Вот сегодня: занятия по кинестетике. Начинаю. Но в 11:00 обход в отделении во главе с главным врачом. Не могу пропустить. Бегу. Попутно прошу пищеблок сварить грибной суп из белых грибов для пациентов, которым очень хочется чего-то вкусненького.
Разговариваю с пациентами. Зоя Петровна плачет, проблемы в семье, нужно помочь. Из другой больницы вернулась наша пациентка, счастлива. Говорит: «Я домой вернулась!» Ей нужен крем для лица с кокосовым маслом. И нужно ее разместить в той палате, где ей будет комфортно.
Тамаре Фёдоровне нужен плеер с наушниками, слушать музыку. Владимиру Ивановичу книги подобрать для чтения.
Здесь нужен срочно священник. Еще нужно решить вопрос с доставкой и установкой аквариума, который отдает благотворитель. После обеда на прогулку. Пациентов везем на кроватях, колясках.
Спускаюсь на первый этаж, медсестры из приемного отделения просят показать хоспис родственнице пациентки, которая планируется к нам на госпитализацию. Идем. Пока ждем лифт, из грузового выезжает Людмила Семёновна на кровати. Спрашиваю: «Сигаретки взяли?» Любит Людмила Семёновна выкурить одну-две на прогулке. «Взяли!»
Стоим ждем лифт. Родственница будущей пациентки осторожно спрашивает:
– Скажите, а она что, правда курить будет?
– А как же! – отвечаю. – И чай пить на улице.
– А моя мама уже год на улице не была… – говорит она.
Идем, смотрим, рассказываю, что посещение круглосуточное, и это правда; что лежачих моют на специальной кровати; в холлах можно посидеть на мягком диване со своим близким и выпить чаю под приятную музыку. Каждую неделю мероприятия проводятся. Персонал очень заботливый и внимательный.
Приехала Анна, привезла диски с фильмами, это память нам от ее мамы. Теперь в нашем киноклубе помимо советских фильмов будет фильмотека «Классика зарубежного кино». А Сергей и Даша, волонтеры, наши незаменимые помощники, уже тележку с чаем и кофе вывезли на улицу. Угощают. Им спасибо не забыть сказать. А еще нужно с интересной пациенткой наш pr-отдел познакомить и написать о ней. И поздравить юную медсестру с днем рождения.
День заканчивается, а у тебя вопрос: «А ты сегодня
что сделал?» А завтра новый день, с новыми задачами. Но вечером ты заходишь к пациентам, и тебя благодарят за отличный грибной суп на обед, а у Зои Петровны высохли слезы, и она перестала пить валерьянку, потому что она не одна со своей проблемой, а мы будем ее решать вместе.
И родственнице, которая утром знакомилась с обстановкой, стало спокойнее, она смогла увидеть и почувствовать атмосферу нашего хосписа. И та пациентка, которую перевели из другой больницы и которая, по ее словам, «вернулась домой», будет сегодня хорошо спать.
Так, может, мы все что-то всё же делаем?..
Алексей Васиков
У нас в Доме милосердия, что в Поречье-Рыбном
[6], сегодня девятнадцать человек, в феврале мы приняли у себя девять новых жителей.
Отмечали день рождения Ивана Ивановича под русскую гармошку с застольем, пели частушки, играли в лото и в «Поле чудес». Пили вино под живое исполнение романсов и грустили под советский винил на веранде, глядя на тщетные попытки зимы вернуться в виде тающих на окне снежинок. У нас прошла выставка фигур из дерева, а 23 февраля были сто граммов и бутерброды с икрой.
Мужчины заняли три комнаты из восьми. Мужчины – это редкость, их очень ждут бабушки в столовой. Они приходят, когда «барыни» уже займут свои места. Приходят как бы нехотя, но ждут приветствий и взглядов.
Один грозный и важный. Но его душа тает, когда ты к нему с юмором. С юмором, но – как к старейшине, как к главному в стае.
Другой – как паровозик из Ромашково. Тот самый, из мультфильма, но в образе старика, торопящегося каждое утро услышать пение птиц. Сидит с сигареткой на качелях и медленно потягивает, так медленно, как будто густая жизнь в этот момент течет тут, в сейчасье.
Нюта Федермессер
В обычной больнице можно не знать пациента: поступил – пролечился – выписался. Пришел и ушел. Провел в больнице под наблюдением врача, скажем, неделю – и ушел домой восстанавливаться.
Но в паллиативной помощи не знать пациента нельзя. Без этого знания не получится помочь по-настоящему качественно. Уж если мы помогаем тем, кого нельзя вылечить, то прежде всего мы должны уметь любить и молчать, ждать и слушать. И слышать.
Помогать надо с учетом всех особенностей характера, с пониманием отношений в семье, с терпеливым и нежным вниманием к капризам, ворчанию, с желанием предугадать реакции пациента буквально на всё: на перемену погоды, на посетителей, на новую смену персонала, на концерт в холле…
У медиков, как правило, на это нет ни времени, ни сил.
А в хосписе без этих сил ничего не получится.
Дмитрий Левочский
Люблю читать вслух. Когда читаешь вслух, понимаешь больше. Есть даже какой-то термин для этого, но я его забыл.
В хосписе иногда просят почитать. Любопытно, что знакомые произведения превращаются для слушающих во что-то абсолютно новое, непознанное ранее.
Так, например, «Борис Годунов» совершенно поразил Светлану Ивановну, дня три она под впечатлением была, сказала: «В школе мы явно другую книгу читали…»
А Людмила Николаевна, напротив, совершенно разочаровалась в Алексее Толстом. По ее словам, «ничего более противного, мрачного и отвратительного, чем восемнадцатый век в глазах Толстого, я не знаю теперь. А раньше очень любила. Лет в двадцать».
А недавно опять читали Пушкина. На этот раз – для всех желающих.
Нет ничего лучше прозы Пушкина, правда?
Татьяна Лобанова
Это было в самом начале моего пути, все было впервые.
На меня тогда особенное впечатление произвел один молодой пациент. Его только привезли в хоспис, медсестры подготовили ему палату, он тяжело сел на кровать и сидел, опустив голову.
Смотреть на него было нелегко: невероятно худой, затуманенные глаза, резкие движения и много агрессии в тех коротких фразах, которыми он успел обменяться с медсестрами.
Наступило время обеда, и мне нужно было принести ему еду в палату, а войти было немного страшно. Я поставила тарелку супа на его столик, спросила, нужна ли ему помощь, чтобы поесть, и он грубо ответил мне: нет. Начал есть сам и опрокинул тарелку на пол. Я сходила за тряпкой, стала вытирать, он сидел и молча смотрел. А потом встал с большим трудом, посмотрел на меня неожиданно ясным взглядом и сказал:
– Простите меня, я очень сильно устал.
И обнял…
Наверное, в тот момент для меня открылась вся суть паллиативной помощи.
Анастасия Жихаревич
– Наталья Александровна, запыхались? Посидите.
– Настя, если уж играть, то выигрывать. Жизнь такая короткая, Настя.
Мира Тристан
– Олег Дмитриевич, как ночь прошла?
– Плохо.
– А чего так?
– Не храпел никто.
– Вот те на! Многие жалуются, когда храпят, а для вас храп как колыбельная?
– А то как же!
– Ну хорошо, будем исправляться!
Олег Дмитриевич в прошлом водитель-дальнобойщик, человек дороги и рева мотора.
А еще он знатный шутник, а юмор, как известно, помогает жить.
Нюта Федермессер
Еду домой и читаю по дороге чат наших хосписных координаторов.
Читаю и понимаю, что ничего мне больше не нужно. Делать бы свою работу и получать бы вечерами эти сообщения и фотографии как подтверждение того, что дело мамино растет и множится и день прожит не зря.
В саду Первого московского хосписа
[7] пациенты ловят немногие оставшиеся теплые денечки. В их жизни это последнее осеннее солнце и последние теплые дни. Это дорогого стоит.
В другом хосписе пациенты собрались в палате и читают вслух «Войну и мир». Когда болеешь – спешить некуда и появляется время на то, что ускользало от внимания в счастливой здоровой жизни. Хотя кто знает, какая жизнь счастливее…
А здесь пациентов привезли прямо на кроватях в холл на киносеанс. Ага. И у них тусовка. И полумрак, свет выключен. И персонал ходит на цыпочках, чтобы не мешать. И для кого-то из них этот фильм будет последним.
А в хосписе в Поречье под Ярославлем Петра Сергеевича вывезли гулять на улицу. И он до слез растрогался от запаха сырых кленовых листьев. Просто оттого, что смог увидеть, потрогать и почувствовать эту осень. И столько в нем радости и счастья от этого соприкосновения, что кажется мне, это его последняя осень…
Екатерина Чекмаева
Не устаю удивляться, насколько наши подопечные благодарные слушатели! Их радует атмосфера, музыка, улыбающиеся люди. Я вчера танцевала немного, но постоянно подходила то к одному пациенту, то к другому. Меня подозвала Нина Ивановна, попросила: «Я не могу потанцевать, потанцуй за меня». Потанцевала. Очень старалась, ведь танцевала за двоих.
У нас вчера в гостях была Татьяна, коллега из Сибири, они планируют открыть палату для паллиативных пациентов. Хотела посмотреть, что делают волонтеры в хосписе. Сначала я много показывала, рассказывала, как-то спокойно общались. А потом на концерте она подошла с горящими глазами, показывает мне руки: «У вас такая атмосфера, у меня прямо мурашки».
А Ирма из нашего пищеблока в свой выходной испекла для пациентов потрясающе вкусный торт «Нутелла» (двенадцать слоев тончайших имбирно-шоколадных коржей и воздушный крем). Полдня пекла, принесла.
Казалось бы: работает человек в хосписе, всегда с любовью и на совесть, – а в выходной опять стоит у плиты – хочет от себя принести угощение!
Мира Тристан
Первый день после отпуска всегда очень эмоциональный. Радуешься встрече со старыми друзьями и с волнением идешь знакомиться с новыми.
Л. из психоневрологического интерната, с ней мы уже знакомы. Она, как ребенок, встречает меня радостно, помнит мое имя, рассказывает, как звонила мне в отпуск, а меня дома не было. Волонтер Маша присылала мне от нее аудиосообщение, и в конце та просила обязательно принести ей шоколадку.
В другой палате М. А., мы еще не знакомы. Тонкая, интеллигентная, очень спокойная. Она сразу доверительно предлагает мне присесть на ее кровать.
– Удивительное это место. Я за свои восемьдесят лет многое повидала и думала, что удивить меня уже нечем. Оказалась неправа. До того, как к вам приехать, я такие боли испытывала! Так намучилась… Здесь помогли очень. А теперь вот даже не знаю: считать дни или не считать? Вы хоть сами осознаёте, какое дело делаете?
В следующей палате Л. Т. расспрашивает меня о моем отчестве, национальности, детях. Разузнав обо мне, испрашивает разрешение у своей жены: можно ли рассказать мне об их сыне и его жизни. Жена одобрительно кивает и улыбается, но при этом беспокоится, что он меня задерживает. Поговорили о детях и чаяниях родителей.
И дальше, из палаты в палату, разговоры, вопросы, просьбы, знакомства, молчаливые взгляды. Кто-то присматривается, кто-то прислушивается. Утреннее волнение улеглось. Переживания, как пройдут новые знакомства, утихли.
И правда, удивительное это место! За восемь лет не перестаю удивляться. Те, для кого ты здесь, сами тебя подхватят, направят, успокоят и поддержат.
Дмитрий Левочский
Е. была моей ровесницей. Ее привезли в хоспис в очень тяжелом состоянии, с сильнейшей болью. Когда ее везли через холл, боль шла от нее волнами, как жар от раскаленной печки, не знаю, как это еще передать.
В хосписе ей стало значительно лучше, боль ушла, появился аппетит, я угощал Е. черешней и разговаривал с ней о Викторе Цое – наши музыкальные вкусы хоть и отставали друг от друга по времени (сейчас я слушаю уже немного другую музыку), но все-таки были очень похожими.
К Е. часто приходила мама, читала ей вслух, часами сидела рядом, иногда мы вместе пили чай, разговаривая о разном, – оказывается, наши взгляды совпадали не только в музыке. Мама Е. показалась мне удивительно спокойной женщиной, она часто приходила на наши концерты, просто так, одна даже, без дочери, мы говорили иногда, глядя в высокий потолок, – я до сих пор стесняюсь прямых взглядов глаза в глаза.
Е. просила включать ей детские фильмы и читать детскую литературу, один раз я читал ей «Уроки французского» Валентина Распутина и, читая, с неловкостью отмечал про себя, что, хотя это произведение и проходят в школе, в шестом классе, оно совсем не детское, но Е. была не против – она спокойно засыпала под мой голос, дочитать рассказ до конца я так и не успел.
Однажды она пожаловалась, что ночью в темноте бывает страшно. Я разыскал у себя в кабинете ночник-проектор, который ярким лучом диодного света зажигал на стенах и потолке палаты звезды и луну. Е. поблагодарила и больше не боялась.
Она ушла, когда меня не было в хосписе. Мне рассказали, что перед уходом она была в сознании и спокойно сказала, что чувствует себя свободной.
С мамой Е. я встретился в хосписе через день, когда пришел на работу. Мы обнялись, стоя у крыльца, я тогда подумал, что до сих пор, наверное, ни с кем не обнимался в нашем хосписе, если не считать поздравлений от сотрудников.
Сегодня нашел в палате, где лежала Е., проектор-шарик с луной и звездами. Батарейки в нем сели, видно, что им очень часто пользовались, – аккумуляторы были довольно мощными.
Хорошая штука. Красивая, яркая, и с ней действительно совсем не страшно ночью.
Марина Аймалова
У Анны Вадимовны завтра выписка, накануне обязательное купание. Анна Вадимовна ходячая; медсестра пришла, чтобы пересадить пациентку на специальный передвижной стульчик для принятия душа и отвезти в ванную комнату, которая есть в каждой палате. Я помогаю раздеться.
– Анна Вадимовна, раздевайтесь, поедем купаться.
– Прямо сейчас?
– Да!
Анна Вадимовна снимает халат. Спрашивает:
– А комбинашечку тоже?
– Конечно!
– Я что, по коридору голая поеду?!
– Зачем по коридору? Ванная же вот!
– А-а-а! А панталончики снимать? (Очень красивые, в кружевах…)
– Конечно.
– Ну как же я, голая-то, в коридор…
– Да мы не поедем в коридор! Если, конечно, захотите, можем и по коридору вас прокатить, но не голую точно!
– Ну, конечно, куда мне голой-то… У меня груди никогда не было, вот была б хотя бы как у вас!
И тут Анна Вадимовна показывает на меня, а у меня шестой размер!
А сама Анна Вадимовна весит килограммов сорок пять, и рост у нее метр пятьдесят…
Я говорю:
– Анна Вадимовна,
хотя бы?!
Анна Вадимовна задумывается:
– Ну да, наверное, не пошли б они мне, падала бы часто. От перевеса…
Хохочем все вместе… Наша Анна Вадимовна – истинная женщина в свои девяносто восемь лет!
Мира Тристан
Чего хочет человек, находясь в больнице? Хочет выздороветь и отправиться домой.
Чего хочет человек, когда он знает, что его болезнь неизлечима, и неизвестно, сколько еще осталось жить? Все равно хочет выздороветь и жить. Это естественно для человека – хотеть жить.
А что можем мы сделать для наших пациентов? Подарить им радость сегодня и сейчас, снять напряжение и страх своим вниманием и заботой. Увидеть каждого с его историей жизни.
Нине Ефимовне восемьдесят восемь лет, она практически не разговаривает, все отрицает или со всем соглашается. Поехали с ней на прогулку, говорим – именно говорим – друг с другом. Спрашиваю: как в войну жили, как юность прошла, тяжело ли было? Да, отвечает, тяжело. А что, спрашиваю, было хорошего в жизни? Все было хорошо, отвечает, жили весело и дружно. А сейчас в чем радость? Чтобы внук хотя бы один раз навестил, телевизор посмотреть, выпить чаю самостоятельно и сидя в кресле, а не лежа в кровати. Спасибо, говорит, что вы мне время уделили.
А рядом в палате Лариса Антоновна говорит: «И чего вы с ней возитесь?»
Ревность. Каждый, каждый хочет участия и заботы.
Валерий Першуков
Леокадия Платоновна совсем одинока: муж умер, детей не случилось, ни сестры, ни брата нет и не было. Родилась она в далекой сибирской деревне, получив необычное имя от чудаков-родителей, и жила там до встречи со своим будущим мужем, заезжим шофером. Привез ее муж в Москву еще совсем юной, и вот дожила она до старости в до сих пор чужом городе и теперь осталась одна. Сидит часами на кровати в палате, словно окаменев.
Сегодня в хосписе итальянская «тележка радости»
[8], и девушки-волонтеры вовсю стараются: все в нарядах в цветах итальянского флага, на тележке кусочки пиццы разных видов, в кастрюле горячая паста собственного производства с артишоками, на десерт нежнейший тирамису, виноград и сицилийский апельсин. Звучат итальянские песни, волонтеры предлагают угощения и снуют туда-сюда от тележки к столикам пациентов.
Леокадия Платоновна грустно взирает на все это великолепие и вдруг говорит, по-сибирски окая:
– Эх, девчонки, ну на кой мне эти ваши тирамисы сдалися! Чо я в их не едала-то? Ну акчо б вы мне картошечки б горячей приташшили да с сальцом и огурчиком соленым бы, вот оно б дело было, а не эта тирамиса.
Девчонки на мгновение ошеломленно зависли.
– Ну акчо, приташшим, – нашлась наконец Галина. – Завтра же и сварганим!
Так у Леокадии Платоновны появилась своя «тележка радости».
Алёна Сапрыкина
– Елизавета Петровна, у вас скоро день рождения. Какой подарок вам подарить?
– А сколько мне будет?
– Девяносто пять лет.
– Мне уже девяносто пять?! (Поворачивается к волонтеру.) Ёкалэмэнэ! Нет, ты представляешь, мне почти девяносто пять лет! Станцуем вальс?!
Светлана Лоскович
Я работаю координатором паллиативной помощи на выездной патронажной службе хосписа. Совместно с медиками мы помогаем тем пациентам, которые могут и хотят оставаться дома.
Переступая порог, ты знакомишься не только с пациентом, но и с его близкими, укладом дома, семьей, бытом – с его родной средой.
Это может быть любящая шумная толпа детей и внуков, а может быть печальное одиночество. Может быть старый мудрый кот, может быть капризная нечесаная собака или, наоборот, ухоженный верный пес… или сад на балконе.
К подопечному могут приходить дети, а могут коллеги по конструкторскому бюро; студенты, которых он учил; соседи, с которыми уже с течением лет многое связывает. Там, дома, может быть очень уютно. Или пыльно и запущенно…
Все это очень тонко, деликатно и глубоко. И нельзя никак потревожить эту жизнь!
И вот я пришла к Маргарите. Квартирка на третьем этаже без лифта. Цветы в вазе на круглом столе, красивая скатерть, чистые окна, легкие занавески, играет тихонечко приятная музыка.
Светлая! Легкая! Улыбчивая! Очень уверенная и одновременно трепетная Маргарита! Красивая невероятно! Ее дочери Кире двадцать шесть лет, у Киры рак.
Спрашиваю, чем помочь.
– Нужно оформить бумаги в соцзащите! И питание, Кире очень нужно специальное питание!
– Хорошо. Давайте вместе позвоним, всё узнаем, отправим документы – всё сделаем. И питание поможем закупить.
– Спасибо!
Звоним, узнаём, отправляем, ждать неделю!
Разговорились с Маргаритой:
– Света, жизнь моя закончилась двадцать лет назад. Накануне 1 сентября муж поехал за картой памяти для видеокамеры: дочка должна была пойти в первый класс, и он мечтал сделать кино про этот день! Трагически погиб… Все планы и мечты рухнули! А я так хотела уйти с работы, быть дома, забирать дочку из школы, делать с ней уроки, а потом гулять в парке. Вечером – ждать мужа с работы, вместе ужинать, снова гулять и – жить! Все оборвалось тем вечером. А недавно поставили диагноз Кире… Знаете, было бы очень здорово, если специальное питание будет со вкусом клубники! Кира так любит клубнику!
У меня рвется сердце… Как выносят эти красивые плечи столько испытаний?! Как эта красивая женщина остается такой жизнерадостной?! Откуда у нее силы заботиться о дочери, вести дом, любить, жить, быть красивой?!
Через неделю снова навестила их, вопрос с документами решен, я принесла тортик со свежей клубникой и сырным кремом. Кира и Маргарита радуются очень, мне так отрадно!
Выхожу из подъезда, автоматически поднимаю глаза на окна Маргариты, солнце слепит… Маргарита в красивом летнем ярком сарафане на балконе, а вокруг голуби. Много голубей! Очень много голубей! Я немного растерянно и удивленно смотрю… Маргарита замечает мое удивление, улыбается:
– Надоели они мне, назойливые очень, горластые! – говорит она, наливая воду голубям. – Ну а как? (Пожимает плечами.) Как? Нельзя же живое существо оставить без воды в такую жару!
Снова прощаемся, шлем друг другу воздушные поцелуи.
Сколько же любви и заботы может быть в человеке…
Господи, защити Маргариту и Киру…
Мира Тристан
«Знаешь, и хорошо, что нет комментатора, он только мешает. Я и сама все вижу».
В. И. не слышит, но это не мешает ей быть болельщицей «Зенита» и поклонницей Дзюбы.
Нюта Федермессер
Александр Петрович – бывший инженер, наладчик контрольно-измерительных приборов. Ему семьдесят. Его жене Валентине Ивановне шестьдесят пять. Вместе они уже сорок лет.
Сейчас супруги в хосписе. В своей комнате они принимают гостей – сына и невестку. Валентина Ивановна читает мужу газеты, вместе они смотрят концерты в холле и даже участвуют в мастер-классах по скрапбукингу.
Александр Петрович: Мы рады, что сейчас мы здесь. Вместе. Знаете, когда меня сюда привезли, очень болело.
Валентина Ивановна: И дома болело. Очень. Мучились мы несколько дней. Доктор к нам пришел, про хоспис рассказал. Что же вы так изводите себя, говорит. Вам в хоспис надо. А мы – ни в какую. Только дома, только вместе. Не знали, что здесь вот так.
А. П.: А вот однажды в выходные заболело нестерпимо. И до этого болело! У меня же рак, метастазы…
В. И.: А ведь еще летом мы отдыхать вместе ездили. К морю. Получили путевки в Геленджик от соцзащиты. Райское место: сосны, воздух, море, еда такая аппетитная. Наплавались, загорели. Гуляли подолгу. А вот из отпуска приехали – и на́ тебе. Посыпалось все. И я заболела: проблемы с желчным пузырем, операция. Да и у него внезапно опухоль выявили. Быстро все случилось.
А. П.: Сначала меня лечили. Плохо и больно было. А потом сказали, что дальше не будут. Врач мой мне так и сказал: «Оперировать опасно, риск большой, процент успешного исхода низкий». Я спрашиваю, сколько процентов успеха? Он сказал, что обычно 20 %, ну может 30 %. А я всегда был человек рисковый. Говорю, что даже если 10 % – лечите, режьте. Я не боюсь. Но доктор сказал: не возьмется, опасается, что организм уже не справится. Что не выдержу, мучения будут лишние. И только время потеряем.
В. И.: Он у меня всегда сам решения принимал. Всегда. Думал много, взвешивал. А потом как решал, так и делал. Окончательно, по-мужски.
А. П.: Да, я инженер, голова привыкла мыслить аналитически. Все за и против учитывать. Всю жизнь так. А с болезнью этой… Ну почему должно быть иначе? Все в жизни по определенным законам течет.
В. И.: Нам здесь нравится. Очень хорошо, все внимательные. Вот бежит сестра по коридору к другому больному. Видно, что занята. Но никогда не огрызнется на просьбу. Только скажет приветливо: «Конечно, я к вам подойду через пять минут. Всё сделаем». И спокойные все. И меня, не больную, а просто жену, успокаивают, объясняют всё. Я себе не позволяю ничего такого в палате. Если что, поплакать там, выхожу. Сестры подходят, обнимают, гладят, спрашивают, чего мне хочется. Вы знаете, они даже кормят меня. Приносят всё такое нежное, аппетитное. А ему – всё не по вкусу.
А. П.: Да изменилось все… В голове-то у меня образ еды привлекательный, а язык ее не узнаёт. И груша вот – не груша. И шашлык не тот.
В. И.: Но ведь здесь все очень вкусное. Нам даже еду иногда из ресторана приносят. Прямо заходят, предлагают заказать и потом приносят ресторанные блюда. Удивительно!
А. П.: Никто не представляет, что так может быть. Мы привыкли иначе. В больнице все строго.
Хоспис – это дом, где берегут жизнь, сколько бы ее ни осталось…
Надежда Фетисова
Когда я захожу в палату к Алле Евгеньевне, она всегда гладит меня по щеке и улыбается. А говорит она тихо-тихо.
В хосписе вообще суета отступает, тут время течет по-другому, а в комнате Аллы Евгеньевны еще больше затихает. Движения становятся плавными, как в замедленной съемке. Можно просто посидеть рядом, послушать ее тихий, спокойный голос, пока теплая ладошка гладит твою щеку.
Специально для Аллы Евгеньевны врач принесла веточки красной рябины. Она медленно дотянулась до ягод и улыбнулась: «Прикоснуться к осени…»
Анастасия Лаврентьева
Наше знакомство с одним из моих самых любимых пациентов, Владимиром Павловичем, началось с того, что он запустил в меня тапком.
Я вошла в палату, чтобы познакомиться и пригласить его на концерт. Выслушав меня, наш новый пациент сначала предельно популярно объяснил мне, что он работал аж целым директором в Останкино и поэтому в гробу видал все наши недоконцерты, далее послал меня в очень отдаленную местность и, чтобы придать мне ускорение, запустил в меня тапком.
– Ну и ладно! – ответила я ему. – Не хотите – как хотите.
Вообще мне нравятся такие пациенты: во-первых, тем, что их эмоции открыты и ясны, можно легко понять, что они чувствуют, и подстроиться под них; во-вторых, я уверена, что они не дадут себя в обиду и всегда скажут, если что-то их беспокоит.
С тех пор я заходила в палату исключительно к его соседу, беседовала с ним, предлагала то и это, а Владимиру Павловичу доставались только вежливое «здравствуйте» и улыбка.
Недели через две крепость пала. Он подозвал меня к себе и со скучающим видом процедил:
– Ну ладно, расскажите, что у вас там, какая программа на эту неделю.
И после этого мы с ним подружились. Он участвовал буквально во всем, даже раскрашивал матрешек на мастер-классе, причем, как и положено директору, руководил, а волонтер прилежно воплощала его решения в жизнь: «Аккуратнее давай, аккуратнее. Тонкие линии, ты понимаешь, что значит тонкие линии?!»
Через некоторое время ему, видимо, пришла в голову неожиданная мысль, что неплохо было бы извиниться за тапок. Но извинился он так же своеобразно:
– Знаешь что, это было, конечно, некрасиво с моей стороны, но я не буду извиняться, потому что нечего приставать к человеку, когда ему нехорошо.
– Ну кинули и кинули, Владимир Павлович, – ответила я весело, – чего не бывает в жизни, я не обижаюсь. Да тем более вы промахнулись.
Он со вздохом согласился.
Ольга Фоменкова
В нашей жизни есть дела, которые, сделав именно так, а не иначе, мы не сможем уже изменить, переиначить, как бы сильно нам этого ни хотелось. Например, выбрать платье для своей умирающей двухлетней дочери, чтобы похоронить ее в нем…
Сегодня, за несколько дней до новогодних праздников, мой рабочий день был не в стационаре. С одной из наших мам, Мариной, мы ездили именно за такой страшной покупкой: семья из другого города, Москва для них темный лес, да еще и в таком состоянии…
Маленькая Таня еще недавно была обычным, полным жизни ребенком. Несложная операция, неожиданная предрасположенность к тромбозам и кома; итог – паллиативное отделение. С этим миром девочку связывает лишь тонкая нить: искусственная вентиляция легких и кардиотоники. Родители и врачи знают, что счет идет на дни.
Вчера Марина долго говорила о том, что не хочет мучить ребенка в отделении реанимации, нужно отпустить… И еще о своей растерянности: не знала, как повезет дочку домой, во что оденет. Ей важно было одеть Таню в красивое голубое платье. Как что-то последнее, что мама сама еще может сделать для своего ребенка.
Я предложила свозить ее в магазин. Марина боялась этой поездки и попросила меня просто купить что-то на мой вкус. Мысль о том, что ей придется самой выбирать это платье, убивала ее. Я сказала:
– Подумай до завтра, и я сделаю, как ты скажешь. Мне кажется важным выбрать платье тебе самой. Оттого что мы поедем вдвоем, тебе, конечно, не будет легче, но мы сделаем это вместе и если тебе вдруг станет плохо, то я буду рядом, обниму тебя и помогу дойти до машины.
Мы поехали вместе: то и дело останавливались, плакали, обнимались – и ехали дальше… В «Детском мире», рыдая, вдвоем выбирали туфельки, колготки, кофточку… Нашли чудесное голубое платье. Марина так и не смогла подойти к кассе на оплату, это сделала я.
В тот момент приветливое щебетание продавщиц с перебором новогодних предложений и пожеланиями к наступающему новому году, если честно, и меня убивало. Хотя я понимала, что окружающие ни в чем не виноваты…
Позже Марина сказала, что такая помощь для нее была важнее всех утешительно-соболезнующих слов вокруг.
А у меня и сейчас смешанные чувства… Покупка вещей для близкого человека, чтобы проводить его в последний путь, – это то немногое, что мы еще можем в нашем бессилии перед горем. Я сама никогда не проходила этот путь и не знала, не задумывалась, насколько он тяжел.
Но я думаю, что поступила правильно, не согласившись на изначальную просьбу Марины выбрать одежду самостоятельно. Марина выбрала красивое голубое платье сама – то, которое хотела бы видеть на своей дочери…
Анна Мерцалова
В хосписе есть традиция: два раза в год наш волонтер, профессиональный бармен Сергей проводит мастер-класс с дегустацией коктейлей. Коктейли безалкогольные, очень вкусные, есть даже авторские! И в целом Сергей очень ответственно подходит к мероприятию: советуется со мной по меню, что пациенты предпочитают, может сделать специальные коктейли для диабетиков и «погуще».
Пациенты, их родные и персонал хосписа – сегодня все получили удовольствие! На самом деле Сергей всегда берет все составляющие с запасом, «чтобы порадовать и сотрудников в их нелегком труде».
Жена пациента говорит:
– Дочка наша на море, шлет нам фото с отдыха, а мы сейчас ей свои с коктейлем отправим! Как будто мы в отеле!
Мира Тристан
Дома у Валентина Петровича осталась жена Валентина Анисимовна. Валентин и Валентина.
У него нет мобильного, у нее дома только стационарный телефон. Она приехать не может, оба инвалиды.
Звоню на ее домашний и говорю: «Валентина Анисимовна, соединяю вас с Валентином Петровичем!» И отхожу в сторонку.
Пока они разговаривали и рассказывали друг другу, как они соскучились, мне вспомнилась песня Высоцкого:
«Девушка, милая, как вас звать?» – «Тома.Семьдесят вторая». Жду, дыханье затая…«Быть не может, повторите, я уверен – дома!..Вот уже ответили. Ну здравствуй, это я!»
Нюта Федермессер
Они остались совсем одни. Без помощи и без поддержки. Шесть лет одиночества. Шесть лет, когда силы на жизнь давала лишь необходимость сопротивляться окружающему равнодушию. Шесть лет с мыслью о том, что ты больше никогда не встанешь, что ты обуза для жены. А у нее шесть лет унижения и борьбы с системой за памперсы, за функциональную кровать, за какие-то крохи ради достойной жизни своего недавно еще такого красивого и сильного мужа – судя по фотографиям, настоящего богатыря.
Она уже давно не плакала, а он давно не улыбался.
Первыми на рассказ об этой семье откликнулись волонтеры и сотрудники Первого московского хосписа. В выходные наша медсестра отправилась за двести пятьдесят километров от Москвы с кучей перевязочных материалов обрабатывать пролежни. Вернулась и сказала, что надо ехать еще раз. Что надо искупать, вывезти на улицу…
Тогда я написала пост у себя в соцсетях, а люди стали перечислять деньги.
Одна замечательная компания сразу откликнулась и поехала к пациенту устанавливать спутниковую тарелку. Ежемесячную оплату компания взяла на себя. Наш сотрудник на собранные деньги купил телевизор, DVD-плеер, кучу дисков с фильмами про животных, постельное белье и средства для стирки.
В очередные выходные уже на двух машинах наша медсестра с бригадой помощников отправились в путь. За пару часов телевизор был повешен, программы настроены.
Дальше предстояло страшное: помыть. Как следует. В ванной. С мылом и мочалкой. Чтобы ощущение свежей кожи и чистого тела доставило радость. Мыть тяжелого пациента со спастикой (скрюченными руками и ногами) непросто, в ванную не дотащить. Для этого «банщиков» было трое, а ванна была привезена надувная, которая ставится на кровать.
Дальше грустно. Когда Валерия повернули на бок, чтобы потереть спину, он сказал:
– Погодите, подержите меня так еще немного, не отпускайте. Я так давно не видел пол. Я много лет мечтал увидеть пол, а не потолок.
Страшно… Какие же мы идиоты и как мы не ценим то, что имеем… Много лет мечтал пол в своей комнате увидеть…
Еще неделей позже к ним с женой приехала целая машина от благотворителей: памперсы и пеленки, пенки для мытья, варежки для мытья головы, средства для обработки и профилактики пролежней, повязки, стерильные наборы, перчатки, кремы… Целая машина!
Сначала Анна сказала, что слишком много. Потом во всем разобралась и все разложила. Потом сказала, что просто не может все себе оставить и поделится с теми, кому тоже надо…
А я переживаю. Ведь «тоже надо» очень многим. Нас на всех не хватит. Эти «многие» чаще всего даже не знают, куда обратиться. Я переживаю, потому что боюсь, что мы своей помощью сделали хуже… Раньше они были одни и знали, что надо быть сильными. Они ни на кого не рассчитывали. А теперь они расслабились и стали много плакать. Оба. Я боюсь, что мы не сможем быть рядом столько, сколько надо… Ни хосписа, ни паллиативного отделения в их городе нет. А ведь мы в ответе за тех, кого приручили.
Мы скоро организуем еще одну поездку. Хочется понять, можно ли установить в доме подъемник и все же выехать на улицу.
Казалось бы, все здорово; когда столько отзывчивых людей, да еще и совсем незнакомых, – болеть и умирать становится не так страшно. Если человека нельзя вылечить, то это не значит, что ему нельзя помочь.
Но как же страшно за тех, на чью беду еще никто не отозвался! Кто так и лежит, дома ли, в палате дома престарелых или в отделении сестринской помощи, брошенный и ненужный, бывший богатырь, или бывший военный, или бывший слесарь, учитель, врач. Бывший…
Лежит и годами не видит пол в своей комнате.
Мира Тристан
Она прижала к своей груди мою руку и так горько заплакала, не открывая глаз, когда мы прощались. И сказала: «Как мало нужно человеку. Так мало».
Я после уже думала: и ведь правда мало нужно… Мы хотим многого, пока живем, пока полны сил и надежд, а на самом деле нужно очень немного.
Чтобы кто-то любил, чтобы быть кому-то нужным. Чтобы просто кто-то увидел тебя и проявил участие и немного заботы.
Так мало, но так бесконечно дорого стоит внимание!
Пусть там тебе будет хорошо, светло и покойно!
Дилноза Муйдинова
У нас в хосписе есть зооуголок. Пациенты и посетители приходят в восторг, когда неожиданно для себя впервые попадают в него. Все наши очаровательные питомцы – в клетках, и всем нам, конечно, хотелось бы видеть их свободными. Но теперь уже они прирученные и их нельзя просто отпустить.
А вот о домашнем коте многие точно мечтали. Поговаривали вслух, но столько было доводов против: аллергия у кого-то из сотрудников, вдруг кот станет охотиться на наших питомцев в зооуголке, неуместное хождение кота по палатам, кто будет за него отвечать, открытые двери на улицу, его туалет…
Как-то одной пациентке привезли из дома ее кота. Она по нему очень скучала, а он, как собачка, всегда был при ней, а на прогулках, не отходя далеко, сопровождал ее. Кота звали Германом. Потом Германа забрали домой как память о дочери и сестре…
А спустя ровно год одна из наших медсестер рассказала о коте, который оказался на улице. Вот уж она его нахваливала: какой красивый, как похож на Германа, какой чудесный и всеми во дворе любимый, как ему одиноко и скоро станет совсем холодно жить на улице, как дружит со всеми котами и кошками, а они, выгонявшие всех чужаков, его приняли… Было понятно, что она очень хочет, чтобы мы его взяли в хоспис.
Я была обескуражена: вспомнила все контраргументы и решила даже не думать всерьез об этой затее. Но однажды медсестра просто пришла в хоспис с котом в переноске, занесла его во двор через проходную, приговаривая: «К нам вернулся Герман» и делая вид, что это вовсе не чужой кот, а уж Германа-то все обратно примут. Я поняла, как она мечтает, чтобы он жил у нас, в нашем большом доме.
Поставили переноску во дворе, открыли дверцу, я взяла кота на руки, и все вокруг в один голос защебетали:
– Посмотрите, Дилноза, как он урчит, он вас уже полюбил и признал в вас хозяйку. Всё, теперь это ваш кот. Филя! Посмотри, как тебе тут будет хорошо!
Ну имя у него будет другое, решила я про себя. И, уже не выпуская кота из рук, поднялась в кабинет, немного оглушенная всем случившимся: ведь мы даже не согласовали его появление в хосписе ни с сотрудниками, ни с руководством…
Я посадила кота в кресло и задумалась: как пройдет его первая ночь у нас? Взять домой было нельзя, и он остается один в незнакомом месте…
На следующий день, придя на работу, я осторожно открыла дверь, боясь увидеть разрушенный кабинет. Но всё, как и сам кот, было ровно так, как я оставила перед уходом.
Кстати, только позднее мы увидели, что он урчит с каждым, кто к нему прикасается. Но лукавить не буду, у нас с ним сложились действительно особенные отношения.
Так Филя поселился у нас в Первом московском хосписе. А наша Анна Леонидовна, которой сто четыре года, внимательно разглядев его, сказала:
– Черный. Ну ничего, ничего.
Татьяна Лобанова
Тоже хочется рассказать что-нибудь интересное из нашей повседневной жизни, получается как-то коряво, но попробую.
К нам вчера новый пациент поступил, и медсестра стала его с хосписом знакомить: «Вон там чайный уголок, чтобы чаю попить, а еще у нас “тележки радости” бывают и концерты», – а он в шутку ее спрашивает: «А коньяк наливают?»
Ну, медсестра, не поняв шутки, подходит ко мне и говорит, что вот, мол, новый пациент коньячку хочет. И я, такая вся деловая, согласовала все с лечащим врачом, прихожу к пациенту торжественно с рюмкой и шоколадкой: мол, рада познакомиться.
А он в этот момент по телефону разговаривал с женой, видит меня и в трубку очень удивленным голосом:
– Тут коньяк принесли…
Кладет трубку, я ему говорю:
– Вы коньяку хотели?
А он:
– Да я вообще-то совсем не пью…
Ну в общем, мы смеялись сегодня с ним и всей палатой! Кажется, ему у нас начало нравиться…
Нюта Федермессер
Ему восемьдесят пять лет. Он бывший летчик-истребитель, у него десятки медалей и орденов.
Петр Сергеевич – пациент выездной службы хосписа. В стационар он приезжает по делам, а иногда и просто в гости на праздники. Например, на пикник в саду 9 мая.
А в этот раз он попал на фотосессию «Один прекрасный день». И очень кстати: в эти дни с супругой Ольгой Николаевной они отмечают годовщину свадьбы – тридцать шесть лет вместе.
Во время стрижки и пока супруге делали укладку, маникюр и макияж, Петр Сергеевич делится:
– Я не боюсь умереть. Знаете, смерти вот совсем не боюсь. Чего ее бояться-то? Да и возраст у меня уже такой… Больше всего боюсь не успеть сделать то, что хочу, что запланировал. Когда все сделаю, тогда уже и уходить можно. А пока нет. Вот мы сейчас дом строим. А как я жену оставлю с домом недостроенным? Нет. Так не пойдет. Снаружи я уже все сам сделал, только крышу нам по заказу делали. А так все сам. Теперь надо внутри доделать.
Анастасия Лаврентьева
Удивительным образом у нас в одной палате встретились два армянина, к тому же с одинаковыми отчествами – оба Арменовичи. Не могу сказать, что они с первой минуты были рады такому совпадению: Гагик Арменович уже привык к одноместному размещению, а Ашот Арменович приехал очень уставший и все время хотел спать…
Чтобы не тревожить их, кровати поставили так, чтобы пациенты друг друга не видели, да еще и разделили ширмами – оба к этому моменту уже не могли вставать…
К каждому постоянно приходили их большие семьи с провиантом: жены, дети, внуки, общались между собой, обменивались рецептами хаша и хашламы.
Понемногу оба Арменовича тоже начали общать-ся из-за ширм, но в основном часами спорили (и порой на повышенных тонах, так что приходилось заглядывать в палату и проверять, не пора ли разнимать) – про политику, экономику, вред курения и про то, каких писателей можно считать великими.
И вот в один прекрасный день Гагик Арменович захотел помыться в ванной, и его повезли прямо на кровати в специально оборудованную комнату. По дороге он говорит: «А ну-ка подвезите меня к этому упрямцу!», имея в виду своего соседа.
Медсестры с некоторой опаской подвезли кровать максимально близко к кровати Ашота Арменовича, и… что это была за встреча! Они протягивали друг другу руки, обнимались, плакали, смеялись, говорили что-то по-армянски. Мы стояли рядом и плакали и смеялись вместе с ними… Но каково же было наше удивление, когда вечером того же дня мы опять услышали жаркие споры из их палаты. Вот такая вот горячая армянская мужская дружба!
Гагик Арменович с первого дня в хосписе грезил изданием книги со своими рассказами, жил этим буквально. Он когда-то в юности издавался в Армении, потом писал в стол много лет, а приехав в хоспис, с порога заявил, что мечтает о книге.