, но, в отличие от своей начальницы, может похвастаться натуральностью масти, о чем свидетельствуют веснушки у нее на щеках. Глаза у нее миндалевидные, изумрудно-зеленого оттенка. Что до лица, то остренький носик делает ее похожей на землеройку, но с грациозной шеей и с мускулистой подвижной фигурой, стройность которой подчеркивает черная блузка с китайской стойкой и с вышивкой – пронзенным мечом золотым драконом. Да, еще круглые голые плечики.

Звонит мобильный. Это моя подруга и бывшая коллега из агентства Шелли. Я зажимаю телефон щекой, изогнув шею, и усаживаю Эви на колени.

Кристиана Тенардье закуривает сигару и молча попыхивает – у нее это признак напряженного раздумья.

– Шелли! Привет! Как ты? Подожди, я тебя не слышу. Я выйду на улицу. Одну секунду.

– «Циклоп – жертва убийства» – это была бы оглушительная сенсация, не так ли? – выдавливает Флоран Пеллегрини. – Так мы поставили бы шах и мат ежедневным изданиям.

Я прохожу в нашу спальню и встаю перед французскими окнами, ведущими на балкон. Обычно в этой точке ловит лучше всего.

Заведующая редакцией выдыхает долгожданное облако дыма.

– Теперь меня слышно?

– Привет, мамочка! Слышу тебя отлично!

– …или утратили бы всякое доверие и превратились в посмешище для всего Парижа. – Она сверлит взглядом молодую журналистку, но та не опускает глаз. В этой безмолвной дуэли сквозит та враждебность, которой всегда захлебываются претенденты на власть: Александр Великий бросал вызов своему отцу, македонскому царю Филиппу II, Брут пристально смотрел на Цезаря, прежде чем ударить его кинжалом, Даниэль Кон-Бендит не боялся в 1968 году вооруженного до зубов спецназа. Того, кто моложе, всегда обуревает одна и та же мысль: «Прочь с дороги, старый хрыч, твое время прошло, теперь будущее – это я».

Кристиана Тенардье знает это. Ей хватает ума, чтобы понимать, как кончаются эти схватки: редко в пользу старшего. Знает это и Лукреция.

Я улавливаю на фоне трезвонящие телефоны и чувствую прилив ностальгии.

«Образование, – думает она, – да и иерархия в структуре в конечном счете нужны только для одного: принуждать молодежь к терпению, пока старые бездари не закончат свою игру во власть и не уступят ей место».

– Кажется, у вас запара, – говорю я.

– Смерть Циклопа – убийство?.. – задумчиво бормочет Тенардье.

– Как и всегда. Ну, ты знаешь. Но у тебя-то как дела?

Журналисты уже шепчут друг другу на ухо скабрезности. Они готовы поднять выскочку на смех, демонстрируя свою преданность заведующей.