Фрэнки улыбнулась:
— Очень может быть. Я только что из Вьетнама.
Его лицо скривилось от неприкрытого отвращения. Он даже отступил назад.
— Могу сделать косой боб до подбородка. Пойдет?
Его взгляд ранил ее, но она должна была быть к такому готова.
— Вполне. Мне все равно.
Пол принялся за работу: мыл, расчесывал, стриг и укладывал. Но когда он стал закалывать волосы на затылке, Фрэнки резко его остановила:
— Только без этой девчачьей херни, Пол.
Мама резко втянула воздух.
— Следи за языком, Фрэнсис. Ты не сапожник.
Наконец Пол закончил, Фрэнки встала и посмотрела в зеркало. Темные волосы обрели прежний блеск, сзади Пол сделал начес и идеально выровнял волосы по линии подбородка. Длинная челка теперь была зачесана набок.
— Очень мило. Спасибо.
Он сухо кивнул и отошел.
В загородном клубе Коронадо их «кадиллак» встретил чернокожий служащий и открыл для Фрэнки дверь. Она вышла и почувствовала странный диссонанс. Как холодный мир белых богачей может существовать в своем пузыре, пока вокруг люди выходят на улицы, протестуют против насилия, сражаются за гражданские права, а во Вьетнаме бушует война?
Главное здание было спроектировано как огромная старомодная гостиная, где все концентрируется вокруг массивного камина. Тут и там небольшими группами сидели мужчины, курили и выпивали. Коктейли на обед были здесь обычным делом. В комнате справа несколько женщин играли в бридж. В воздухе плыли волны сигаретного дыма.
Официантка проводила их к любимому столику родителей Фрэнки, с видом на бассейн. Белая скатерть, серебряные приборы, фарфоровые тарелки и букет цветов в центре стола.
Фрэнки села.
— Как чудесно выбраться на обед с моей девочкой, — сказала мама, доставая тонкую сигарету из серебряного портсигара.
Подошла другая официантка, и мама заказала две «Кровавые Мэри».
— Не рановато ли, мам?
— И ты туда же, Фрэнсис?
— О чем ты?
— Твой отец постоянно упрекает меня за каждый бокал. Если видит, конечно.
Прежде чем Фрэнки успела придумать остроумный ответ, к их столику приблизился пожилой мужчина — брыли как у бульдога, серая военная шляпа и коричневый костюм с тонким галстуком.
— Бетти, — сказал он с улыбкой. — Как всегда, в норме и в отличной форме. Моя Миллисента говорит, в этом году у тебя есть все шансы выиграть турнир.
— Миллисента мне льстит. — Мама улыбнулась. — Фрэнсис, помнишь доктора Бреннера?
— Не может быть! Фрэнсис! Уже вернулась из Флоренции?
— Флоренции?.. — Растерявшись, Фрэнки попыталась что-то сказать, как вдруг услышала громкий треск.
Летят.
Она кинулась на пол.
— Фрэнки? Фрэнки?
Что за черт?
Туман рассеялся. Она больше не во Вьетнаме. Она в обеденном зале загородного клуба растянулась на полу как дура. Рядом официантка, стоя на коленях, собирала битое стекло.
Доктор Бреннер протянул руку и помог ей подняться.
— Фрэнки? — строго сказала мама. — Как ты умудрилась упасть со стула?
Фрэнки не понимала, что случилось. Все казалось таким настоящим.
— Я… не… — Она дрожала, ее прошиб холодный пот. Она убрала волосы со лба и натянула улыбку. — Простите. Я только что из Вьетнама и…
И что?
Доктор Бреннер отпустил ее руку.
— Во Вьетнаме нет женщин, дорогая.
— Есть, сэр. Я провела там два года.
— Твой отец сказал, ты учишься за границей.
— Что? — Фрэнки повернулась к матери: — Вы совсем охренели?
Доктор Бреннер мгновенно испарился, как ветром сдуло.
Мама посмотрела вокруг, надеясь, что они не привлекли лишнего внимания.
— Сядь, Фрэнсис.
— Вы врали о том, куда я уехала?
— Твой отец решил…
— Он стыдится меня? Стыдится моей службы? И это после стольких рассказов о героях войны?
— Сядь, Фрэнсис. Не устраивай драму.
— Может, я и тебя позорю? Думаешь, это драма? Нет, мама. Драма — это когда солдата привозят в госпиталь с собственной ногой в руках. Когда…
— Фрэнсис Грэйс…
Из глаз Фрэнки хлынули слезы. Она выбежала из клуба, слыша, как люди перешептываются у нее за спиной. Скоро поползут слухи о «той самой дочери Макгратов», и это было бы даже смешно, если бы не было так больно.
Она бежала, пока не ощутила обжигающую боль в боку, остановилась, решив поймать такси.
Потребовалось только вытянуть руку. Никакой формы, никаких косых взглядов.
Такси притормозило уже через минуту, водитель опустил стекло:
— Куда?
Куда?
Казалось, что здесь, на острове, который она так любила, ей больше не было места.
Но куда еще ей податься?
— Бульвар Оушен, — сказала она со вздохом и вытерла глаза.
Ей некуда было идти.
Оказавшись дома, она вытащила листок голубой почтовой бумаги и дрожащей рукой стала писать Раю. Она хотела излить кому-то душу, облегчить свою боль.
22 марта 1969 г.
Любовь моя,
Я невозможно скучаю. Считаю дни до твоего возвращения.
Дома ужасно. Я не знаю, как быть. Родители выдумывали всякую чушь, лишь бы никто не узнал, что я служу во Вьетнаме. Настолько они меня стыдятся. Я страшно злюсь, злюсь как никогда раньше. Я в ярости. В бешенстве. Сегодня я закатила сцену в загородном клубе. Это какая-то новая ярость, я не могу ее контролировать, она пожирает меня изнутри. Может, мне просто нужно выспаться…
Все здесь так странно, все перевернуто, я еще даже не рассказала о тебе родителям. Не уверена, что им есть дело.
С нетерпением жду твоего приезда.
Я люблю тебя,
Ф.
Фрэнки снова проснулась на полу своей спальни, голова и горло жутко болели. Может, она кричала во сне?
Усилием воли она заставила себя подняться. От кошмаров ее трясло, она все еще злилась на родителей за предательство. Комната тонула в кромешной тьме. Сколько она спала?
В коридоре (стены обшиты дорогим деревом, украшены сверкающей латунью) пахло сигаретами и лимонным полиролем. Пряные нотки духов «Шалимар» лишь слегка приглушали этот запах.
Мама, все еще одетая для клуба, сидела в гостиной в кресле напротив камина, потягивала мартини и читала журнал «Лайф». Комнату освещала пара настольных ламп, от камина исходило приятное тепло.
Папа в костюме и галстуке стоял у огня, в одной руке бокал, в другой тлеющая сигарета. Увидев Фрэнки в халате, он нахмурился. Конечно, ведь она выглядела неподобающим образом.
— Да. Это я, пап, вернулась из Флоренции. Кормили не так хорошо, как хотелось бы, — сказала Фрэнки, не в силах скрыть обиду в голосе.
— Не умничай, Фрэнки, — сказал он.
Она подошла к буфету, налила большой стакан джина и села рядом с мамой.
Напряжение висело в воздухе. Фрэнки старалась не обращать внимания на настороженный, беспокойный взгляд матери.
Дотянувшись до маминых сигарет, она закурила.
— Когда ты начала курить? — спросила мама.
— Наверное, после красной тревоги. — Увидев мамин непонимающий взгляд, она добавила: — Ракетного обстрела госпиталя. Взрывы были жуткие, оглушающие. А может, после «наплыва», когда привезли целую роту солдат, разорванных в клочья. В общем, кто знает? Сначала ты не куришь, а потом тебе протягивают сигарету. Помогает унять дрожь в руках.
— Понимаю, — сдержанно сказала мама.
— Нет, не понимаешь.
Фрэнки отчаянно принялась объяснять. Может, если они ее выслушают, все встанет на свои места?
— В Тридцать шестом — это эвакогоспиталь, в который меня определили, — мое первое дежурство выпало на МАСПОТ. Так называют массовый поток пострадавших. Черт, я была ходячей катастрофой…
Родители смотрели на нее во все глаза, но слушали. Слава богу.
— На носилках принесли солдата, буквально разорванного на части. Он подорвался на мине, ноги оторвало. Их просто не было. Я не…
— Хватит. — Папа со стуком поставил бокал на буфет — с такой силой, что стекло едва не треснуло. — Никто не хочет слушать эти истории, Фрэнки. Господи боже. Оторвало ноги.
— И что за язык? — добавила мама. — Ругаешься как сапожник. Не могу поверить, что и в клубе ты говорила подобным образом. Еще и перед доктором Бреннером. Мне пришлось звонить Миллисенте и извиняться за твое поведение.
— Извиняться за мое поведение? — опешила Фрэнки. — Почему вам всем плевать на то, что я пережила на войне?
— Все кончилось, Фрэнки, — тихо сказала мама.
Спокойно, Фрэнки.
Но она не могла успокоиться. Сердце выпрыгивало из груди, внутри поднималась волна ярости, такой непреодолимой ярости, что хотелось что-нибудь разбить.
Она сдержалась, но эти усилия, казалось, отравили ее, будто все нерассказанные истории свились внутри в один ядовитый комок. Она больше не могла здесь находиться, не могла притворяться, что ничего не изменилось, что два года она училась во Флоренции, а не держала за руки умирающих солдат. Ее душили невысказанные слова: «Я была там, и вот как это было». Хотелось, чтобы родители приняли ее, чтобы гордились.
— Не могу поверить, что вы стыдитесь меня. — Фрэнки резко встала.
— Я больше не знаю, кто ты на самом деле, — сказал отец.
— Не хочешь знать, — отрезала Фрэнки. — Ты думаешь, что если женщина, медсестра, идет на войну, то это ничего не значит. Вот если на войну идет сын, то им можно гордиться, а дочь заслуживает лишь порицания.
Мама поднялась, держа в руках пустой стакан. Она слегка покачивалась, в глазах стояли слезы.
— Фрэнсис, пожалуйста… Коннор. Вы оба…
— Заткнись и пей, — прорычал отец.
Фрэнки заметила, как мама съежилась.
Неужели так было всегда? Неужели мама всегда была лишь тенью женщины, которую на плаву держат только водка и лак для волос? Разве отец всегда был тираном, который считает, что имеет право контролировать каждое действие, каждую эмоцию в этом доме?
Или все разрушила смерть Финли?
Фрэнки не знала. Ее не было здесь два года, да и до этого она горевала о брате в одиночестве, пока просто не уехала во Вьетнам и не познала там новые, совершенно другие потери.
Фрэнки хотела уйти до того, как скажет что-то ужасное.
Родители смотрели на нее как на незваного гостя. Она оставила их в гостиной и вышла из дома, хлопнув дверью. Это была не она, а ее ярость, желание выпустить все наружу, и бороться с этим не было сил. На пляже, в сгущающейся темноте, она опустилась на колени в надежде, что шум прибоя ее успокоит.
Но он напомнил ей о Вьетнаме, о Финли и Джейми, обо всех павших.
Она кричала, пока не охрипла. Злость внутри только росла.
24 марта 1969 г.
Дорогой Рай,
Возвращение домой обернулось дерьмовым шоу. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я не чувствую себя собой.
Я все время злюсь. И обижаюсь. Родители со мной почти не разговаривают, друг с другом они говорят еще реже. Они и слышать не хотят о Вьетнаме.
Но это не самое страшное. Мне постоянно снятся кошмары, снится война. Я поднимаюсь посреди ночи, все тело болит.
Это потому, что тебя нет рядом. Я могу спать только в твоих объятиях.
Мечтаю о них, о твоем возвращении, только это и помогает держаться.
Скоро ты будешь здесь. Со мной. Я думаю о нас. О тебе. О доме. Где-нибудь за городом. Я хочу завести лошадей и собаку. И сад.
Возвращение оказалось совсем не таким, как я думала. Но это неважно. Важны только мы.
Я люблю тебя.
Ф.
Одним прохладным вечером спустя две недели после возвращения Фрэнки сидела на террасе, поджав ноги и завернувшись в плед. На ней была рваная армейская футболка и мешковатые шорты. Одежда пахла плесенью, сыростью и пылью, но это странным образом успокаивало. Она потягивала холодный мартини и лениво смотрела по сторонам.
Она была дома, в своем саду, где скоро сиреневым цветом должна была распуститься джакаранда — садовники часами будут сгребать опавшие цветы. Этот двор словно застыл во времени, здесь ничего не менялось. Мир снаружи мог распадаться на части, но за этими стенами всегда царили тишина, спокойствие и коктейли. Может, поэтому люди и возводят стены — чтобы спрятаться и не видеть.
Последние несколько дней вся семья старательно проводила политику разрядки — о войне никто не говорил. Фрэнки ненавидела каждую секунду этого представления, стыд родителей словно раздевал ее догола, терпеть вечно она не сможет. Нужно было продержаться до возвращения Рая. Она не говорила с родителями о Рае и об их чувствах, она вообще ни о чем с ними не говорила. Только о погоде, еде и саде. Всегда нейтральные темы. Это был единственный способ держать себя в руках.
— Назову его «Побережье», — сказал папа, держа во рту сигарету и наливая «Манхэттен». — Или «Утес».
Фрэнки слушала, как отец говорит про работу, и делала вид, что ей интересно.
Она старалась как могла, старалась быть той, кого они растили, кого хотели видеть. Она не суетилась, почти всегда молчала, не вспоминала войну. Вела себя хорошо. Ее молчание их, похоже, нисколько не смущало.
В этом напускном спокойствии было что-то опасное. Словно каждое проглоченное слово медленно отравляло ее изнутри.
Она сосредоточилась на мартини. Уже втором. Пила и думала, что на войне могла бы убить за этот ледяной напиток.
Папа подошел к проигрывателю и поменял пластинку. Заиграли «Девочки из Калифорнии».
— Выключи это дерьмо, — прорычала Фрэнки.
Родители замерли и уставились на нее.
— Кем ты себя возомнила? — спросил папа.
Фрэнки резко поднялась.
Она чуть не прокричала: «Посмотри на меня! Это я».
— Я здесь, папа, — сказала она, голос дрожал. — Это я, твоя дочь, которая вернулась с войны.
Он повернулся к проигрывателю и занялся стопкой пластинок.
Фрэнки чувствовала, как внутри снова закипает ярость, переполняет ее, рвется наружу.
Она подошла к бару, схватила бутылку джина и, громко хлопнув дверью, направилась в спальню.
Приют Святой Елизаветы. Я сижу на холодном каменном полу, на руках Мэй, я глажу ее мягкие волосы. Где-то вдалеке жужжат вертолеты. Слышны выстрелы.
Бомба разрывает каменные стены, осколки летят во все стороны. Слышны детские крики.
Еще одна бомба.
Я смотрю вниз. Мэй плавится прямо в моих руках. Повсюду огонь.
Фрэнки с криком проснулась, сердце колотилось, пот тек градом.
Она вывалилась из комнаты в тишину спящего дома.
На часах пять двадцать три.
Она подошла к телефону на кухне, подняла трубку и набрала номер Барб. Конечно, придется отвалить кучу денег, междугородние звонки стоят дорого, но ей была нужна ее лучшая подруга.
Барб ответила после второго гудка:
— Алло?
— Привет, — тихо сказала Фрэнки. Прижав трубку к уху, она сползла по стене и села на линолеум. — Я… тут решила позвонить. Узнать, как ты. Как мама?
— Фрэнки? Как дела?
— Давай не обо мне. Я знаю, как ты скучаешь по брату…
— Фрэнки, все хорошо?
Фрэнки замотала головой.
— Нет, не хорошо, — прошептала она.
— Я получила письмо. Твои правда всем рассказывали, что ты учишься за границей? Кошмар.
— Ага, — выдохнула Фрэнки.
— Черт, это ужасно, — сказала Барб.
— Как прошло твое возвращение? Плохо?
— Ага, но у мамы в квартале полно ветеранов. Врать мне не приходится. Я знаю одно: через это нужно пройти, нужно потерпеть. Продержаться. Со временем все наладится.
Это слегка обнадежило Фрэнки.
— Скоро вернется Рай. Как-то так. Знаешь, если он предложит переехать к нему, я соглашусь.
— Ты? — рассмеялась Барб. — Где же наша мисс Сначала Кольцо?
— Ее больше нет, — сказала Фрэнки.
— Да уж. Жизнь слишком коротка, нам ли не знать. Закатишь вечеринку в честь его приезда? Может, мне удастся уломать Этель на путешествие в ваш Ла-ла-лэнд.
— Я как-то не думала о вечеринке.
— Мы обе знаем, как тяжело возвращаться. Тортик точно не повредит.
Фрэнки задумалась. Вечеринка в честь приезда.
— Его отец живет в Комптоне. Может, мы что-то организуем.
— Вот это настрой!
— Спасибо, Барб. Я знала, что ты вытащишь меня из этой трясины.
— А для чего еще нужны подруги?
Они поболтали еще пару минут, и к тому времени, как Фрэнки повесила трубку, в голове созрел план.
Может, это плохая мысль.
А может, гениальная.
Она точно не знала.
Знала только, что теперь, когда Барб предложила устроить вечеринку, у нее появилась цель.
Она надела расклешенные джинсы и тунику с поясом, которые купила для нее мама. Затем позвонила в справочную и выяснила адрес автомастерской «Стэнли и Мо».
В девять утра, ничего не говоря родителям, она, нарядная и накрашенная, выехала со двора на нежно-голубом «жуке», который ей подарили на шестнадцатилетие.
На пароме она открыла окно и впустила свежий воздух. Она слышала грохот тяжелых машин и стук отбойных молотков — строили мост из Сан-Диего в Коронадо, нововведение, за которое папа неустанно боролся. Впервые за долгое время в ней поселилась надежда. Желание двигаться. Она сейчас — как в ее любимом стихотворении «Желаемое»
[33] — готова была двигаться к цели.
На материке она включила радио, послышался хриплый голос Джека Вулфмана. Фрэнки стала подпевать. «Крим». «Кантри-Джо-энд-зе-Фиш». «Битлз». Музыка Вьетнама.
Свернув в Комптон, она снизила скорость. После восстания в Уоттсе прошло несколько лет, но следы этого смутного времени — заколоченные окна, разбитые веранды, граффити — никуда не исчезли.
На стенах пустых магазинов и закрытых ресторанов красовались черные кулаки, нарисованные баллончиком. Повсюду признаки бедности.
Никому не нужные ржавые машины с треснувшими окнами, без шин и дисков на заброшенных стоянках. Обветшалые дома, давно нуждающиеся в покраске. По улице бродят чернокожие мужчины в черной одежде и черных беретах.
Автомастерская «Стэнли и Мо» была устроена в здании заправочной станции сороковых годов, рядом большой гараж. На воротах гаража красной краской было написано: «Не работает». Во дворе повсюду валялись смятые пивные банки. Мусорный бак заполнен доверху.
Мимо шли трое чернокожих парней. Один из них на секунду остановился, глядя на Фрэнки, а затем поспешил за приятелями.
Она заехала на пустую парковку и вылезла из машины.
Где-то залаяла собака. Из выхлопной трубы раздался хлопок — словно звук выстрела.
Спокойно, Фрэнки. Дыши. Это всего лишь машина. Не минометный обстрел.
Она подошла к мастерской, на вид совершенно заброшенной. На окнах рабица и фанера, под окнами кто-то нарисовал знак «сила пантер». Надпись была размазана, как будто ее пытались стереть, но в итоге махнули рукой.
Она постучала в дверь.
— Убирайтесь, — заорали внутри.
Фрэнки открыла дверь, в нос ударил запах прокисшего пива и сигарет.
— Здравствуйте.
Она шире распахнула дверь и переступила порог.
Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте.
Единственная лампа горела на металлической картотеке, заваленной стопками бумаг. Стена рядом была увешана старыми пин-ап календарями — лицами другой эпохи. Бетти Грейбл, Рита Хейворт.
На другой картотеке стоял телевизор с антенной, перед ним на стуле с колесиками сгорбился пожилой мужчина. Он смотрел «Как вращается мир».
— Мы закрыты, — грубо сказал он, даже не повернувшись. — Закрыты еще с восстания, но черта с два я уйду. Меня они не выгонят.
— Мистер Уолш?
— Кто спрашивает? — сказал он, вытаскивая изо рта сигарету. Медленно повернулся и нахмурился: — Милочка, вы зашли не в тот район.
Фрэнки сделала несколько шагов. Она уже заметила, как Рай похож на отца, — казалось, что его красивое лицо облепили плотной серой глиной и оставили сохнуть на солнце. Вот только нос пожилого мужчины был картошкой и бесцветные щеки обвисли до подбородка. Густые темные брови, седые волосы, неухоженные усы. В костлявых руках стакан. На нем был комбинезон автомеханика с надписью «СТЭН» на переднем кармане.
Так Рай жил в детстве, до встречи с ней. Неудивительно, что в доме Макгратов, на вечеринке в честь отъезда Финли, он чувствовал себя не в своей тарелке. Неудивительно, что пошел в армию и мечтал летать быстрее скорости звука.
Решимость устроить для него вечеринку и выразить свою любовь только окрепла.
— Я подумала, мы могли бы устроить праздник в честь возвращения Рая. Я…
— Я знаю, кто вы, мисси. Никаких сраных праздников здесь не будет. Так-то.
— Неужели вы из тех, кто стыдится мужчин и женщин, которые служат во Вьетнаме?
Он фыркнул:
— Женщины во Вьетнаме? Вы что, белены объелись?
— Мистер Уолш, я хочу, чтобы вы знали…
— Помолчите-ка.
Мистер Уолш подошел к заколоченному окну, рядом с которым стоял металлический стол, весь заваленный бумагой, пепельницами и грязной посудой. Порывшись в куче конвертов и журналов, он вытащил какой-то листок.
— Нате, читайте, — сказал он, протягивая ей телеграмму. — Три дня назад сюда заявились два урода в форме. Они сказали, что мой сын умер. Сбит. Где-то в Анкли. Или Анки. Да и какая, к черту, разница?
Фрэнки начала читать.
С прискорбием сообщаем, что капитан-лейтенант Джозеф Райерсон Уолш погиб в бою.
— Эти уроды пишут, что останки не сохранились. Так что праздник определенно не понадобится, — сказал мистер Уолш.
Фрэнки не могла вдохнуть.
— Этого… не может быть…
— Может.
— Но…
— Уходите, дамочка. Нечего вам здесь делать.
Она повернулась, вышла из грязной мастерской и забралась в «жука».
Телеграмма подрагивала в руках.
С прискорбием сообщаем.
Рай. Она вспомнила, как он нес ее в барак… вспомнила, как он прилетел, только потому что переживал за нее… их первый поцелуй… ночь на пляже Кауаи, где он показал, что такое любовь. Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти…
Рай. Ее любимый.
Погиб.
Фрэнки не помнила, как вернулась домой. Она припарковалась на стоянке родителей и удивилась, когда сквозь слезы увидела, где находится.
Оставив ключи и не закрыв дверцу, она вылезла из машины. Вошла в дом и прямиком направилась к себе в комнату. В гостиной играла музыка — Пэт Бун, любимый певец мамы, пытался утешить и успокоить ее своим голосом, но Фрэнки его едва слышала.
Прошло всего несколько часов с тех пор, как она прочитала эти слова — погиб в бою, — но казалось, что горе длится уже целую жизнь. Целую вечность.
Она забралась на кровать, в одежде и обуви, откинулась на стопку подушек у изголовья и уставилась на розовые рюши балдахина.
Скорбь затуманила мир, опустила на глаза плотную хлопковую вуаль. Фрэнки так оцепенела, что даже не поняла, когда в дверь спальни начали стучать.
— Уходите, — сказала она.
Дверь открылась. На пороге с неуверенной улыбкой стояла мама. Именно так они смотрели друг на друга все эти дни, но теперь Фрэнки было все равно.
— А вот и ты…
Фрэнки услышала собственный крик, она знала, что так делать не следовало, но остановиться уже не могла. Когда мама дошла до кровати, гневный крик сменили рыдания.
Мама села рядом и стала поглаживать ее волосы. Долгое время она ничего не говорила, давая ей выплакаться.
Наконец Фрэнки повернулась и позволила маме себя обнять.
— Что случилось? — спросила мама.
— Во Вьетнаме я влюбилась. — Фрэнки судорожно вздохнула. — Его вертолет сбили. Он погиб на боевом задании. — Она посмотрела на маму: — Почему я не знала?
— Ты не говорила, что там у тебя есть друг… — тяжело вздохнула мама. — О, Фрэнсис…
— Вы и слышать о войне не хотели.
Фрэнки ждала, что мама вспомнит какую-то мудрость, поделится опытом, скажет хоть что-то — убедит, что есть ради чего жить дальше.
Мама ничего не сказала, только погладила ее по голове и прижала к себе.
Фрэнки чувствовала, что сердце замедляется, останавливается, что в мире без Рая оно не сможет биться, только не в ее теле, которое стало ей чужим.
В коридоре послышались шаги.
В дверном проеме появился отец, в одной руке он держал портфель, в другой — почту.
— Ее друга сбили на вертолете, — сказала мама.
Папа охнул и ушел, закрыв за собой дверь.
Фрэнки все плакала и плакала, сжавшись калачиком в маминых руках.
В нас стреляют.
Бах-бах-бах.
В борт «хьюи» попадает яркая искра. Пулеметчик стреляет в ответ, вертолет резко виляет влево, затем вправо, почти делает пируэт.
Еще один выстрел. Искры. Пулеметная очередь в ответ, а потом громкий взрыв. Хвост вертолета отламывается и падает в джунгли. Еще один взрыв, на этот раз — топливный бак. Вертолет окутывают пламя и дым, он падает.
Из джунглей поднимается столб дыма и пламени, деревья в огне.
Фрэнки просыпается, она еще в объятиях кошмара, ей кажется, что она во Вьетнаме, видит, как сбили Рая.
Мир постепенно приобрел очертания.
Она в спальне, над головой балдахин из розового тюля, а на тумбочке шкатулка с балериной на крышке.
Прошлая ночь была ужасной. Кошмары не прекращались. Она смутно помнила, как бродила по темному дому, курила, боялась заснуть.
Оцепенение, тяжесть в теле и еще больше в сердце. Она встала, но что делать дальше?
Просто встала и стоит.
Кто-то постучал в дверь.
Фрэнки вздохнула. Всего два дня в мире без Рая, сорок восемь часов горя, а она уже не может находиться в этом доме. Она ненавидит грусть и тревогу в глазах матери, та словно боится, что Фрэнки в любой момент бросится под машину.
Мама открыла дверь. На ней был шелковый лавандовый пеньюар с перламутровыми пуговицами и белые домашние туфли с помпонами. На голове белый тюрбан.
Фрэнки смотрела на маму мутными красными глазами.
— Как мне его разлюбить?
— Никак. Ты просто терпишь. И продолжаешь жить. Сейчас ты не захочешь этого слышать, но время действительно лечит, тебе станет легче. — В мамином взгляде читалось искреннее сочувствие. — Он хотел бы, чтобы ты жила дальше, ведь так?
Фрэнки уже перестала считать, сколькими способами мама сказала, что «жизнь продолжается».
Эти слова тихим эхом отозвались в ее пустом сознании.
— Конечно, мам. Ты права.