На лице Райана гримаса боли сменилась выражением благодарности. Улыбнувшись окровавленным ртом, он закрыл глаза.

Это был сигнал.

Лейтенант Лахенвиц сглотнул слюну, кивнул и нажал на курок. Пуле понадобилась тысячная доля секунды, чтобы войти точно между глаз уоррент-офицера первого класса Райана Морриса.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить о славной военной традиции своей семьи.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить, как звонили колокола собора ровно в десять вечера по Гринвичу, когда он ложился в постель, клал свой деревянный Экскалибур возле подушки и просил мать рассказать о великих сражениях прошлого: о мадианитянах и филистимлянах, о захвате Иерусалима вавилонянами, об Армагеддоне из Откровения Иоанна Богослова, об адмирале Нельсоне и Трафальгарской битве, о Веллингтоне и Ватерлоо, о бурах в Южной Африке…

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить всех своих товарищей из второго батальона Эссекского полка – тех, с кем прошагал полмира.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить своих бойцов-добровольцев, пожертвовавших всем ради спасения британской армии.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить Йоханнеса, немецкого «брата», с которым познакомился под небом Арраса в день Рождества 1914 года. «Брата», подарившего ему сочинение Дебюсси, которое он с тех пор всегда носил с собой и которое открыло ему новый мир.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить Ортруду, добрую «немецкую маму», подарившую ему рояль.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить герра Шмидта и мистера Фрая, таких разных и таких похожих.

Тысячная доля секунды, чтобы вспомнить Скотта и Эмили, любимых детей. Вспомнить день, когда они стояли возле рояля и пытались считать клавиши. И день, когда они начали играть.

И последняя частичка последней тысячной доли секунды – чтобы вспомнить ее, свою единственную любовь, своего ангела.

Последняя частичка последней тысячной доли секунды, чтобы снова коснуться волнистых каштановых волос Элис, ее золотистой кожи, сияющей ярче, чем все звезды на небосводе.

Последняя частичка последней тысячной доли секунды, чтобы снова влюбиться в нее, чтобы снова любить ее, чтобы снова…

36

Бытие, глава 5

Вот жизнеописание мистера Фрая.

В день, когда родился он в графстве Кент, по подобию Божию был он создан.

Сотворен он был мужчиной и был благословлен и наречен в день крещения Фредериком.

И рос мистер Фрай десять лет, и открыл для себя музыку по примеру и подобию органиста приходской церкви. И начал играть на фортепиано и органе.

И было дней мистера Фрая пятнадцать лет, когда закончил он играть с органистом своего прихода и познакомился с другими учителями.

И было дней мистера Фрая двадцать пять лет, когда закончил он учиться у других учителей и стал органистом и регентом хора в церкви Святого Николая в графстве Кент, а потом в церкви Девы Марии в Челмсфорде, в графстве Эссекс.

И было дней мистера Фрая тридцать шесть лет, когда окончил он университет в Кембридже и стал членом Королевского колледжа органистов и стал умудрен в музыке.

И было дней мистера Фрая пятьдесят восемь лет, когда, прежде женившись, потерял он менее чем через год свою вторую дочь, нареченную именем Филлис Мэри в день ее крещения.

И девятнадцать лет со всеми их днями и ночами жил он с печалью в сердце и оплакивал свою дочь, и утешением была ему одна лишь мудрость музыки. И остался он навеки в Викторианской эпохе; без единого волоса на голове, но с пышными седыми усами, навсегда одетый в белую рубашку с запонками и черной бабочкой под отложным воротничком, короткий жилет и зеленый британский сюртук с фалдами и двумя рядами бронзовых пуговиц.

И было дней мистера Фрая шестьдесят три года, и старая церковь, посвященная Деве Марии, превратилась в собор, посвященный святому Петру и святому Кедду, новой Челмсфордской епархии, и началась Великая война.

И пришел день победы в Великой войне, и служил мистер Фрай к тому времени органистом и регентом Челмсфордского собора почти полвека, и дней мистера Фрая было шестьдесят семь лет.

И было дней мистера Фрая, когда познакомился он со старшим сержантом Райаном Моррисом под бирюзово-пурпурными окнами-розами центрального нефа собора, семьдесят четыре года; и вошел он в дом, где на небольшом пространстве между гостиной и столовой стоял рояль «Гротриан – Штайнвег», и узнал историю Йоханнеса, Ортруды и герра Шмидта, и познакомился с двумя малышами, не умевшими считать и звавшимися Скоттом и Эмили. И вместе сыграли они серенаду Уильяма Стерндейла Беннетта на изготовленном в Брауншвейге рояле, на котором прежде никто не играл.

И было дней мистера Фрая, когда был он благодаря Скотту и Эмили полон сил, восемьдесят два года. И велел он им соблюдать Десять Заповедей музыки и пианизма.

И было дней мистера Фрая, когда разразилась другая Великая война, восемьдесят восемь лет. И не мог он понять, как Бог допустил, чтобы такое повторилось.

И горше всего были для мистера Фрая дни, когда было ему восемьдесят восемь лет и Скотт ушел на фронт добровольцем, а Моррис-отец погиб в Дюнкерке, и когда было ему девяносто лет и он оставался с Эмили, пока тысячи и тысячи мужчин умирали по всей Европе.

Всех же дней мистера Фрая было девяносто один год, а органистом и регентом прослужил он к тому времени шестьдесят шесть лет, когда заболел он бронхитом, и лежал дома в постели, и вспоминал свою жизнь, полную любви и музыки. И думал о том, как похожа его жизнь на жизнь герра Шмидта.

И совершились все дни мистера Фрая, и Эмили вместе с прихожанами Челмсфорда установила небольшую памятную доску на северной стене маленького готического собора, рядом с дверью, ведущей к органу, – дверью, через которую мистер Фрай каждый день на протяжении шестидесяти шести лет входил в храм, чтобы заниматься тем, что он умел делать лучше всего: музыкой.

37

И настало роковое 16 января 1945 года.

И ему пришлось поверить в судьбу.

С детских лет они с сестрой не раз слышали от отца, что все в жизни происходит по воле судьбы и от человека мало что зависит.

– А как иначе объяснить невероятную историю с Йоханнесом, Ортрудой, с роялем «Гротриан – Штайнвег»? – спрашивал Райан.

– Игра случая, стечение обстоятельств, совпадение? – предлагал свое объяснение скептик Скотт.

– Называй как хочешь, братец, – возражала его сестра Эмили, – но вспомни Парменида. Ничто не возникает из ничего.

– Да-да, помню. Я уже знаю, что все имеет причину и существование всего было предопределено с того момента, как эта причина возникла, но… – И уже не тоном попугая, нудно повторяющего заученную фразу из учебника философии, а совсем другим спрашивал: – А как же свобода воли? И что же свобода выбора?

– Их никто не отрицает. Но выше свободной воли стоит Провидение. Вспомни, как Бог открыл Исайе свои планы. Если тебе этого недостаточно, спроси у Бетховена, Чайковского, Верди или Бизе.

Скотт терпеть не мог, когда сестра менторским тоном начинала рассуждать на философско-теолого-музыкальные темы и поучать его, словно знала все на свете. Это выводило Скотта из себя, и он, махнув рукой («Да пусть говорит что хочет!»), прекращал спорить.

Но наступил роковой вторник, 16 января 1945 года, и Скотту пришлось вспомнить философско-теолого-музыкальные дискуссии, которые они с сестрой вели, и признать, что, возможно, отец и Эмили были правы. Возможно, все действительно решает судьба.

В тот день, в 19:00, a tempo, в тот самый миг, когда с английских баз поднялся в воздух и взял курс на Магдебург триста семьдесят один бомбардировщик Королевских военно-воздушных сил, Скотт попрощался со случайностью и со свободой воли и согласился с тем, что его судьба была предопределена. Так же, как философский принцип Парменида, как четыре ноты Пятой симфонии Бетховена, как начало Шестой симфонии Чайковского, как «Сила судьбы» Верди, как роковой мотив из пяти нот, сопровождающий Кармен в опере Бизе. И сейчас не он, Скотт Моррис, а само Провидение, следуя своему жестокому плану, управляло «галифаксом» и вело его навстречу неизбежности.

Кодовое название операции – «Grilse»[84].

Задача – стереть с лица земли главный город прусской провинции Саксония, административный центр, связанный с бассейном Рура внутренними судоходными каналами, и один из важнейших торговых и промышленных анклавов нацистской Германии.

Пролетая со своей эскадрильей над Ла-Маншем, Скотт вспоминал, как все это начиналось.

А началось все в тот день, когда он услышал по радио речь короля.

До этого Скотт был всего лишь прилежным школьником. Имел большие способности к точным наукам: математике, физике, химии… В гуманитарных науках и в обучении игре на фортепиано его успехи были скромнее. Не то чтобы он плохо занимался, вовсе нет: педагогический талант мистера Фрая и усилия самого Скотта не могли не дать результата, и Скотт сносно разбирался в философии и довольно хорошо играл. Но в восемнадцать лет, услышав речь короля, он забыл и о точных науках, и о гуманитарных, и о фортепиано: в нем проснулся боевой дух Моррисов.

Пламенные призывы Георга VI произвели на Скотта сильное впечатление. Ему казалось, что защитить империю сможет только он. Так же, как в свое время его отец, его дед и все предыдущие поколения семьи Моррисов, он понял, что пришла пора бросить все и идти в армию.

Он явился на призывной пункт добровольно и спросил, где может быть особенно полезен. Ему рассказали о разработанной Британским Содружеством наций масштабной программе подготовки кадров для военной авиации. У Королевских ВВС было слишком мало летчиков и самолетов, чтобы противостоять мощи люфтваффе. Нужно было срочно обучить новых пилотов, штурманов, бомбардировщиков, стрелков, операторов и бортинженеров. Это и было целью программы.

Скотт, не раздумывая, согласился.

По окончании курса базовой военной подготовки он был направлен в летную школу в Южной Родезии, где приобрел специальность пилота. Еще несколько месяцев тренировочных полетов на двухмоторном бомбардировщике «Виккерс Веллингтон» – и обучение было закончено. Скотт получил летный значок и звание сержанта.

По возвращении домой его направили в недавно открывшуюся группу оперативной подготовки номер шесть в Саттон-Бридже, где он узнал, что летать ему предстоит на «Хэндли-Пейдж Галифаксе» – новом четырехмоторном бомбардировщике с экипажем из семи человек, огромном самолете, способном противостоять самолетам люфтваффе и дающем наконец возможность проникать на территорию Третьего рейха и его бомбить.

Скотта привлекала возможность управлять этой несокрушимой махиной. А так как он пользовался репутацией ответственного пилота, ему было позволено самому подобрать экипаж. И из добровольцев, прошедших такую же подготовку, как и он, в различных летных школах, Скотт выбрал шестерых смельчаков, которые и летали теперь под его командованием на борту гигантского «Хэндли-Пейдж Галифакса».

Скотт Моррис, пилот в звании сержанта. Капитан воздушного судна.

Питер Эванс, второй пилот и бортинженер.

Гарри Паркер, штурман.

Чарли Тейлор, бомбардир.

Джерри Уайт, стрелок-радист.

Джек Дэвис, стрелок.

Фрэнк Уилсон, стрелок.

Эти семеро стали неразлучны. Не просто экипаж – друзья. Не семь человек, а единое целое.

Месяца два они в срочном порядке a tempo prestissimo осваивали новый самолет: отработка ночных полетов, навигации и бомбометания, чтобы, когда наступит момент истины, момент присоединения к эскадрилье и выполнения боевого задания, они были готовы ко всему.

Подготовка в летных школах велась в спешке, и неопытные молодые экипажи часто гибли, выполняя практические задания. Более восьми тысяч человек погибло во время тренировочных ночных полетов в различных подразделениях оперативной подготовки по всей стране. Восемь тысяч летчиков, так и не успевших вступить в схватку с врагом.

Однако было много и тех, кто успешно выдержал испытания и доказал готовность участвовать в боевых действиях. Среди них были и члены экипажа Скотта.

Им пришлось ждать очереди, чтобы войти в состав эскадрильи и принять участие в ночных налетах на Германию.

1942-й: Любек, Кёльн и Эссен.

1943-й: бассейн Рура и Ганновер.

1944-й: Гамбург и Магдебург.

1945-й: и наступило роковое 16 января.

И Скотту ничего не оставалось, кроме как поверить в судьбу.

В тот день произошло то, что обычно происходит перед ночной атакой.

После сигнала подъема на доске объявлений базы появилось сообщение об операции под кодовым названием «Grilse». В нем была обозначена цель операции, описаны метеорологические условия полета, перечислены самолеты и экипажи, которым предстояло в этой операции участвовать, и указано количество горючего и бомб, которое каждый бомбардировщик должен был взять на борт.

Через пару часов все перечисленные в сообщении экипажи совершили пробные полеты и удостоверились, что системы и оборудование работают в штатном режиме. После этого наземные экипажи заправили самолеты горючим и загрузили бомбы.

Днем командующий операцией и офицер разведки собрали всех, чтобы еще раз проговорить детали предстоящего задания. Скотт и его экипаж, как всегда, внимательно выслушали и приняли к сведению информацию о погодных условиях, скорости полета, изменении курса, расположении зенитных батарей противника, конкретных целях для бомбардировки.

Когда инструктаж закончился, экипажи отправились в раздевалки, переоделись в летные костюмы, подготовили парашюты и оставили все свои личные вещи в шкафчиках. Это было обязательным условием: незачем облегчать работу гитлеровской разведке в случае попадания в плен.

Готовых к выполнению боевого задания летчиков на грузовиках отвезли на стоянку, к рулежным дорожкам, где их ждали бомбардировщики. Летчики еще раз осмотрели свои самолеты и, перед тем как подняться на борт, по традиции помочились на шасси. Это сделали все: во-первых, традиция (считалось, что это приносит удачу), а во-вторых, полет мог продолжаться до десяти часов, а туалета в бомбардировщиках нет. Так что лучше традицию не нарушать.

Традиция соблюдена, двигатели запущены, самолеты направляются к взлетной полосе.

Под покровом темной ночи с авиабаз в Линкольншире, Йоркшире и Кембриджшире поднялся в воздух 371 бомбардировщик с 1060 тоннами бомб. Задача: разрушение Магдебурга. Эскадрильи трех баз сгруппировались и достигли крейсерской высоты над Ла-Маншем.

Скотт – на лице кислородная маска, от холода защищает электрический обогреватель летного костюма – не мог избавиться от ощущения, что его «Галифакс» ведет не он, а зловещая судьба. Он думал о Пармениде, Бетховене, Чайковском, Верди и Бизе и проклинал Провидение и Исайю за то, что именно ему выпал этот жребий.

Цель: Магдебург, центр города.

То самое место, где под сенью готических башен Магдебургского собора укрылся скромный дом.

Дом Ортруды и Йоханнеса.

Дом, в котором герр Шмидт написал Книгу Бытия и создал музыкальную вселенную из восьмидесяти восьми нот.

Дом, куда пришел когда-то его отец с нотами под мышкой и обрел новую мать и нового брата.

Дом, в котором за день до Рождества 1926 года его отец получил лучший подарок в своей жизни и пережил смерть Ортруды.

Дом, в котором благодаря отцу и кареглазому настройщику по имени Януш Боровский «Гротриан – Штайнвег» запечатлел в своем сердце имена людей, ставших частью его истории.

Дом, где сейчас жили Майеры.

Крейсерская скорость, 270 миль в час.

Высота – 15 000 футов.

Это и было его задание: разбомбить, разрушить, стереть с лица земли дом, который он давно любил и который был частью семейной истории Моррисов.

Почему судьба, в которую он никогда не верил, уготовила ему такое жестокое испытание?

Ла-Манш остался позади. 371 бомбардировщик покинул пределы Англии и вошел в воздушное пространство Третьего рейха.

Хотя самолеты радиоэлектронной борьбы, летевшие впереди, смогли обойти немецкие радары, двадцать четыре бомбардировщика были сбиты люфтваффе над Ганновером.

Остальные продолжили полет, координаты которого заставили нацистов поверить, что их цель – Берлин.

Но, пока немцы готовились защищать столицу Империи, британские бомбардировщики вдруг резко поменяли курс: повернули на юг и в мгновение ока появились в черном небе над ничего не подозревавшим Магдебургом.

297 «Галифаксов», среди которых был и «Хэндли-Пейдж Галифакс» Скотта, сорок три «Авро Ланкастера» и семь «Москито» сбросили тонны смертоносного груза на центр города. Потом, словно первого захода было недостаточно, сделали второй. Еще раз. Da capo.

Земля содрогнулась, словно в пророчестве о филистимлянах из книги Иеремии, рухнули системы водо-, электро- и газоснабжения, и центр города захлебнулся в огненной буре, растопившей асфальт и поднявшей температуру до восьмисот градусов по Цельсию.

Двадцать восемь минут бомбардировки.

Цель достигнута.

Более шести тысяч убитых – по двести четырнадцать убитых в минуту, более трех убитых в секунду. Центр города полностью разрушен. Исторические здания стерты с лица земли, великолепный готический собор, в котором покоился Оттон Великий, смертельно ранен, скромный домик под сенью башен собора исчез.

Задание выполнено и даже перевыполнено. Бомбардировщики летят на запад – домой. Позади – пылающие руины Магдебурга и смерть. Гигантский костер, видимый за многие и многие мили.

В кабине «Галифакса» безутешно рыдал Скотт. Словно жена Лота, та, что у евреев зовется Адо, он то и дело оглядывался в надежде, что пожар, разожженный им, больше не виден.

В голове его звучал «Dies irae»:

Dies irae, dies illa,Solvet sæclum in favilla:Teste David cum Sibylla[85].

Но нет. Страшное видение продолжало преследовать и мучить его. Магдебург все еще пылал. Его было видно отовсюду.

Quantus tremor est futurus,Quando judex est venturus,Cuncta stricte discussurus![86]

Они летели над Рейном. От ада, в который превратилась по его вине Саксония, Скотта отделяли двести семьдесят миль. Достаточно далеко, чтобы проклятое пламя исчезло из виду. Он захотел убедиться в этом.

Самолету уже ничто не угрожало, и Скотт вытер слезы и попросил Питера, своего второго пилота и бортинженера, взять управление на себя. Покинув кабину, он направился в хвостовую часть «Галифакса» на позицию Фрэнка Уилсона, хвостового стрелка – идеальное место для того, чтобы, посмотрев назад, убедиться: зарево пожара, уничтожившего Магдебург и обжегшего его сердце, наконец-то скрылось за горизонтом.

Фрэнк уступил командиру свое место.

С трудом забравшись в крошечную неудобную кабину, которую занимают хвостовые стрелки в бомбардировщике, Скотт окинул взглядом горизонт.

Нет! Этого не может быть!

Ingemisco tanquam reus:culpa rubet vultus meus.supplicanti parce, Deus[87].

Пылающий Магдебург все еще был виден.

Скотт был в отчаянии. Он смотрел на зарево и уже не понимал, видит его на самом деле или оно ему только мерещится.

И вдруг он почувствовал удар.

Грубый, жесткий, мощный и точный.

Он сразу понял, что дело плохо.

Оставив позади Рейн и решив, что дальше можно лететь, ничего не опасаясь, эскадрилья снизила высоту, и зенитная батарея ударила по потерявшему бдительность «Галифаксу» и пробила фюзеляж и правое крыло.

В тот же миг огромная четырехмоторная птица, всего за час до этого сеявшая смерть и разрушения в Саксонии, развалилась на две половины, устремившиеся вниз со скоростью нисходящей хроматической гаммы, которую мистер Фрай так часто заставлял Скотта играть.

Гарри, Джерри, Джек и Фрэнк погибли сразу. Питер и Чарли перевернулись на своих местах и попытались выпрыгнуть с парашютами, но им не удалось. Скотт даже не пытался: понимал, что ему не выбраться из тесной кабины. К нему вернулось спокойствие. Пылающий Магдебург исчез с горизонта. Пока он падал, в голове его продолжал звучать «Ingemisco»:

Preces meae non sunt dignae,sed tu bonus fac benigne,ne perenni cremer igne.Inter oves locum praestaet ab haedis me sequestra,statuens in parte dextra[88].

Страха не было. До самого конца. До последней минуты. Он успел подумать о случайности и предопределении и вспомнить один очень конкретный день своей жизни. День, когда его отец приехал в графство Эссекс, привез рояль «Гротриан – Штайнвег» и рассказал Скотту и его сестре Эмили историю Йоханнеса и Ортруды. День, когда он сам, еще не умевший считать, приблизился к роялю и был поражен тем, как много клавиш у этого чудесного инструмента.

Так что верил он в судьбу или не верил, но все свершалось по ее воле.

38

И прошло роковое 16 января 1945 года, и пришло 8 мая – День Победы.

На балконе здания Министерства здравоохранения перед собравшейся на Уайтхолле толпой премьер-министр Уинстон Черчилль поднимает правую руку, растопырив два пальца.

Этот жест знаком каждому англичанину. Он появился четырьмя годами ранее, когда, несмотря на то что эвакуация войск из Дюнкерка закончилась благополучно, все-таки еще никто не верил, что в конце концов в этой войне удастся одержать победу. Сейчас, после безоговорочной капитуляции Третьего рейха, этот жест приобрел особый смысл.

– Это ваша победа! Это победа знамени свободы в каждой стране. Это самый великий день в нашей долгой истории. Все вы – мужчины и женщины, каждый из вас – сделали все, что могли, для этой победы. Ни долгие годы, ни опасности, ни ожесточенные атаки врага не поколебали решимость британской нации. Да благословит всех вас Бог!

Охваченная радостью и вдохновленная речью премьер-министра, толпа начала распевать стихи, написанные поэтом Артуром Кристофером Бенсоном для последней части «Оды коронации» Эдварда Элгара.

Andante cantabile e sostenuto.

Land of Hope and Glory, Mother of the Free,How shall we extol thee, who are born of thee?Wider still and wider shall thy bounds be set[89].

Уинстон Черчилль, словно был не премьер-министром, а самим сэром Томасом Бичемом, дирижировал с балкона Министерства здравоохранения этим потрясающим англосаксонским хором – спонтанным хором, в котором все голоса, как по волшебству, зазвучали в унисон. Да это и было волшебство – волшебство музыки, придающей особую красоту важнейшим моментам нашей жизни.

God, who made thee mighty, make thee mightier yet,God, who made thee mighty, make thee mightier yet[90].

Волшебное звучание победного хора донеслось до самых отдаленных уголков Британии – от Корнуолла до Шотландского нагорья, от древнего королевства Дивед до Белфаста, от заморских территорий новорожденного Содружества до графства Эссекс.

Там, в Челмсфорде, весь город столпился вокруг собора, чтобы послушать колокольный перезвон в честь победы.

Forte. В звоне колоколов – радость и торжество.

Fortissimo. Ликование. Счастье.

Радостного звона колоколов не слышал только один человек, живущий тут же, возле собора, в доме на Чёрч-стрит.

На улице – веселый шум, счастливые лица, а здесь – тишина опустевшего дома и печальная девушка, которая к двадцати четырем годам потеряла все.

Потеряла отца – уоррент-офицера первого класса Райана Морриса, погибшего при обороне Дюнкерка.

Потеряла брата – сержанта Скотта Морриса, чей самолет был сбит немецкой зенитной батареей после авианалета на Магдебург.

Потеряла мать, Элис, – ангела с копной волнистых каштановых волос, которая, лишившись мужа и сына, не смогла пережить эту утрату и тихо угасла.

Потеряла своего учителя, мистера Фрая – органиста и регента соборного хора – слишком усталого и слишком старого, чтобы сопротивляться бронхиту.

Боль этих потерь была сильна. Но была еще одна причина для печали, еще одна острая, мучительная боль: невозможность быть вместе с любимой женщиной.

39

Ее звали Оливия Тёрнер.

Они познакомились в октябре тридцать девятого в Колчестере, в военном госпитале, где обе были медсестрами.

Но началось все месяцем раньше, в сентябре, когда после выступлений премьер-министра Чемберлена и короля Георга VI Британия объявила войну нацистам. Эмили помнила мрачное déjà vu отца и то, как не хотелось ему снова идти на войну, которая уже закончилась, и прежний враг уже не был врагом. Ее восемнадцатилетний брат Скотт, наследник военных традиций семьи Моррис, записался в тот же день добровольцем. А в ее душе бушевала целая буря чувств: страх – когда она представляла своего пятидесятилетнего отца на фронте; боль – когда она, глядя в глаза брата, читала его мысли; жалость – когда думала о матери, которой по воле судьбы уже не в первый раз предстояло остаться одной.

В тот день с наивностью, свойственной юности, Эмили, вспомнив слова мистера Фрая: «Музыка – это не только музыка», – попыталась отвести нацистскую угрозу силой «Гротриан – Штайнвега» и звуками фортепианной сонаты Фрэнка Бриджа.

Дом на Чёрч-стрит, возле маленького Челмсфордского собора, заполнила музыка – Эмили играла первую часть сонаты. В ней звучала такая непоколебимая вера, она была так прекрасна, так трудна и так печальна! Эмили играла, играла, играла… Но… Неужели это все, что она может сделать? Должно же быть что-то более конкретное – такое, что будет ей по силам? Она хотела быть полезной. Но как? Как поддержать честь семьи потомственных военных, не изменив при этом своим пацифистским взглядам? Что сделать? Скорее всего, сделать ничего нельзя. Придется оставаться дома с матерью, играть ей на рояле и поддерживать ее все те годы, что будет длиться война. Скорее всего…

Она прекратила играть. Хотела что-то сказать, но мать ее опередила.

– Обо мне не беспокойся, – произнесла она ласково. Элис была хорошей матерью и всегда знала, что происходит в головах ее детей. – Поступай так, как считаешь нужным. Со мной все будет хорошо. Я буду всех вас ждать.

Эмили с восхищением смотрела на ангела с волнистыми каштановыми волосами и золотистой кожей и думала, что с нею не сравнится даже Иохаведа, мать Аарона и Моисея.

– Спасибо, мама.

Они крепко обнялись.

– Ты уже решила, что будешь делать?

У Эмили был готов ответ:

– Да.

Она поняла, что́ она в силах сделать, вспомнив послание святого Павла к римлянам, в котором говорится, что для победы над злом необходимо творить добро. Эта мысль показалась ей неоспоримой и, подумав, она решила, что лучшим реальным способом сделать добро будет уход за ранеными британскими солдатами.

Не раздумывая долго, она записалась в Императорскую военно-медицинскую службу королевы Александры[91].

Она ожидала, что ее пошлют в Европу вместе с БЭС. Опыт предыдущей войны показал, что раннее, in situ, лечение травм, ранений и заболеваний, вызванных войной, улучшает прогноз. Именно поэтому множество медицинских сестер отправили в помощь врачам как в Европу, так и в отдаленные районы: пустыни Ближнего Востока, Северной Африки, тропические леса Юго-Восточной Азии…

Эмили была готова ехать в любое место, где она будет полезна. Как угодно далеко, если именно там нужно творить добро и исправлять то, что сотворило зло. Но ей было только девятнадцать лет, и у нее не было опыта, поэтому она получила другое назначение. Ее оставили служить в Англии. И не просто в Англии, а в ее родном графстве Эссекс.

Она надеялась, что местом ее службы будет маленький госпиталь в Уорли, в гарнизоне того полка, где служил ее отец. Но и здесь ей не повезло: ее отправили в военный госпиталь Колчестера, в двадцати пяти милях к северу от Челмсфорда.

Эмили прибыла к месту назначения в октябре 1939 года вместе с еще четырьмя новоиспеченными медсестрами.

Среди них была и Оливия.

Спальни медсестер были уже переполнены, и вновь прибывших поселили в небольшом сборном модуле рядом с госпиталем, в неуютной комнатушке, где не было ничего, кроме четырех узких раскладушек, старого деревянного шкафа и стоявшей в центре комнаты круглой печки, которая топилась углем и почти не давала тепла.

Не самое лучшее место, но Эмили, Оливия и остальные девушки так не считали. Их единственным желанием было приносить пользу, и их не смущало ни отсутствие удобств, ни плохо греющая печка. Им было не важно, что платили им всего ничего и даже униформу – серое платье с белым воротничком и белыми манжетами, красную накидку, белый фартук и белый же головной убор – они должны были оплачивать из своего кармана.

Не важно им было и то, что кормили плохо и мало и что времени на еду тоже было мало, – точнее, его совсем не было. Все это им было не важно. Они ни на что не жаловались. За все тяжелейшие годы войны не пожаловались ни разу. Самоотверженные, как Авигея, жена Давида, кормившая и утешавшая его слуг, они хотели только одного: творить добро и сражаться со злом.

Сразу же началась ускоренная подготовка. Нельзя было терять времени: ходили упорные слухи, что скоро начнутся бомбежки. Необходимо было научиться всему как можно скорее.

Анатомия и строение человеческого тела.

Диетология и питание.

Гигиена и фармакология.

Физиология и физиопатология.

Обработка и лечение ран и ожогов.

Они работали почти без отдыха. За короткое время они многому научились. Не всему, конечно, но это тоже было не важно: если оказывалось, что они чего-то не знают или не умеют, у них тут же возникало желание этому научиться. Воля и готовность к труду были их главными качествами. Творить добро и сражаться со злом – таков был их девиз.

Обучение закончилось, и они приступили к работе.

В первые же месяцы палаты госпиталя заполнились больными. Это были не раненые, а пациенты лондонских больниц. Правительство его величества разработало стратегический план, согласно которому больных из лондонских больниц по мере возможности переводили в больницы других городов – ожидалось, что в результате немецких бомбежек в столице будет много пострадавших, и для жертв будущих неминуемых налетов люфтваффе нужно было освободить места.

Но война, казалось, застопорилась где-то на континенте. Шел месяц за месяцем, а грозные немецкие бомбардировщики не появлялись в небе над Британией: ни над Лондоном, ни над другими городами Соединенного Королевства.

Intermezzo. Пауза. Война, впавшая в спячку, странная война, ненастоящая война – phoney war[92], как прозвали ее англичане.

Intermezzo – и можно перевести дух, реорганизовать работу, продолжить обучение. У медсестер появилась даже возможность переселиться из тесного и холодного сборного модуля в более комфортное жилье.

Эмили и Оливия поселились недалеко от госпиталя, на Ипр-роуд, в двух просторных комнатах, разделенных ванной, на втором этаже прелестного частного дома.

Phoney war – и воскресным утром можно было вместе погулять по парку, окружавшему средневековый замок: по зеленым английским аллеям вокруг великолепной крепости, построенной еще в XI веке на фундаменте римского храма обожествленного императора Клавдия, завоевателя Британии.

Intermezzo – и оказалось, что есть столько дорог, по которым можно ходить вместе! Эмили рассказала Оливии о том, как много значит в ее жизни музыка, и о своем учителе, мистере Фрае. О кабинетном рояле «Гротриан – Штайнвег», который Моррисы получили в наследство. О своей семье и о том, как во время Великой войны, когда на Западном фронте в праздник Рождества 1914 года случилось чудо, ее отец познакомился с Йоханнесом. И о том, как Ортруда, мать Йоханнеса, купила в 1915 году в Брауншвейге рояль для сына.

Война впала в спячку, и у Оливии появилось время рассказать о себе: что в ее семье никто не разбирается в музыке, но что она сама очень любит рисовать и писать красками.

Phoney war – и появилось время поговорить о музыке и живописи, воскресным вечером выпить чашку чая в баре гостиницы «Красный лев», смотреть друг на друга, узнавать друг друга и открыть в себе то, о чем ни одна из них прежде даже не подозревала.

Вот так, в обманчивом спокойствии «спящей» войны, они, боясь признаться в этом даже себе, полюбили друг друга.

Они не говорили об этом – они не знали, как об этом сказать. То, что произошло, ошеломило их. Как это возможно: женщине полюбить женщину?! Никто и никогда не объяснял им, что пути любви иногда приводят человека совсем не туда, куда он предполагал прийти.

По ночам, каждая в своей комнате на втором этаже дома на Ипр-роуд, они со страхом и стыдом желали друг друга. Боясь нарушить установленный Богом закон и дать волю своим чувствам, они любили друг друга, друг к другу даже не прикасаясь, любили на расстоянии двух комнат, разделенных общей ванной.

Сидя на своих кроватях, они глубоко, медленно дышали. И сердца их бились в унисон. Удивительным образом их удары совпадали с той же точностью, с какой совпадают удары двух стоящих в разных местах метрономов. Это было как безмолвная музыка. Сначала adagio. Потом andante, moderato, allegro, vivace… agitato.

Под покровом сумерек снимали косынки и распускали волосы. Встав перед зеркалом – они висели в каждой комнате над комодом у кровати, – освобождались от униформы. Красная накидка, белый фартук, серое платье… Обнаженные, смотрели на себя в зеркало и узнавали себя.

Эмили: копна волнистых каштановых волос, такая же, как у ее матери. Элегантность и полные достоинства жесты, как у ее отца. Руки пианистки – изящные, гибкие, безупречные. Шелковистая кожа. Стройное, крепкое тело. Нетронутое. Новое. Полное музыки, которую еще только предстоит сыграть.

Оливия: небесно-голубые глаза, сияющие и полные жизни. Маленький рот, огромная улыбка. Сочные губы кроваво-красного цвета. Выщипанные рейсфедером брови, ослепительные, как и легкие пушистые волосы. Алебастровое тело, такое же белое и гладкое, как мех горностая. Девственный холст, на котором еще нужно научиться рисовать.

Вздохи, любовь… И грех. И чувство вины.

Если бы можно было избавиться от этой любви! Если бы все стало как прежде и не случилось того, что случилось! Если бы.

Две обнаженные девушки, стоявшие каждая в своей комнате перед своим зеркалом, чувствовали себя виноватыми, грешницами, но пути назад уже не было. Поздно. Они уже успели слишком хорошо узнать друг друга. Да и как можно было не влюбиться в эти прекрасные руки пианистки, в эти золотистые брови, в эту элегантность и в эти чудесные волосы – каштановые, золотистые, волнистые, пушистые, легкие?

Поздно. Слишком поздно.

Каждая в своей комнате, они мечтали прикоснуться к шелковистой коже и к коже, белой и гладкой, как горностаевый мех. Мечтали сыграть новую музыку, заключенную в их телах, – возможно, Ноктюрн соль минор Фанни Мендельсон.

Мечтали отыскать щель, куда могли бы забиться и спрятаться ото всех. Лазейку, через которую можно было бы ускользнуть от закона, данного Богом. Убежище, где они могли бы любить друг друга, не стыдясь и не совершая греха.

Но убежища не найти: эта любовь нарушает не только закон, данный Богом, но и человеческие законы.

С XVI века, со времен правления Генриха VIII, за содомский грех полагалась смертная казнь. Позднее, начиная с 1861 года, смертная казнь была отменена, но наказание за сексуальные отношения между мужчинами по-прежнему было строгим: минимум десять лет тюремного заключения и каторжные работы.

Правда, закон касался только мужчин, но de facto женская гомосексуальность тоже была запрещена и тоже подвергалась общественному осуждению[93]. Достаточно было одного доноса, даже если в нем не было никаких доказательств, чтобы подозреваемый был схвачен и брошен в тюрьму за «непристойное поведение и сексуальные извращения».

Ну и как тут найти убежище для любви не только греховной, но и преступной?!

Они его нашли.

Они научились жить двойной жизнью. Днем – одна, ночью – другая.

Днем они были медсестра Моррис и медсестра Тёрнер. Умелые, приветливые, всегда готовые помочь. Любимицы всего госпиталя. Просто подруги.

А ночью они становились Эмили и Оливией. Две влюбленные женщины терпеливо ждали, пока уснет на первом этаже хозяйка дома на Ипр-роуд. Удостоверившись, что она спит, неслышно выскальзывали в коридор, пробирались мимо ванной и проводили одну ночь в комнате Эмили, другую – в комнате Оливии.

В бесконечном пространстве, которое любовь способна каждую ночь создавать в четырех стенах, они узнали, что их любовь не была ни постыдной, ни греховной.

Они решили забыть о законе, данном Богом, которого не могли называть «отцом», и взяли в сообщники тишину и темноту, чтобы укрыться от закона человеческого, считавшего их преступницами.

Con sordino.

В тишине и темноте они постигали сущность своих тел – новых и таких же прекрасных, как Ноктюрн соль минор Фанни Мендельсон.

Под покровом ночи на их горностаевых и шелковистых белых полотнах рождались прекрасные картины. Их создавала любовь. Настоящая любовь, Любовь с большой буквы.

40

Война шла пять лет. Пять лет они работали, боролись со злом и творили добро. И вот наконец Уинстон Черчилль с балкона Министерства здравоохранения объявил собравшейся на Уайтхолле толпе о победе.

Война закончилась, и медицинским сестрам, добровольно помогавшим своей стране в трудное для нее время, пришла пора возвращаться домой.

Эмили и Оливия не знали, радоваться им или горевать. С одной стороны, они были счастливы, что война окончена, союзники победили и в эту победу они тоже внесли свой вклад: они тоже сражались со злом и сделали много добра. Но с другой стороны, они понимали, что теперь их Любовь ждут трудные времена.

Они прощались так же, как жили последние пять лет: дважды.

Сначала – днем. Allegro. Официальное мероприятие, организованное руководством госпиталя. Речи, слова благодарности, аплодисменты…

Brave!

Потом – ночью. Sottovoce. На втором этаже дома на Ипр-роуд, как всегда, под защитой тишины и темноты. Обменялись адресами, обещали писать и поклялись друг другу найти способ видеться.

Легко сказать.

Переступив порог дома на Чёрч-стрит, Эмили поняла, что ее мир рухнул. Единственное, что ее обрадовало, был «Гротриан – Штайнвег», по-прежнему стоявший на небольшом пространстве между гостиной и столовой. На всем остальном лежала печать глубокой печали, одиночества и безысходности. Подавленная, погруженная в невеселые мысли, Эмили не слышала ни радостных криков празднующих победу людей, собравшихся возле маленького готического собора, ни ликующих колоколов самого собора, звонивших не просто forte, а fortissimo.

Эмили открыла окна, сняла с мебели закрывавшие ее простыни, собрала и выбросила шарики нафталина. Она пыталась изгнать печаль и выветрить одиночество из дома, который когда-то был полон жизни, а теперь стал не чем иным, как черной дырой, затерянной в космосе. Живым в этом доме оставался только рояль.

За пять лет, что длилась война, Эмили приезжала в дом на Чёрч-стрит всего дважды.

Первый раз – 31 августа 1942 года на похороны своего учителя и наставника мистера Фрая – человека, застрявшего в Викторианской эпохе и открывшего для Эмили суть и смысл музыки. Второй раз – незадолго до конца войны, когда тихо угасла ее мать Элис, которая не нашла в себе сил пережить потерю мужа и сына.

Эмили похоронила ее на кладбище в юго-западной части города, на Риттл-роуд. Элис, конечно, предпочла бы покоиться рядом со своими – Райаном и Скоттом, – но это было невозможно. На этом кладбище среди множества могил мужчин, погибших в двух больших войнах, не было ни могилы Райана, ни могилы Скотта. И где эти могилы, Эмили не знала. Не знала даже, есть ли они где-нибудь. Поэтому, чтобы мать все-таки была не одна, Эмили похоронила ее рядом со своим учителем – почтенным мистером Фраем, на участке А-3676.

В двадцать четыре года она осталась совсем одна. Все исчезли. Все, кроме «Гротриан – Штайнвега».

Эмили подошла к роялю. Стянула с него простыню, осмотрела.

Он был все тот же. Величественный, черный. На корпусе ни пылинки. Он сиял, словно зеркало ар-деко, много видевшее и много помнящее.

Эмили погладила сверкающий корпус. Почувствовала силу сердца рояля, тепло его бессмертной души… и заговорила с ним. Обратилась к нему словами псалма царя Давида: «Призри на меня и помилуй меня; ибо я одинок и угнетен. Скорби сердца моего умножились; выведи меня из бед моих»[94].

И рояль посмотрел на нее, выслушал ее и пожалел ее.

И обещал умерить ее беды музыкой.

И вывел ее из бед ее, открыв, что надо ждать, что произойдет еще что-то очень важное.

41

Первое письмо от Оливии пришло через месяц.

Это было письмо любви, положившее начало бурной переписке.

Письма летели туда и обратно.

Они писали друг другу о своих делах, о работе. Обе они, как и многие другие девушки, воспользовавшись опытом и знаниями, полученными за пять лет службы, работали теперь медсестрами в обычных больницах. Эмили – в больнице Челмсфорда и Эссекса на Нью-Лондон-роуд, Оливия – в больнице Ипсвича.

В письмах они сетовали на расстояние, разделявшее их, на то, что им все время приходится таиться, философствовали о любви, но чаще всего обсуждали дату и место будущей встречи.

Сначала они хотели встретиться в Колчестере на Хай-стрит, в гостинице «Красный лев», в баре которой они столько раз вместе пили чай по воскресеньям. План был такой: снять два отдельных номера и по ночам встречаться, как они делали, когда жили на втором этаже дома на Ипр-роуд. Идея была привлекательной, но все же это было опасное место. Одно дело – частный дом на Ипр-роуд, где они были единственными квартирантками, а квартирная хозяйка спала как бревно, и совсем другое – публичное место, гостиница, в которой к тому же их все знали.

Они подумывали о других городах и о других гостиницах, но приходили к тем же выводам. Две женщины, путешествующие одни… Нет, риск слишком велик.

В Ипсвиче, в доме Оливии, – невозможно: она жила с родителями. Оставался Челмсфорд – дом на Чёрч-стрит, рядом с маленьким готическим собором. Обсудив все за и против, они решили, что это лучший вариант: никому не покажется осудительным или подозрительным, если бывшая сослуживица по госпиталю в Колчестере будет иногда по вечерам заходить к Эмили на чашку чая.

Они выбрали день: воскресенье, 4 ноября 1945 года. День победы над грустью, разлукой и одиночеством. День долгожданной встречи, сбывшихся надежд… И Любви. Любви с большой буквы.

Горизонт надежды затмился за несколько дней до назначенной даты.

Как-то под вечер в дверь позвонили. Эмили, только что вернувшаяся с работы, открыла.

На пороге стоял мужчина лет тридцати семи – тридцати восьми. Крепкий, высокий, светловолосый и голубоглазый. Нижняя челюсть у него выдавалась вперед, а лицо казалось нарисованным по клеточкам.

– Семья Моррис? – спросил он с выраженным немецким акцентом.

Эмили, все еще державшаяся за ручку двери, не знала, что ответить. Выждав несколько секунд, немец повторил попытку:

– Семья Моррис?

Эмили по-прежнему молчала. Тогда немец снял наплечную сумку, открыл, достал что-то и протянул Эмили. Эмили увидела тонкую тетрадь ин-фолио и книгу.

Она узнала их сразу.

На обложке тетради – название «Rêverie» и автор: Ашиль-Клод Дебюсси, а в правом верхнем углу – так хорошо ей знакомые, написанные карандашом строки:

Johannes Schulze
Auguststraße Ecke Oranienstraße
Magdeburg
Sachsen


Она взглянула на книгу. Ну конечно: «Искусство войны» Сунь-цзы.

Не в силах справиться с волнением, Эмили прижала ноты и книгу к груди, словно это был ее отец, вернувшийся домой. Прижала с той же силой, с какой Мария обняла своего брата Лазаря, воскресшего из мертвых.

Понимая, что немец может рассказать что-то важное о ее отце, Эмили глубоко вдохнула, чтобы сдержать плач, подняла на немца полные слез глаза и задала вопрос, на который боялась получить ответ:

– Почему на них кровь?

– Это кровь уоррент-офицера первого класса Райана Морриса.

– Это мой отец, – всхлипнула Эмили.

Немец, хотя и был в гражданском, вытянулся в струнку – так четко, как умеют только тевтонцы, – вскинул правую руку к виску в военном приветствии и представился:

– Лейтенант Хайнц Лахенвиц, пятьдесят четвертый пехотный полк. Прошу позволения пожать руку дочери самого мужественного человека из всех, кого я встречал.

42

Эмили пригласила лейтенанта войти и приготовила для него черный чай с лимоном. Они сели на диван в гостиной. Эмили разлила чай. На смеси английского с немецким, которому она немного научилась у отца, рассказала, что из всей семьи осталась только она одна. Затем, показав лейтенанту, как нужно двигать ложечкой, чтобы остудить чай, задала главный вопрос:

– Вы были рядом, когда он умер?

– Да.

– Как это было?