– В смысле?

– Я ищу работу. Я все обдумала, и раз уж мне приходится ездить в город каждый день и торчать там весь день, то почему бы мне не устроиться на работу.

Она не отрывала глаз от дороги и говорила совершенно спокойно.

– Какую работу?

– Посмотрим.

– Эта херня продлится еще четыре месяца, – сказал он, – потом тебе не нужно будет меня возить. Пока ты найдешь работу, половина срока уже пройдет. Нельзя же выйти на работу на два месяца.

– Думаю, что найду работу чуть раньше.

– А ты уже искала? – Он совершенно точно понимал, что да, конечно, она ищет работу. И до сих пор ничего ему не говорила. Вероятно, у нее хорошие перспективы. Или уже есть работа. Естественно, она выжидала. Зачем ей говорить ему? Ей плевать на его мнение.

– Да, искала, – сказала Шерри.

– А почему ты ничего не сказала? – Он заставил себя говорить спокойно. Он изо всех сил сдерживал эмоции, чтобы выглядеть таким же разумным, как она. – Мне кажется, было бы неплохо обсудить это со мной.

На это она ничего не сказала.

Не в силах молчать, он продолжил:

– А если мне эта идея не нравится?

– Нам пригодятся деньги. Скоро надо платить налоги за дом. И канализация обойдется дорого. И мы не все заплатили адвокатам. Я отозвала тот чек, я не говорила?

– Но ты же уволишься, когда мне вернут права?

– Я думаю, это будет зависеть от того, насколько хорошо пойдут дела на работе, – ответила Шерри.

– Принципиально я против того, чтобы моя жена работала.

– Ну… я все равно собираюсь устроиться на работу. Ты ведешь себя слишком агрессивно и властно, и мне не нравится твой тон.

– Я тебе не разрешаю.

Повернув голову, она на мгновение остановила на нем пристальный холодный взгляд и снова взглянула на дорогу. Раздельно сказала:

– Я больше не стану тебя возить.

Его захлестнули чувства, которые он был не в силах выразить. Он уставился на массивные секвойи. Впереди появилась машина, проехала мимо, провизжав шинами на повороте. Водитель взглядом оценил их машину.

– Странно, что американская машина способна пройти эти повороты, – сказал Домброзио.

– Я освободила ему дорогу, – сказала жена.

– Ты настаиваешь? – спросил он. – Чего ты хочешь? Я не могу понять. Что для тебя значит получить работу? Это как быть мужчиной?

Она ничего не сказала.

– Ты решила, что это ты носишь штаны, – сказал он.

– Почему это для тебя так важно? – спросила она. – Ты настолько не уверен в своей мужественности, что моя временная работа чем-то тебе угрожает. Кажется, ты чувствуешь себя неудачником в каком-то глобальном смысле.

– Если бы я умер, – сказал он, – ты бы устроилась на работу?

Это ее озадачило.

– Как – странно…

– Не устроилась бы. Потому что, если бы я умер, тебе не нужно было бы подавлять меня и соревноваться со мной.

Она резко рассмеялась, и ее лицо покраснело.

– Ты не в себе, – сказала она, – эта история с правами с ума тебя свела.

– Что бы ты делала? – настаивал он. – Если бы ты не была замужем за мной? Ты бы не устроилась на работу; тебе было бы плевать на работу. Это было бы последнее, о чем бы ты думала. Ты бы сидела дома… или сняла студию… и писала бы прекрасные картины. Великолепные картины. Как Пикассо.

– Спасибо.

– Ты бы снова жила за счет своей семьи. У тебя никогда не было работы. Ты никогда в жизни не работала. Когда я встретил тебя, тебя содержали родители. Если ты так хочешь работать, почему же ты тогда не работала?

– Как я могла работать? Я училась.

– Многие работают и учатся одновременно. – Он давил на нее, получая от этого несказанное удовольствие. – Я работал, когда мы познакомились. Я учился и работал, у меня нет богатых родственников.

Он почти кричал, но ему было все равно.

– Я знаю настоящую причину, почему ты меня не уважаешь!

– И почему же?

– Потому что я даже за миллион лет не смогу заработать столько денег, сколько тебе хочется. Как твоя семья. Ты думаешь, я должен быть в состоянии сделать то же, что и твой отчим. Ты сравниваешь меня с финансовым гением.

– Финансовый гений Уиллис, – горько усмехнулась она.

– Да. Так и есть. Ты считаешь, что совершенно нормально, чтобы мужчина владел сетью предприятий, которые приносят пятьдесят процентов прибыли каждый год. Боже мой, когда ты поднимаешься на этот уровень, деньги значат уже совсем не то, что они значат для нас. Это не способ покупать вещи. Это власть, власть в чистом виде. Ты думаешь, что я способен с ним соперничать? А ты понимаешь, что он начинал не с того же, что я? Вся его семья, его отец и его дед были инвесторами. Я еще не родился, когда они заработали капитал.

– Ты вечно об этом говоришь, – сказала она.

Не слушая ее, он продолжил:

– Уиллис поднялся так высоко, что для него уже даже закон не имеет значения. Такие люди сами создают законы. Они покупают адвокатов и судей из маленьких городков. Если не считать того суда из-за подоходного налога, где ему пришлось иметь дело с правительством, – за исключением этого, он может делать все, что захочет. И я должен соответствовать. Иначе я неудачник. Боже мой, когда им хочется нас увидеть, они садятся в самолет и летят сюда из Нью-Йорка. В любое время. И снимают люкс в «Марке Хопкинсе». И у них есть адвокаты по всей стране.

– Тебе следовало бы воспользоваться услугами одного из адвокатов Уиллиса, – сказала Шерри, – тогда ты не потерял бы права.

– И это ты тоже ставишь мне в вину.

– Я ставлю тебе в вину то, что ты такой инфантильный. Когда он позвонил и предложил тебе услуги Адамсона и Роджерса, ты отказался. И вместо этого нанял какого-то новичка без связей.

– В том-то и дело. Важны только связи.

– В том, что касается законов.

– Ну и мир.

– Тебе придется к нему приспособиться, – сказала Шерри, – такова жизнь. Прекрати носиться со своей инфантильной гордостью. Она тебя уничтожит. Ты не выносишь, если кто-то успешнее тебя. Ты завидуешь. Ты терпеть не можешь Уиллиса, потому что он богатый, а ты нет. Ну… ты не настолько успешен, – добавила она и стала ждать его реакции.

«Да, – подумал он. – Я тебя услышал, а ты меня нет». Вслух он сказал:

– Да, я инфантилен, и тебе приходится говорить это вслух. Что ты считаешь, что я не состоялся как мужчина.

– Я считаю, что у тебя нет способностей к бизнесу, – осторожно сказала она, – если это означает не состояться как мужчина…

– В нашем обществе – да. Мужчина – охотник; мужчина приносит домой еду. То есть деньги.

– Выходит, если я устроюсь на работу, я буду конкурировать с тобой как с мужчиной. Я стану мужчиной.

– Да.

– И ты думаешь, что я этого хочу. Что это и есть моя цель.

– Да.

– А тебе не приходит в голову, – спросила она жестко и тихо, – что это все твои проекции? Что это существует только у тебя в голове?

Но он остался глух. Он слишком часто слышал это за годы брака. Он понял, что это единственный аргумент. Просто сказать, что это все в голове. Говорить, что он ничего не знает. Не приводит никаких доказательств, достойных мужчины, разумного человека, ученого. Что говорит мне моя жена? Что я неспособен принять иную реальность, кроме своей. И как я могу на это ответить?

Он в ужасе понял, что никак. Может быть, то, что она говорит, правда. Какой плохой, беспринципный, чисто женский аргумент, подумал он. Как это жестоко по отношению к нему. Если только она не права. «О боже, – подумал он. – Ей нужно только согласиться. А она завершает разговор. Как я могу продолжать? Чем больше я говорю, тем злее становлюсь – это только доказывает, что она права. Что такого ужасного в том, что жена работает? Многие жены работают. Мужья остаются дома; некоторые из них кормят детей, моют посуду. Если это меня и унижает, то только потому, что я сам так решил.

Такая мелочь, – подумал он. – Она хочет устроиться на работу, ей в любом случае нужно ездить в город, и нам нужны деньги. Но я же знал, что это произойдет, – сказал он себе. – Я предвидел это. Значит, у моих страхов есть какое-то основание».

Он в панике подумал, что знает, что будет дальше. «Следующий шаг – чтобы она работала, а я оставался дома. Я знаю, что так и будет, и ничто не сможет этому помешать. Я уже близок к этому.

К этому она и стремилась с самого начала; потеря прав сделала меня беспомощным, отдала меня в ее власть».

– Ты действительно так поступишь? – спросил он.

– Как?

– Откажешься отвозить меня на работу? Если я не позволю тебе устроиться на свою?

Поразмыслив, Шерри ответила:

– Может быть, это поможет тебе понять, что в этом мире нужно не только брать, но и отдавать.

– Ради бога, о чем ты? – яростно выкрикнул он.

– Уолт, – спокойно ответила она, – ты же не можешь ожидать, что отдавать буду только я? А я даю и даю. И я не веду счет. У меня нет маленькой черной книжечки, куда я записываю свои добрые дела. Я никогда не жалуюсь на то, что мне приходится возить тебя каждое утро и торчать весь день в Сан-Франциско. Но я думаю, ты достаточно взрослый, чтобы понять, что ты должен что-то отдавать тоже. Иначе знаешь, что получится? Что ты ребенок, а я родитель. А брак – это союз равных.

– Ну и словечкам тебя научил твой гребаный психоаналитик.

– Хочешь, чтобы я остановила машину? – спросила она. И, увидев широкую обочину, она переключила передачу и съехала с дороги, остановившись в грязи.

– Я могу просидеть здесь все утро. У меня с собой книга, почитаю о стойких красителях.

Нагнувшись, она достала из-под сиденья огромный том в красной обложке. Сочетание книги о красителях, государственного парка Тамалпаис, припаркованной на обочине машины и шести сорока пяти утра оказалось для него слишком. Он начал смеяться, и через мгновение Шерри тоже улыбнулась.

– Зачем мы ссоримся? – спросила она и отложила книгу. – Мы же любим друг друга. Правда?

Конечно, он испытывал к ней определенные, довольно сильные чувства. В своем синем костюме, свежая, с гладкой кожей, подкрашенными бровями и ресницами, она была очень хороша. Никто не мог этого отрицать. Его руки так часто касались ее в прошлом, что теперь одного взгляда на нее было достаточно, чтобы вспомнить те ощущения; его ладони, пальцы и плечи, вся его кожа зудела от желания прикоснуться к ней. Его тело привыкло к этому благодаря огромному опыту. Среди всех его реальностей эта была в некотором роде наиболее реальной.

– Никакой любви здесь, – велела она, когда он потянулся к ней, сдерживаемый ремнем безопасности, – пристегнись.

Это была их внутренняя шутка, рискованная шутка, которую не понимал больше никто на земле.

– А потом? – спросил он и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Ну, если ты хочешь заниматься любовью с женщиной, чья главная цель – унизить тебя и стать мужчиной.

Услышав это, он снова ожесточился, но постарался скрыть это от нее и говорить нежно.

«Я сделаю все, что смогу, – сказал он себе. – Чтобы удержать тебя там, где тебе место: в моем доме, в роли моей жены. Я буду бороться до самого конца. – Глядя на ее прекрасные ноги и лодыжки, он подумал: – Во всем. Я буду бороться везде, где у меня будет шанс победить».

– Давай вернемся на дорогу, – сказал он и нежно коснулся ее ноги под коленом, там, где была особенно нежная кожа. Она задрожала и невольно отдернула ногу.

– Ты выглядишь таким довольным, – сказала она, – быстро ты оживился.

Улыбнувшись ему, она завела двигатель и снова выехала на дорогу.



Вечером дома он услышал, как она говорит по телефону в спальне. Она закрыла за собой дверь, но он точно знал, что она говорит по телефону; ее голос в такие моменты становился еще более твердым и непреклонным. Она не говорила громче или медленнее, просто в голосе появилась властность, как будто она звонила сантехнику или стоматологу: кому-то, кому она платила за услуги. Это она звонит, размышлял он. Ей не звонят.

«Что бы это ни было, – подумал он, – этим обязан заниматься я. Как в тот раз, когда она позвонила Арбарту насчет ремонта. Она снова меня опережает».

Когда она вышла, он спросил:

– С кем ты говорила?

– С отчимом, – ответила Шерри. В руке у нее были карандаш и блокнот; сев на подлокотник дивана, она закинула ногу на ногу, разгладила юбку и стала разглядывать запись в блокноте.

– Как у них дела? – спросил он наконец. – Твоя мать уже восстановилась после отслоения сетчатки?

– Почти. Это всегда очень долго.

– А как твой брат?

– Все хорошо. И у детей тоже. Спрашивают, почему мы не пишем.

– Хорошо.

– Уиллис спрашивал о тебе. Я сказала, что ты на улице, потому что знала, что ты не захочешь с ним разговаривать.

– Это правда. Да и как я бы мог захотеть… раз ты не сказала мне, что собираешься позвонить. Ты, случайно, не знаешь, сколько стоит звонок?

– Нет, – ответила она уверенно.

– Зачем ты ему звонила?

– Хотела спросить, знает ли он кого-то в Бэй-Эриа. Там может быть интересная работа.

– И что сказал Уиллис?

– Сказал, что знает три или четыре фирмы. Он с ними свяжется и позвонит мне, завтра или послезавтра.

– А тебе не приходило в голову пойти в агентство по трудоустройству самостоятельно? А не просить отчима?

– Нет. В любом случае это была твоя идея.

– Моя?

– Ты сам сказал, что мне нужна работа немедленно, иначе она не будет иметь смысла. Поэтому я позвонила ему.

Она встала и ушла из гостиной обратно в спальню, закрыв за собой дверь. Вскоре он услышал звук ее голоса, она снова звонила кому-то.

На этот раз он встал и подошел к двери, чтобы подслушать. Довольно долго он слышал только бессмысленные обрывки фраз. Напрягая слух, он наконец с огорчением понял, что она разговаривает с кем-то из местных. Он услышал, как она набирает номер, а со своего телефона они могли вызывать только абонентов из Каркинеза и Стинсон-Бич. Она уточнила, когда пройдет следующее собрание Ассоциации садоводов Каркинеза, где она и несколько ее подруг покупали цветы и саженцы.

Чувствуя себя сбитым с толку и подавленным, он вернулся в гостиную к шумному телевизору. Телевизор его отвлекал. Смотря телевизор, он мог на время забыть о своих проблемах. Он не просвещал его и не улучшал его, ничему не учил и даже не развлекал. Но расслаблял, как теплая ванна. И этого было достаточно. Больше к концу дня он ничего не хотел. Таким образом он готовился к полноценному сну, это был промежуток между жизнью и кроватью.

Ближе к концу недели его вызвал к себе босс, Норм Лауш. Домброзио стоял у стола, как можно медленнее снимая рабочий комбинезон. За несколько лет работы в компании он почти не встречался с самим Нормом. У этого человека были и другие предприятия, и он успевал заниматься всеми. Любимым его проектом, кажется, была торговля автодомами. Много лет назад он спроектировал потрясающий интерьер для жилых трейлеров, и один из крупнейших производителей его купил. Его собственная фирма делала всю внутреннюю отделку, специальные столы, полки и шкафы – все, кроме оболочки, самого трейлера. Первые деньги он заработал именно этим бизнесом.

Говорил он очень мягко, и его сложно было расслышать. Голос был не высокий и не низкий. Он курил тонкие черные сигареты длиной с сигару, которые привозил с Филиппин. Каждый раз, когда Домброзио видел его, Лауш был в костюме цвета индийской керамики, красновато-коричневого, и тяжелым на вид, как войлок. У него были красивые бледные руки с ухоженными ногтями и широким золотым обручальным кольцом. Всегда загорелый – он пользовался домашней инфракрасной лампой, – с приятными светлыми глазами.

В те несколько раз, когда Домброзио говорил с Лаушем, он не смог раскусить этого человека. Он общался в обманчиво приветливой манере, со всем соглашаясь, внося предложения, но в результате уклоняясь. И все же он управлял компанией. Он управлял ею через других людей, с которыми и имели дело Домброзио и другие конструкторы и рабочие: сам Лауш то приходил, то уходил. Его всегда было трудно поймать. По-видимому, этого он и хотел.

«Зачем я ему нужен?» – думал Домброзио, идя по коридору с потолком и стенами из целлотекса, мимо закрытых дверей с надписью «НЕ ВХОДИТЬ». Разумеется, ему не хотелось идти. Для этого не было конкретной причины, но сама ситуация тревожила. Он чувствовал, что любой наемный сотрудник, чьи средства к существованию полностью зависят от доброй воли другого человека, босса, должен нервничать, когда его зовет к себе этот босс.

У двери он остановился, чтобы подготовиться к разговору, и постарался успокоиться, насколько это возможно. Затем он открыл дверь кабинета, прошел мимо секретарши и постучал во вторую дверь из полупрозрачного стекла.

– Войдите, – раздался голос Норма Лауша.

Он открыл дверь и вошел.

Лауш сидел, закинув одну ногу в черном «оксфорде» на стол, и расчесывал волосы на лодыжке карманной расческой. Увидев Домброзио, он убрал расческу в кожаный футляр и сунул в карман.

– Привет, Уолт, – сказал он, – присаживайтесь.

Домброзио сел в кресло. Ему не хотелось шутить, и он не ответил.

– Как дела у Хуана Фанхио? – спросил Лауш с дружелюбным смешком.

– В последнее время не гоняется, – ответил Домброзио.

– Можно плавать на яхте. Выходите из той бухты у вашего городка… как его, Каркинез? Плывете вдоль побережья, через Золотые Ворота, и причаливаете прямо здесь, у пристани. Набережная Сан-Франциско – это один из лучших портов мира. Остаток пути можно доехать на такси. Сколько времени это займет?

– Весь день, – сказал он.

– Да, но зато на бензин тратиться не придется. Есть же парус.

Домброзио наконец рассмеялся. Они оба рассмеялись. Это была забавная идея и хорошая шутка; Домброзио оценил и ее, и стоявшие за ней чувства. Его босс сочувствовал его положению. Шуткой он дал Домброзио понять, что он знает о его проблеме, что не осуждает его, что желает ему всего наилучшего.

И все это он высказал, не смутив его, а, наоборот, успокоив.

– Если будет шторм, – сказал Домброзио, – меня может унести в другую сторону. В Японию.

– Ну, у нас работает один из их конструкторов. Ленд-лиз.

Норм Лауш, казалось, не торопился приступать к делу. У него было полно времени.

– А вы видели, что мы с Куинном придумали для той конторы, которая делает лотки для кошачьего дерьма? – спросил Домброзио.

– Ах да. «Кэтти клозет». Но тут надо быть осторожнее, посмотреть, что делают Ex-M – Co.

Мгновение он не мог сообразить, о чем речь, но потом вспомнил – они выпускали «Джонни Кэт», впитывающий состав для кошачьих лотков. Его упаковка была восхитительна, ни единой неприятной коннотации даже в надписи, но все же было вполне ясно, что там внутри. Как сказал Боб Фокс, когда они впервые увидели эту картинку: «У изображенного тут кота не может быть задницы». Коробку разработала другая компания, не их, а «Лауш Компани» все еще не придумала ничего подобного для своего клиента, «Кэтти клозет».

– Конечно, – сказал Домброзио, – «Кэтти клозет» делает сами лотки, а не наполнитель. Так что это не конкуренция. Люди будут сыпать «Джонни Кэт» в «Кэтти клозет».

– Или «Китти Литтер». Моя жена покупает его.

– А почему? Вы в курсе?

– Она считает, что «Джонни Кэт» звучит вульгарно. Потому что на каком-то жаргоне слово «джон» означает «туалет».

– Но что в этом вульгарного? Они даже пишут это слово не совсем так, как имя!

– У нее есть брат по имени Джон. Ей не нравится, когда имена так используют.

– Значит, мы не можем учитывать ее мнение, – сказал Домброзио.

– Еще один момент, – заметил Лауш, – этот их состав можно использовать как универсальный абсорбент, не только для лотков. Чтобы собирать разлившийся жир… что еще? Для мульчирования почвы. Для мусорных баков. А для чего еще можно использовать лоток? Надо обыграть это на упаковке.

– Наша коробка должна была бы обыграть это.

Пытаясь припомнить буклеты компании, Домброзио предположил:

– Насколько я помню, лоток сделан из резины и его можно использовать как кювету. Для проявки пленки и отпечатков.

– Маловато, – сказал Лауш.

– Наверняка есть еще много способов применения большого плоского резинового поддона. Он не гнется и не складывается, из него не выливается жидкость.

– То есть это была бы хорошая кювета, если бы фотографу вдруг захотелось с ней прогуляться. – Лауш сцепил руки перед собой. – Послушайте, старина. Угадайте, кто сегодня явился сюда в поисках работы.

– Моя жена, – сказал Домброзио. Его сердце на мгновение остановилось.

– Именно. Ваша благоверная.

Лауш достал из стола карточку и бросил ее перед Домброзио.

Красивым разборчивым почерком, который он так хорошо знал, было написано:

ДОМБРОЗИО, МИССИС ШЕРРИ Р.
Пол _ж_ Возраст _31_ В браке _да_
Раса _б_ Вероисповедание _п_


Вертя в руках карточку, Домброзио понял, что не в состоянии прочитать ничего, кроме первых строк. Остальное расплывалось, но он делал вид, что внимательно прочитал все. Потом он снова положил карточку на стол.

– И когда она была тут в первый раз? – спросил он.

– На прошлой неделе. – Лауш ткнул в дату заполнения карточки.

– А я тут был?

– Нет. Она пришла искать вас, ближе к концу дня. Я случайно столкнулся с ней в приемной, и мы разговорились.

– Чья это была идея? – спросил он. – Чтобы она устроилась на работу?

– Наша общая. Она ждала вас – я не знаю, где вы были. Может, что-то покупали. Это был четверг.

– Не помню уже.

– Она разглядывала нашу выставку. Я раньше уже говорил с ней пару раз. У нее ведь есть степень в области коммерческого искусства? И она работала с металлом и кожей – она показала мне пару ремней своей работы. И серьги.

– Она работает с разными материалами, – сказал Домброзио.

– И весьма неплохо.

– Очень хорошо.

– Хотите узнать, какую работу я думаю ей предложить? – спросил Лауш.

Глубоко вздохнув, он сказал как можно ровнее:

– Конечно.

– Опять же, это была отчасти ее идея, отчасти моя. Во-первых, у нее нет настоящего опыта. Ничего, что дало бы ей право на вашу работу. Она не сделала ничего оригинального даже в своей области, а это всего лишь рукоделие. Вы не возражаете, если я буду полностью откровенен?

– Разумеется.

– И она ничего не знает о нашем бизнесе. Очевидно, многое из того, что она знает, она узнала от вас. Я сказал ей, что у нее, вероятно, нет таланта, по крайней мере в тех областях, которые могут быть нам полезны. Она осталась совершенно спокойна. Кажется, у нее нет иллюзий на этот счет. Это не какой-нибудь мечтательный юноша, только что окончивший художественную школу, который пытается устроиться на работу промышленным дизайнером. Честно говоря, старик, мы бы взяли на работу не ее талант, а ее личность.

Домброзио посмотрел на него.

– Я поясню, – добродушно сказал Лауш, вытянул руки, сцепил их за головой и откинулся назад, – в ней много шика. Одежда, манера говорить. Она падчерица Уиллиса Шермана, да?

– Вы знакомы с Уиллисом Шерманом?

– Нет, – сказал Лауш, – я вообще о нем не слышал, пока она не упомянула его. Она показала мне статью о нем из какого-то журнала. Кажется, он живет в каком-то знаменитом доме в… как его там?

– Тенафли, – сказал Домброзио, – Нью-Джерси. Он богат. У семьи куча денег на протяжении нескольких поколений.

– В этом журнале была статья на три страницы. Фотографии интерьера. Мебель.

– Это не журнал, это иллюстрированное приложение к газете, – пояснил Домброзио, – я видел эту статью, она вышла в пятьдесят третьем.

– Вам не кажется, что газеты редко отводят три страницы под фотографии чьего-то дома?

– Там был регулярный воскресный раздел с интерьерами Нью-Йорка.

– Но там публиковали не любые дома.

– Нет. Только выдающиеся.

Лауш задумчиво поскреб календарь на своем столе.

– Видите ли, ваша жена умеет говорить об искусстве; она умеет общаться с конструкторами, с нами. Она из обеспеченной светской семьи… вам ли не знать. Это сразу видно. Дело не в том, что она красива. У нас есть секретарша с, извините за выражение, отличными буферами. Но посмотрите на нашу выставку. Мы производим упаковки и ставим их в витрины. Мы приглашаем сюда клиентов, чтобы оценить реакцию потребителей. Но мы должны поговорить с клиентами; мы должны уговорить их купить упаковку. Мы должны заняться продажами. И мы пытались делать это сами. Но мы этого не умеем. Но и обычных продавцов мы нанять не можем, это совсем не то.

– И сколько вы готовы ей платить?

– Не так много. Это своего рода эксперимент. Хотите знать, как у меня возникла эта идея? Помните эти викторины на телевидении, шоу с большими деньгами, всякие «Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов»? Я читал статью про девушек, которые там работали. Вызывали участников. Статья была про то, что с ними стало, когда викторины закрылись. И я подумал, что нам нужно что-то подобное в нашем бизнесе. Кто-то, кто, так сказать, приведет клиента. Вы меня поняли? – Он махнул рукой. – Знаете, как стюардессы в авиакомпаниях. И чтобы при этом человек мог рассказать о технических аспектах. О красителях. О ценах. Не просто цыпочка с хорошей фигуркой, а кто-то поумнее. – Он говорил спокойно и мягко.

Домброзио едва его слышал.

– Я ясно выражаюсь? – спросил Лауш. – Вы понимаете, что я имею в виду?

– Вы обсудили с ней это. Вы рассказали ей, чем она будет заниматься?

– Разумеется. Разумеется, я это сделал. Конечно, ее больше интересует серьезная работа; она хочет надеть халат и начать разрабатывать упаковки для молока. Но в этом мире не всегда получаешь то, что хочешь. Честно говоря, я не думаю, что она может создавать оригинальные вещи, но, может быть, я ошибаюсь. Вы, вероятно, знаете лучше меня. Вы знаете ее работу. Что вы думаете?

Он пожал плечами.

– Трудно говорить о собственной жене, – согласился Лауш, – ну, я не буду на вас давить. В любом случае я не могу дать ей эту работу; все, что я могу предложить, – то, о чем я только что рассказал. Очевидно, это не совсем то, что она хочет. Но она будет работать с конструкторами, с творческими людьми. И она могла бы попробовать сделать несколько набросков, если захочет.

– Она говорила, что я думаю о ее работе, – спросил Домброзио, – о том, что она пришла сюда?

– Она сказала, что вы с ней работали над чем-то дома. Что вы считаете ее талантливой. Она показала мне некоторые наброски, которые вы с ней делали вместе в свободное время. Корпус автомобиля из стекловолокна. Я знаю, что вы оба интересуетесь спортивными автомобилями; вы ведь водите итальянскую машину. Или водили.

Некоторое время он не мог понять, что Лауш имеет в виду, но потом вспомнил, что несколько лет назад, когда вышел «шевроле корветт», они с Шерри сделали несколько набросков тушью, изобразив похожий спортивный автомобиль. Но это же была игра. Он даже не сохранил эти наброски. Это было что-то вроде «машины мечты», которую рисует любой школьник, когда учится рисовать. Автомобильные журналы публикуют по двадцать таких рисунков в месяц и награждают авторов бесплатной подпиской.

– И это все, что она вам показала, – сказал он, – все, что у нее было из набросков.

– Плюс ее ремни. И сандалии.

Домброзио подумал: и никаких подвесных скульптур. Странно, что она не принесла свои скульптуры из коряг. Какой невозможный мир, подумал он. Мир, в котором женщина могла продать твердолобому бизнесмену что-то подобное. Убедить его, что чего-то достигла, показав пару рождественских подарков и безделушек. Ну, не считая изысканного выговора, дорогой одежды из «Маньина» и трехстраничной статьи в газете семилетней давности с фотографиями богатого дома из Тенафли, штат Нью-Джерси. Причем его хозяин не в том бизнесе, что Лауш, Лауш никогда о нем не слышал и уж точно никогда с ним не встретится и не будет иметь никаких деловых отношений. Она просто знает… пароль, подумал он. У нее есть то, что заставляет распознавать ее как свою с первого взгляда.

Шерри сумела его впечатлить. Он ясно видел это в своем воображении: его жена входит в контору, здоровается с Лаушем, с конструкторами, отпускает пару остроумных замечаний об их работе. Ходит по зданию, перекинув пальто через руку и вызывая у всех благоговение. Особенно у Норма Лауша, который курит филиппинские сигареты и сделал деньги на автодомах.

Порода, подумал он. Порода всегда побеждает.

– Она хорошо воспитана, – сказал он вслух.

Норм Лауш довольно закивал.

* * *

Когда Шерри приехала за ним вечером, он сказал ей:

– Значит, ты хочешь работать здесь.

Никого больше не было; остальные ушли домой. В здании остался только уборщик. Домброзио стоял через стол от жены.

– Не знаю, – сказала Шерри, – я думала об этом. Прикинула, что, раз уж я ищу работу, неплохо было бы оставить заявку здесь.

Она не смущалась и не нервничала, она выдержала его взгляд абсолютно спокойно. По крайней мере, подумал он, она хорошо владеет собой.

– Почему ты мне не сказала? – спросил он.

– Я сказала. Пока мы ехали домой.

– Когда?

– В тот день, когда я оставила заявление.

– Нет. Ты не говорила.

– Сказала, совершенно точно. Мы разговаривали, пока шли через Ван-Несс к машине.

– И что я ответил?

Она пожала плечами.

– Ничего определенного. Ты, кажется, думал о какой-то своей работе. Боб Фокс прошел с нами часть пути. Вы с ним говорили про аэрозоль от моли. Я даже это помню. А ты не помнишь? У тебя, наверное, еще ухудшилась память. Или ты помнишь только то, что хочешь помнить.

Она понял, что она идет в атаку.

«Я никогда не узнаю, что она сказала», – подумал он. Возможно, она что-то сказала; или, может быть, она вообще ничего не сказала, а сейчас просто врет. В любом случае у нее получилось отлично: что бы она ни сказала, он не обратил внимания. Это не привлекло его внимания. Они переходили оживленную улицу; он думал о другом, с ними был кто-то третий, он устал от дневной работы. Возможно, было очень шумно.

Но какое это имеет значение?

– Возможно, ты соблюла букву закона, – сказал он с трудом, – но не дух.

– Какого еще закона?

– Закона, – ответил он, – который регулирует отношения между порядочными людьми.

Она насмешливо приподняла брови. На лице ее была написана неприязнь.

– И что это за люди?

– Люди, которые ведут себя по совести.

Не в силах сдерживать презрение, она язвительно ответила:

– Не смеши меня. Правда, не смеши. – Она взяла пакеты, которые положила на его стол, развернулась и ушла.

Он рванулся вслед, схватил ее за плечо и развернул. Один из пакетов упал на пол, послышался звон разбитого стекла.

– Иди к черту! – сказала она сквозь сжатые зубы и прищурилась. – Это, кажется, пятнадцатидолларовый флакон «Шанель номер пять», а из-за тебя я его разбила!

Он выбил остальные пакеты из ее рук, они разлетелись в разные стороны. Она на мгновение распахнула глаза, а потом снова прищурилась, на щеках выступили дикие темные пятна. Румянец ненависти. Раньше он видел его только один раз. Его рука мелькнула так быстро, что он не успел уследить. Она ударила его. Он перехватил ее запястье, сжал пальцы. В ответ она пнула его острым, твердым носком туфли из «Маньина». Ему стало больно, и он отпустил ее. Его пальцы разжались сами собой. Она тут же отступила назад, сдержанная и осторожная. Она смотрела на него напряженно, но без сильных эмоций. Ненависть исчезла.

– Ты все испортил, – сказала она спокойно, – все мои вещи. Можешь вернуться в Каркинез пешком. Я тебя не повезу.

Не сказав больше ни слова, она повернулась и вышла из мастерской, захлопнув за собой дверь. Он услышал стук ее каблуков. Она дошла до лестницы, спустились по ней. Шаги затихли.

«Я мог бы догнать ее», – подумал он.

Он побежал за ней. Внизу, около двери на улицу, рядом с Шерри стоял уборщик, пытаясь нашарить в кармане ключ. Увидев Домброзио, он спросил:

– Вас тоже выпустить?

– Нет, – ответил Домброзио.

Шерри не посмотрела в его сторону, она ждала спиной к нему, пока уборщик не открыл дверь и не придержал ее. А потом вышла на темную вечернюю улицу и исчезла. Уборщик снова замахал метлой.

Какое-то время он стоял на месте и смотрел на машины и наконец увидел, как мимо пронеслась красная «альфа ромео».

Она направлялась домой. Назад, в округ Марин и Каркинез.

Она действительно так поступит, понял он. Бросит меня здесь.

Вернувшись в мастерскую, он изучил раскиданные пакеты. Из некоторых текла жидкость, и он чувствовал тяжелый густой запах духов. Взяв тряпки, совок и ведро, он принялся за уборку. Ближе к концу вошел уборщик, увидел, чем он занят, и помог.

Убрав беспорядок и оставшись в одиночестве, он сел за стол. Наполовину готовая модель флакона для дезодоранта походила на разрушенную башню, стены которой клонились внутрь. Он машинально поковырял металлическую стружку.

«Если она хочет работать здесь, – подумал он, – она будет работать. Возможно, я никогда не пойму причин, которые ее к этому побудили; я прав в некоторых отношениях, но, несомненно, неправ в других. В любом случае она не была честна со мной. Она тоже это знает. Где-то в глубине души. Вот почему она так разозлилась».

Предположим, она поработает здесь некоторое время, а что потом? Она постепенно станет полноценным конструктором? Будет ли она точно так же стоять за кульманом, выполняя ту же работу? Или ей нужно занять его рабочее место? А ему – уйти отсюда?

А если так, то будет ли она счастлива? – подумал он.



В соседней кофейне он зашел в телефонную кабинку, кинул в автомат монетку и набрал номер и принялся изучать стаканы, составленные в шкафу за стойкой.

– Алло, – ответил незнакомый женский голос.

– Я могу поговорить с Чарли Хэлпином?

Он попытался вспомнить, женат ли Чарли. Кажется, когда-то давным-давно он в шутку упомянул какие-то семейные проблемы.

– Погодите минуточку, – тихо сказала женщина, – я схожу за ним.

– Спасибо.

Через некоторое время телефон звякнул, и он услышал медленное, подозрительное «алло» Чарли.

– Это Уолт Домброзио, – сказал он.

Голос тут же стал дружелюбным.

– Привет. А вы же в курсе, что ваша жена буквально на днях завозила ко мне вашу маленькую «альфу»? Я настроил часы.

– Слушай, – сказал Домброзио, – я застрял в городе. Я не смогу вернуться домой сегодня вечером, – он сделал паузу, – я могу заскочить к тебе ненадолго?

Он не понимал, чего хочет. Он просто хотел куда-то пойти. Быть с кем-то.

– Я мог бы купить что-нибудь на ужин. Или ты уже ел?

Долгая, долгая пауза.

– Ну тут ведь как, – сказал Чарли, – не знаю, захотите ли вы к нам, – он говорил все еще дружелюбно, но куда осторожнее и формальнее, – мы только переехали в нашу маленькую квартирку. Не то что ваш дом. Всего пара комнат. В Хайесе.

– Это прекрасно, – сказал он.

Но он понял, что ему отказали. Ошибиться было невозможно. А теперь что?