Я должна занять твердую позицию.

– Ясно, отец. Или мне стоит называть тебя Астерионом?

– Астерион подойдет, – сказал он с кривой улыбкой. – Можешь называть меня отцом, когда я снова умру.

– Могу я попросить об одолжении?

– Возможно, – ответил он.

– Майор Грейли. Кто его убил?

– Я точно не знаю. Но знаю почему.

– Почему? – спросила я, пользуясь своим преимуществом, если у меня есть таковое.

– Он видел меня здесь. Время от времени он выполнял поручения неких лиц. Наверное, ты знаешь, что он был палачом.

– Да, знаю, – сказала я. – Это не особенно строгий секрет.

– Он приводил в исполнение решения Нюрнбергского суда. Мелкий, но необходимый винтик.

– Что он сделал, чтобы заслужить смерть? – спросила я. – Это была месть?

– Нет, – ответил отец. – Его преступление заключалось в том, что он приехал в Литкот встретиться со старым другом и под дождем увидел меня. И узнал. Само по себе это не смертный приговор, но он совершил роковую ошибку, рассказав об этом. Его надо было заставить замолчать. Был отдан приказ.

– Тобой? – спросила я.

Отец покачал головой с таким видом, как будто на его плечах лежали все тяготы мира.

– Но ты позволил этому случиться?

Я не могла поверить, что так осмелела. Я призвала к ответу собственного отца.

– Я пытался помешать. Ты должна поверить мне, Флавия. Я поехал в Бишоп-Лейси, в коттедж «Мунфлауэр», но было слишком поздно. Приказ уже был выполнен.

– Кому он сказал? – спросила я, возможно, слишком громко. Мои слова прозвенели в воздухе, словно выстрел.

– Прости, Флавия, я не могу сказать. Всему есть предел.

– Но только не колесам, – горько заметила я.

– Только не колесам, – тихо согласился отец. – А теперь ты должна уйти. Наше время закончилось. Ты узнала то, за чем пришла.

Он медленно поднялся из кресла и подошел ко мне. В моем сердце вспыхнула надежда.

– Когда я увижу тебя снова? – спросила я.

Молчание было мне ответом.

– Я увижу тебя когда-нибудь?

– Нет, – сказал он. – Мне надо многое сделать, и, когда это случится, мне приказано – и это мой долг – бесследно исчезнуть. От этого зависят жизни тысяч людей. Понимаешь? Я умоляю тебя сохранить нашу встречу в тайне. Никто не выиграет от того, что это всплывет наружу, но многие сильно пострадают.

Меня отпускают. Вот так просто!

– Значит, я тоже стану колесом, – сказала я.

Отец взял меня за руку и крепко сжал ладонь.

– Дорогая, – сказал он, – ты же сама знаешь. Ты уже давным-давно являешься одним из колес.

– Но…

– Без всяких но, – сказал отец и наконец улыбнулся. – Я позвоню в караульную и попрошу сержанта отвезти тебя домой. Он ждет снаружи под дождем.

И я тоже, подумала я.

Мы, британцы, славимся нашим производством из железа и стали. Мы делаем все – от паровых двигателей до военных кораблей, от балок до садовых скамеек и, по всей видимости, до сердец.

Большую часть жизни я старалась стать ближе к этому человеку, а теперь мне внезапно хочется оказаться как можно дальше.

Я встала на ноги и двинулась в сторону двери. Положив ладонь на ручку, я повернулась, сделала глубокий вдох.

– Отец… Я люблю тебя, но на этом все.

И чеканным шагом вышла наружу, не оглядываясь. Мои каблуки стучали по чистому бетонному полу, словно спицы – или чем там они пользовались? – греческих эриний[44].



Заскрежетав тормозами, джип въехал на подъездную дорожку перед Букшоу. Слышал ли нас кто-то в доме?

Всю дорогу от Литкота мы с сержантом ехали во мраке и молчании, игнорируя друг друга, словно парочка немых на пикнике у гробовщика. Мы друг друга недолюбливали, и не было смысла изображать обратное.

Я выбралась из джипа, решительно настроенная не оглядываться.

Мой внутренний голос умолял меня хотя бы поднять палец в знак прощания.

Он ни в чем не виноват. Просто пешка в игре колес.

Я повернулась и подняла руку. Жест благодарности – или я просто вытираю капли дождя.

Но сержант уже включил заднюю передачу и ловко разворачивал джип на гравиевой дорожке, словно электромобиль на брайтонском пирсе.

Взвизгнув тормозами и взметнув белый гравий, он умчался в темноту. Он намеренно пытается разбудить весь дом?

– Хрень! – крикнула я ему вслед, но не очень громко. Это самое плохое слово, которое я смогла вспомнить под влиянием момента.

На востоке занималась заря, и я вздрогнула.

Как причудливо изменилась моя жизнь! Внезапно я больше не сирота. Дочь без привилегий, чей отец похищен загадочной группой двуличных убийц.

Было ли это на самом деле? Неужели я действительно видела своего отца живым, и он в подземном убежище строит заговор против неизвестных людей?

Невероятно. Отравленный сон; разум обезумевшей женщины.

Вся моя жизнь – это ложь?

Да ладно, сказал мой внутренний голос. Разве я не жила практически без отца со дня моего рождения? Сначала отец находился в Малайзии с Доггером в японском лагере для военнопленных, трудясь на так называемой Железной дороге смерти. Плен сломал их обоих, хотя по-разному. Доггер до сих пор страдает от галлюцинаций, когда ему кажется, будто он снова в крови и в кандалах, а отец – от необходимости притворяться сельским джентльменом.

Теперь я видела все, грим и свет рампы. Скромный коллекционер марок в сонном городке. Какое тщательное планирование! И какая искусная игра – до настоящего момента. До сегодняшнего дня, когда я – его собственная дочь! – наконец расшифровала код и бросила ему вызов в его логове. Предательница я или героиня?

Это все слишком для моего мозга. Я создана матерью Природой для того, чтобы изучать химию, бесконечные сочетания атомов, описывающих суть вселенной, но семейные хитросплетения вне моей власти.

Как обычно при возвращении в неурочный час, я подошла к юго-восточному крылу дома и схватилась за старую добрую виноградную лозу.

– Обезьяна Флавия, – сказала я в попытке приободриться и поймала себя на том, что глупо улыбаюсь. И полезла вверх по лозе к окну лаборатории – окну, которое я всегда оставляю открытым на случай непредвиденных ситуаций вроде этой, – и перевалилась через подоконник.

– Думала, ты никогда не вернешься домой, – сказала Ундина из тени.

Я чуть не наделала в штаны. Что эта маленькая мерзавка делает в моей личной лаборатории?

– Я спала, – продолжила она, – но этот проклятый джип разбудил меня. Куда ты ездила? У тебя кавалер? Ночной караульный в Литкоте? – она с заговорщицким видом потрогала меня за локоть. – Я никому не скажу. Обещаю.

Я сцепила зубы, опасаясь, что у меня изо рта вырвется пламя. О небеса, как я мечтаю о волшебной палочке, чтобы превратить это назойливое создание во что-то полезное, например ночной горшок или плевательницу.

– Кто еще не спит всю ночь? – продолжила она. – У кого еще есть джип?

– Ой, засохни, – сказала я.

Насколько близко к опасной правде подобралось это адское дитя! Надо за ней присматривать. Я вспомнила, как однажды назвала Даффи «адской», и она ответила, что слово «ад» по-древнегречески означает «невидимое». Этих всезнаек не переплюнешь.

Если бы унижение было разновидностью холодного оружия, Даффи была бы Бэзилом Рэтбоуном[45].

Я схватила Ундину за шиворот и вытолкала в коридор.

– Отправляйся в спальню! – прошипела я. – И не высовывайся!

Наконец эта вонючка послушалась.





10

Из всех приемов пищи за день завтрак – самый ужасный. Мозг и тело еще не отпустили свои химические тормоза, и человеческие способности не включились в полной мере. Во всяком случае, такие выводы я сделала на основе собственных наблюдений.

Этот завтрак был ничем не лучше других. Я спустилась сонная, все еще во власти кошмаров и подозрений, все еще в шоке от того, что лицом к лицу встретилась со своим мертвым отцом.

Я молча села на стул, одарив миссис Мюллет легким кивком. Отдавая должное моим привычкам отшельницы, она улыбнулась.

Даффи уткнулась в книгу под названием «К востоку от рая»[46], прижав страницы вилкой и ножом для масла.

Ундина уже сидела за столом, отвратительно скалясь и сжимая приборы в руках.

Миссис М. прекрасно знала, что сначала нужно покормить ее, а тем временем жидкости моего тела улучшат циркуляцию и сделают меня более учтивой.

– Что ты хочешь сегодня, милочка?

– Пудинг из какашек, – объявила Ундина. – И кусок пирога дядюшки Памблчука.

– Прости, милочка, – сказала миссис Мюллет, – Пудинг из какашек закончился. Его доели вчера на пикнике дураков.

Как и все, кто зарабатывает на жизнь рабским трудом, порой миссис Мюллет демонстрировала своеобразное чувство юмора, когда ее выводили из себя.

– Для начала я принесу тебе вкусный тост и варенье. Какое варенье ты хочешь?

– Гнойное, – ответила Ундина. – Старый добрый гной. И жареные ногти!

– Договорились, – сказала миссис Мюллет.

По легким складкам в уголках ее рта я поняла, что у нее есть план. Она намажет тосты своим отвратительным заварным кремом. Изобразит грязные ногти из хлебной крошки. Получится почти по-настоящему, и все будут довольны – и дающий, и одаряемый.

Миссис М. сделала вид, будто невидимым карандашом записывает заказ на ладони.

– А вы, мисс Флавия?

– Я бы хотела половинку грейпфрута, – сказала я.

Самый безвкусный продукт, который пришел мне в голову. Одна мысль о нем чуть не заставила меня подавиться, но так я максимально дистанцируюсь от сидящей напротив меня заразы, которую я одновременно люблю и ненавижу всеми фибрами моей души.

– И тост на подставке, – добавила я. Нет ничего хуже, чем влажный тост. Я буду отрывать кусочки горячего, хрустящего хлеба с маслом и делать из них солдатиков, чья участь – отправляться в долину смерти, то есть ко мне в рот. – И каплю яда, – сказала я, скорее чтобы превзойти Ундину. Я знала, что миссис Мюллет приправит тост щепоткой корицы, чтобы изобразить отраву.

– Прекрасно, милочка, – сказала миссис Мюллет. – И чашечку чаю?

– Я планирую основать компанию, посвященную чаю, – вмешалась Ундина. – Карл говорит, чтобы разбогатеть, нужно пользоваться своей башкой. Он сказал, что у меня хорошая башка и я должна использовать ее чаще. Так что я подумала, чем люди все время заняты? И тут меня осенило: чаем! Мы нация любителей чая, не так ли? У нас все пьют чай. Так что я собираюсь запустить рекламу, что чай надо пить в кровати!

Она прокричала последние слова и обвела взглядом стол, довольная собой, как, должно быть, был доволен Господь, когда создал небеса и землю и увидел, что это хорошо.

– Я назову это «Леди Ч.», – продолжала она. – Мы будем ходить от дома к дому и приносить утренний чай людям в постель. Все мои сотрудницы будут зваться одним и тем же именем – миссис Малькольм-Уайз. Предполагаю, что они должны демонстрировать изящество и интеллект. «Доброе утро, мистер Такой-то или миссис Такая-то, – будем говорить мы, наливая старый добрый «Эрл Грей», или «Лапсанг Сушонг», или что закажут. – Сегодня снова идет дождь, и премьер-министр проводит время в своей загородной резиденции Чекерс в обществе собаки. Король в своей сокровищнице, а я здесь с вашим «оранж пеко». Это шутка, Флавия, пусть люди начинают день с капли веселья.

«Доброе утро, миссис Малькольм-Уайз, – ответят они. – Могу я попросить сегодня утром капельку лимона в заварку? Я неплохо провел вчерашний вечер, и у меня болят глаза».

Что скажешь, Флавия? Разве это не блестяще? Ты мной восхищаешься? Я буду купаться в деньгах и ездить на «Бентли» с заслонками. Чай в постель! Каждый человек почувствует себя миллионером! Что ты думаешь? Честно.

У меня неоднозначное отношение к чаю. С одной стороны, я его обожаю, потому что в нем содержится изрядная доза дубильной кислоты – любопытного сочетания водорода, кислорода и углерода, которое совсем недавно использовалась в делах об отравлении стрихнином благодаря свойству осаждать яд до состояния безвредной соли, образуя водородные связи. С другой стороны, в сочетании с животным желатином дубильная кислота превращает шкуру животного в кожу, и, хотя я родилась в племени крепких желудков, меня не очень радует мысль о том, что мои внутренности превратятся в шотландскую волынку.

– Думаю, сегодня лучше чашку какао, – попросила я миссис Мюллет.

После встречи с отцом в Литкоте меня продолжало подташнивать. Оксид азота в какао окажет успокаивающее воздействие, понизив кровяное давление. Впереди целый день, и я понятия не имею, с чего начать.

В гильдии девочек-скаутов заставляют петь песни о том, что надо сделать шажок, начать двигаться и так далее. Я всегда считала, что это глупый совет для тех, кто на грани. Лучшее, что можно сделать, это хорошенько осмотреться по сторонам, перед тем как пошевелить хотя бы пальцем, и именно таков был мой план.

Я сумела пережить завтрак, сделав вид, что я надулась. Поскольку Даффи – эксперт по дурному настроению, она даже не заметила мое молчание, и натянутой улыбки миссис Мюллет было достаточно.

Откусив кусочек тоста, я отодвинула стул и встала из-за стола.

– Передай миссис Мюллет, что я скончалась от черной чумы, – сказала я Ундине.

– Понял, прием, отбой, – ответила она.

Я ушла, пока здесь не совершилось еще одно убийство. И отправилась прямиком в оранжерею. Никто меня там не побеспокоит.

Я обнаружила Доггера за приготовлением инсектицида из китового жира и эмульсии керосина в цинковой лейке.

– Как дела, Док? – спросила я голосом Багза Банни, пытаясь поднять себе настроение. Это крик в пустоту в попытке продолжить мост через великий залив, разверзнувшийся между нами? Теперь я знаю кое-что жизненно важное, что неизвестно Доггеру, и я не уверена в собственных ощущениях.

– Трипсы[47], – сказал Доггер и умолк.

Знает ли он об отце? И если нет, должна ли я рассказать ему?

– Ночью шел дождь, – беззаботно сказала я.

– Да.

– Доггер, – продолжила я, – мне нужен совет.

– Да, – сказал он.

Было ли это «да» с вопросительным знаком на конце, означающее «Какой совет вам нужен?» Или «да» с восклицательным знаком, подразумевающее «Еще как нужен!»?

– Ты умеешь хранить секреты? – спросила я.

– Не особенно, – ответил Доггер.

– Не особенно? – повторила я.

– Я могу хранить секрет, если меня попросят об этом, но я против секретов как концепции. В поистине цивилизованном обществе они не должны существовать.

– А! – заметила я.

– Полагаю, – продолжил Доггер, – что мне больше претит просьба хранить секрет, чем сама необходимость хранит секрет.

– А! – повторила я.

– Возможно, вы припоминаете, что Тимиха из Спарты, находясь на последних месяцах беременности, откусила себе язык, чтобы не выдать секреты Пифагора тирану Дионисию. Она выплюнула свой язык ему под ноги.

Как только мне подвернется возможность, я должна почитать про эту милашку Тимиху. Она мне по душе.

– Разумеется, есть закон о государственной тайне, – продолжал Доггер, – но это совершенно другое дело. Большинство античных философов, в том числе Конфуций, Платон и Аристотель, считали, что самое главное – это добродетельная дружба.

– Ты в это веришь?

– Да, – сказал Доггер, отлив немного инсектицида в ребристый резиновый пульверизатор. – Эти античные джентльмены редко ошибались.

– Значит, я тоже буду в это верить, – объявила я.

– Очень мудро, – сказал Доггер и удалился к розам.

Вот оно что. Решение упало на меня, как яблоко на Ньютона.

Я буду хранить секрет отца, думала я, возвращаясь из оранжереи. Но поскольку у меня не может быть добродетельной дружбы с ним, она будет у меня с кем-то другим.

Я подождала, пока Ундина отчалит в Святой Танкред на урок по конфирмации. Тетушка Фелисити настаивала на ее посещениях, невзирая на обстоятельства.

«Эта девочка нуждается в руководстве, – сказала она. – Хотя бы свыше». И она издала свой фирменный сердечный иронический смешок. Мне хотелось удушить ее. Сердечные иронические смешки заставляют меня бить во все колокола от тревоги, даже когда они исходят от членов семьи. Особенно от членов семьи.

Меня заставили сопровождать Ундину на первые несколько занятий. Не спрашивайте почему. Пути Господни неисповедимы. Поэтому я решила пропустить сегодняшний урок. Это дитя не нуждается в вооруженном эскорте.

На первом занятии она промычала: «Ибу сказала, что все священники бьют по пустому ведру».

«Что ж, дитя, – с ласковой улыбкой ответил викарий, – может, и так, но многие обнаруживают, что это ведро наполнено верой».

«И что такое вера?» – поинтересовалась Ундина.

«Это тайна», – сказал викарий.

«Ибу говорила, что все, кто пытаются объяснить что-нибудь, называя это тайной, – проходимцы», – заметила Ундина, скрестив руки.

Викарий бледно улыбнулся и сказал: «Твоя Ибу очень заботилась о тебе, – и добавил, как будто ему в голову пришла запоздалая мысль: – Она что-нибудь еще говорила?»

Я разгадала его стратегию. Он пытался обнаружить скрытые мины, перед тем как продолжить урок.

«Да, – заявила Ундина, расставив ноги и уперев руки в боки. – Она сказала, если Дарвин был прав, почему так получилось, что у Иисуса нет живых потомков?»

«Отличный вопрос, – заметил викарий. – Возможно, со временем мы дойдем до него».

Когда я открыла дверь на кухню, мои мысли на секунду вернулись к отцу, потом внезапно к миссис Мюллет, и тут меня парализовало: что, если она тоже член «Гнезда»?

Охваченная дрожью, я замерла на пороге. Эта мысль никогда не приходила мне в голову, хотя я знаю миссис Мюллет всю жизнь.

Почему бы и нет, подумала я. Она целую вечность рядом с отцом, который вполне может быть самым большим из всех больших колес. И кто заподозрит деревенскую кухарку?

Она такая же невидимка, как и я.

Мой язык зачесался от желания спросить ее, что она выяснила на чаепитии «Ворчливых наседок», но что-то в глубине души заставляло меня осторожничать: делиться секретами с неподходящим человеком смертельно опасно.

Что происходит в голове у этой женщины? Когда инспектор Хьюитт явился допросить ее, она была вне себя от волнения из-за того, что ее подозревают, а потом наедине со мной и Доггером призналась, что это была игра. В ее безумном смехе, когда ее охватили воспоминания, крылось что-то более, намного более глубокое, чем ошибка опознания.

Тем не менее мы поклялись защищать ее. Так или иначе, она могла стать орудием убийства. Если только она не рассказала нам всю правду, тогда это будет нелегко.

Я беззаботно проскользнула на кухню. Миссис М. начищала плиту.

– Эгей, Дживс, – сказала я, – что вы знаете об отравлении морепродуктами?

– Видала раз или два, – ответила она. – В пансионе леди Рекс-Уэлс. В таких больших местах случается, да ведь? Морепродукты отовсюду – от Африки до Занзибара. Рыбные ножи, вилки для устриц, всякое столовое серебро. Само собой, тогда все заметают под ковер. Не хотят сплетен. Помнится, как-то раз нас накормили солониной из Ирландии. Ботулизм, как сказал доктор. Очень плохая штука.

– Расскажите мне о морепродуктах, – попросила я, уже наполовину зная ответ.

– О! Это был не фунт изюма! Повариха приготовила масляных моллюсков, привезенных профессором Майбэнком – ну, этот знаменитый полярный исследователь – аж с Аляски. Двенадцать человек вывернуло наизнанку! Двое умерли, и профессор тоже. Об этом писали в «Дейли Мейл».

– Значит, можно смело утверждать, что вы хорошо знакомы с отравлением морепродуктами, – сказала я без нажима.

– Не меньше вашего, думаю так, – сказала миссис Мюллет, парируя мой вопрос. Она не дура.

– Я не видела это своими глазами до майора Грейли, – заметила я.

– Это точно моллюски? Я подозревала. Его тошнило, как из брандспойта.

– Да. Я сделала химический анализ.

– Я так и знала! Так и знала! Так и знала!

Она сделала глубокий вдох и посмотрела мне в глаза.

– Я кое-что вам принесла.

Она порылась в буфете и достала свою сумку – плоский соломенный мешок для походов на рынок по понедельникам, куда можно было вместить все – от чека до курицы. Покопалась в недрах и выудила блокнот.

– У меня не очень получается, но Альф говорит, я делаю успехи.

Она открыла блокнот на первой странице, и у меня перехватило дыхание. Там во всей своей почившей красе был нарисован карандашом лежащий на полу майор Грейли. Она зафиксировала все мрачные подробности: блеск мертвых глаз, чисто выбритый подбородок с тремя пропущенными волосками у челюсти. Его рот был открыт, и из уголка губ извергалась река слюны.

– На тот момент он был мертв недолго, – заметила я. Слюна испаряется.

– Нет, – прошептала она. – Думаю, в нем еще теплилась жизнь, но он уже не дышал.

Она снова сунула руку в сумку и достала круглое зеркальце из бакелита, имитирующего панцирь черепахи.

– Я поднесла зеркало к его губам… – низко наклонившись, она жестами изобразила, как это делала. – Оно не запотело. Я заплакала. Не удержалась.

Даже сейчас при одном воспоминании об этом миссис Мюллет вздрагивала. Я дала ей время прийти в себя и быстро просмотрела остальные рисунки.

– Вот это да, – сказала я, положив руку ей на плечо. – Выдающиеся рисунки. Вы упустили ваше подлинное призвание, миссис М. Но почему?

– Что почему? – спросила она.

– Зачем вы его нарисовали? Разве вам не было страшно?

– Страшно? – переспросила миссис М. – Я ничего не боюсь, с тех пор как стала взрослой. Это перерастаешь.

– Но почему? – настойчиво повторила я.

– Почему я его нарисовала? А-а-а. – Она испустила долгий вздох, потом наконец сказала: – Любовь или то, что когда-то было любовью, то, что от нее осталось, пускает корни глубоко, как тисовые деревья на церковном кладбище. Никогда не знаешь, что там происходит в глубине. Я знала, что другой возможности не будет. Может, звучит не очень разумно, но со временем вы меня поймете.

– Я понимаю. Совершенно точно. Я чувствую в точности то же самое.

Наверное, это первый раз, когда я употребила слова «в точности», и они прекрасно ощущались на языке – как глоток сидра на террасе в жаркий летний день.

Я обхватила ее руками, и она обняла меня в ответ, а потом отстранилась, как будто пожалела о сказанном.

– Значит, они вам нравятся, – сказала она. – Мои рисуночки…

– Они отличные, – сказала я.

На секунду я почувствовала себя полной дурой. Недавно я ворчала из-за того, что должна иметь дело с убийством без тела, а теперь, на моей собственной кухне, прямо перед моими глазами лежит блокнот с зарисовками места преступления – настолько прекрасными, будто они вышли из-под карандаша Леонардо да Винчи.

А потом мне в голову пришла жуткая мысль.

– Вы показывали их инспектору Хьюитту?

– Нет. Он не спрашивал. А кроме того, он почти обвинил меня в убийстве прямо в лицо. Если бы он глянул на мои рисунки, он бы знал, что я была там, как вы это называете? На месте преступления. Что у меня есть… как это называет мисс Кристи?

– Орудие, мотив и возможность, – сказала я. – У вас могли быть все три составляющие.

– Могли быть – это чепуха на постном масле. Могли быть сапоги всмятку. Мoгли быть в рот не положишь.

– Понимаю ход вашей мысли, – сказала я, – но умы Агаты Кристи и инспектора Хьюитта работают иначе.

– Нет, – ответила она, – ничего не знаю про него, но я взяла несколько ее книжек в библиотеке. Альф говорит, они все одинаковы: прозвучал выстрел… а потом триста страниц с плясками нарядных крестьян.

– Можно взять? – спросила я, положив ладонь на блокнот.

– Возьмите, – ответила она, и у нее дернулся глаз, как будто она подмигнула. – Если он мне понадобится, я попрошу.

Я прятала свое сокровище в карман, когда снаружи до меня донесся специфический звук. Мой болезненно чуткий слух улавливает определенные звуки с почти нереального расстояния, и это тот самый случай: прерывистое поскрипывание, как будто пищит птенец.

– Слышу машину викария, – сказала я. – Что он может хотеть от нас?

У старичка «Морриса-Оксфорда» викария были целых два дефектных подшипника, которые то работали, то не работали, в зависимости от передачи, издавая ужасно раздражающий скрип.

– Надеюсь, у него нет плохих новостей, – заметила миссис Мюллет. – С викариями такое случается.

Кухонная дверь распахнулась, и явился викарий в компании Ундины. Она была взволнована, и я поняла это еще до того, как она открыла рот. И викарий беспокойно сжимал руки.

– А! Флавия, – сказал он. – Миссис Мюллет.

– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось?

– И да, и нет, – ответил викарий. – Видите ли, произошел инцидент… на уроке по конфирмации.

– Опять вонючие бомбы? – поинтересовалась я, пытаясь изобразить жизнерадостность.

– Нет, ничего подобного, – сказал викарий. – Просто Ундина… я хотел попросить Синтию отвезти ее домой, но потом подумал, что это несправедливо по отношению к ребенку.

Что бы Ундина ни натворила, это явно что-то из ряда вон. Викарий привык справляться с непослушными детьми и имел дело с множеством прискорбных нарушений христианского братства.

– Понимаете, – заговорил он, – мы выделили время, чтобы пригласить эти юные души в церковь пообщаться со старшими прихожанами. Добрые леди из алтарной гильдии вызвались организовать прием, чтобы, так сказать, принять их в религиозное общество. Мы поем псалмы, чтобы установить музыкальную связь… связь… э-э… с христианской общиной. Это торжественный момент в новой жизни кандидата: разделенная любовь и вера, общение юных и взрослых. Весьма торжественный момент.

– Да, – сказала я.

– Одна леди садится за орган и дирижирует. Мы всегда поем детский псалом – простота и величайшее благоговение. Сегодня это был «Справедлив господь Иисус».

Поскольку я сама несколько раз пела этот псалом, я хорошо его помнила. Бесконечная растительность в его тексте до сих пор звучала у меня в голове:

     Прекрасные луга, леса еще прекрасней…

– Внезапно наше пение было прервано, – продолжил викарий, – самой безбожной музыкой, иначе не скажешь. Звукоподражанием, оскорбляющим Господа.

С этими словами он сунул руку в карман жилета и извлек любопытный металлический предмет, предъявив его нам. Эта штука болталась перед нашими глазами, словно дохлая крыса.

– Я одолжила у Карла варган, – объяснила Ундина. – Ты должна послушать, как он звучит вместе с органом, Флавия! Просто потрясающе!

В экстазе она сложила ручки под подбородком.

Я вытерла рот, пользуясь этим моментом, чтобы изобразить на лице подобающее неодобрение.

– Пожилые леди так огорчились, – говорил викарий, – что я был вынужден отменить занятие.

– Приношу глубокие извинения, викарий, – сказала я. – Уверена, Ундина тоже сожалеет. Не так ли, Ундина?

– Угу, – подтвердила она. – На всю катушку и от всей души.

Ее глаза в этот момент напоминали глаза голубоглазого тигра – такие же глубокие и опасные. Она меня пугала.

– Что ж, тогда я поеду, – сказал викарий. Он посмотрел мне в глаза, и его взгляд шокировал сильнее, чем слова.

Чары нарушила миссис Мюллет.

– Бегите в свою комнату, мисс, – сказала она. – Я принесу вам чашечку чаю с печеньем.

Викарий потер руки и с напряженной улыбкой удалился. Через несколько секунд мы услышали знакомое поскрипывание дефектных подшипников его «Морриса».

Ундина испарилась, как дым.

– Мы. Вот кому нужен чай, – заметила миссис Мюллет. – А юная мисс пусть остынет у себя и подумает о своих преступлениях.

Я улыбнулась, и миссис Мюллет улыбнулась мне в ответ; потом я хихикнула, и миссис Мюллет тоже, и через секунду мы обе цеплялись за кухонный стол, содрогаясь от хохота.

Потом нас отпустило, миссис Мюллет повторила слово «преступления», и мы опять захохотали.

Никогда в жизни я не чувствовала такой близости с другим живым существом. Сильный и пугающий новый опыт.

– Мне надо наверх, – сказала я. – Отнесу Ундине чай.

Миссис Мюллет покачала головой.

– Я позабочусь об этом, – сказала она. – Бегите и хорошенько изучите мои рисунки.

Именно этим я и планировала заняться. Эта женщина сверхъестественно умна. Такое ощущение, что она обладает всеми силами ведьм из шотландской пьесы, только не хихикает, как они.

Она грандиозна. Да, это слово, которое я пыталась подобрать: грандиозна.





11

Вернувшись в лабораторию, я положила блокнот на стол дядюшки Тара и взяла увеличительное стекло. И снова поразилась проработанности рисунка. Как это бывает у самых талантливых художников, ее зарисовки выглядели так, будто их сделали за пять минут, хотя на самом деле это не так. В них чувствовались благородство и легкость пера, свойственные чернильным рисункам Эрнеста Шепарда в «Винни Пухе».

Например, пальцы покойного майора Грейли – не расслабленные, как можно ожидать у трупа, но слегка согнутые, словно указательный палец снайпера на курке: напряженные в агонии мышцы жертвы отравления – эскиз миссис Мюллет говорил об этом так же ясно, как газетный заголовок.

Она отразила легкую потертость воротника и отпечаток стремительно надвигающейся смерти на коже.

Я облизнула большой палец и перелистнула страницу. Дальше, кроме тела майора, были изображены предметы обстановки: стол, стул, буфет. Банка из-под консервов. Она зафиксировала даже следы рвоты на плитке.

Миссис Мюллет явно побывала там до того, как предприимчивая Мэри Белтер сделала уборку. Побывал ли кто-то еще на кухне коттеджа «Мунфлауэр» между ее визитом и моим, помимо полиции?

Столько вопросов, которые нужно обдумать. Разложить по полочкам. Иногда я хочу, чтобы у меня было две головы, чтобы думать о двух вещах одновременно. Подозреваю, что это величайшее упущение в создании человека.

Внимательно изучая рисунки, я заметила кое-что, не виденное ранее: пятно на полу рядом с рукой мертвеца. Миссис Мюллет набросала его едва заметными движениями карандаша – что-то, по рисунку похожее на вафлю, намек на пересекающиеся линии.

У меня в голове что-то щелкнуло. Следы ног!

Стоило подумать о второй голове, как она действительно у меня выросла. Не знаю, что это – шестое чувство или подсознание, но я вознесла хвалу небесам.

И это сработало! Через секунду мой второй мозг выдал еще одну мысль: я уже видела этот рисунок на обуви, и видела его совсем недавно. Но где?

Отрастив вторую голову, мой мозг фонтанировал вопросами. Подтверждает ли рисунок миссис Мюллет, что она не подметала пол в коттедже «Мунфлауэр»? Станет ли человек фиксировать жизненно важную улику на бумаге и потом уничтожать оригинал? Или уничтожит его в любом случае, осознавая, что никто и никогда не заподозрит его в подобной нелогичности?

Иногда ответов нет. А порой их слишком много.

Разумеется, ответ всегда под рукой. Я покажу рисунок Доггеру.



Легкой походкой Мойры Ширер в «Красных башмачках» я слетела по лестнице и выпорхнула во двор. Не хочу привлекать лишнее внимание и показываться на кухне. Но Доггера в оранжерее не оказалось, не было его и в каретном сарае. Я помчалась к огромным лугам, которые мы называем Висто, – это несколько акров земли, заросшей растительностью и украшенной разрушающимися статуями. Когда-то здесь были безупречные георгианские пейзажи.

Доггера нигде не было. Может, у него очередной эпизод? Хотя он не страдал от них уже много месяцев, это может случиться в любой момент, и в таких случаях Доггер превращается в беспомощное создание, воющее на луну. Пытки и плен во время войны надломили его, и я порой задумываюсь, может ли хоть когда-нибудь наступить исцеление. Фурии не дремлют.

В тот ужасный день, когда я наткнулась на Доггера в садовом сарае и обнимала его, пока он приходил в себя, он повторял одно и то же.

«Меня зовут Шалтай-Болтай. Мое звание – капитан. Мой серийный номер…» – прошептал он, перед тем как упасть мешком на пол, и я убаюкивала его, пока он не уснул. Тогда он проспал восемнадцать часов. Я не хотела тревожить его, поэтому принесла подушки и его старое армейское одеяло из дома и укрыла от ночной прохлады. Утром я всем сказала, что он уехал по делам, что было в какой-то мере правдой. Впоследствии он не помнил ничего из этого эпизода.

Сейчас, охваченная беспокойством, я понеслась обратно в его комнату. Постучала, но ответа не было. Я подергала ручку, и дверь медленно открылась. Я вошла и выдохнула. Пусто.

Я уже собиралась уходить, когда мое внимание привлек клочок бумаги. Точно в середине кровати лежала записка.

«Мисс Флавия, я позволил себе позаимствовать “Роллс-Ройс”, чтобы навестить друга.
Искренне ваш,
Артур Доггер».

Старина Доггер. Излучает приличия каждой клеткой. Слов не слишком много и не слишком мало. Он знал, что я буду беспокоиться за него и первым делом зайду в спальню. И не хотел, чтобы эту записку увидел кто-то другой.

Должна признаться, мне сразу стало любопытно, кто этот друг. Единственный друг Доггера, кого я видела, – это Клэр Тетлок, поразительное создание, знавшее Доггера в другой жизни – давным-давно, как они сказали. Но Доггер вряд ли стал бы советоваться с ней по делу об убийстве палача. Или нет? Посмотрим.

Я пришла к выводу, что для себя Доггер представляет такую же загадку, как и для меня. В результате пережитых испытаний его разум то возносился ввысь, то падал на самое дно. И эти два состояния были как две стороны шиллинга – вечно соединенные и обреченные на то, чтобы сменять друг друга целую вечность до самого конца.

– Опять вынюхиваешь, Флавия?

Ундина. Опять.

Я резко развернулась, растерявшись и одновременно недовольная, что не услышала ее шаги. Я что, глохну?

– Я тренируюсь ходить в носках, – продолжила Ундина. – Так удобнее подслушивать. Еще я ищу способы подлизаться к тебе, поэтому помогу найти твоего Астериона. Кто он такой, в конце концов?

– Это мифическое создание, живущее в подземном лабиринте на острове Крит. Попроси Даффи прочитать тебе статью в энциклопедии.

– Мне не нужно просить Даффи. Я сама могу это сделать.

– Я знаю, – сказала я, – но все равно попроси. Она хочет чувствовать себя нужной.

– Ты пытаешься от меня избавиться, да? – спросила Ундина.

– Да, – призналась я. – А теперь иди и преследуй Даффи. У нее слабость к шпионам.

– Не могу, – отказалась Ундина.