Гарри фыркнул:

– Я человек прямой, Томас, и у меня нет времени на вашу софистику. Или вы со мной, или против меня – выбирайте.

Лицо Мора исказила мука, на глазах выступили слезы.

– Увы, сир, я бы всем сердцем хотел пойти с вами по этому пути, но не могу.

Солнце зашло за тучи, дохнуло холодом.

– Леди Мор, наверное, уже ждет нас к обеду, сир, – сказал Мор, потирая руки.

Гарри накинулся на него:

– Как я могу сидеть за столом с тем, кто упорно противится мне? Передайте леди Мор мои извинения и скажите моим джентльменам, чтобы они проводили меня на барку. – С этими словами он ушел, а Мор остался стоять на месте.

Теперь Мор подал в отставку. Он никогда не стремился к мирской славе и богатству. Гарри легко мог представить, с каким облегчением Мор вернет Большую печать, предвкушая тихую жизнь со своей семьей и книгами. Злость закипела в Гарри. Хорошо Мору – упорхнет к себе в Челси и оставит его в тяжелейшем положении. У него-то есть и сын, и любимая жена. Он понятия не имеет о страданиях своего государя и, вместо того чтобы помочь, сделал только хуже.

Гарри посоветовался с Кромвелем. Нужно было кем-то заменить Мора, каким-нибудь верным человеком. Кромвель предложил одного из своих приятелей, законника Томаса Одли, спикера палаты общин.

– Он душой и телом ваш человек, – сказал Кромвель. – С ним у вас проблем не будет.



Гарри с головой погрузился в строительные проекты, это утешало его. Он заказал украшения для церкви Королевского колледжа в Кембридже – великолепную алтарную преграду, хоры для органа и ложи, их украшали резьбой итальянские мастера, получившие указание вплести в узоры инициалы и геральдические эмблемы Гарри и Анны. Он посетил Хэмптон-Корт, где на месте старого главного зала Уолси возводили новый, который должен был стать лучшим из всех: увенчанный великолепной крышей на открытых деревянных балках, этот зал был спроектирован таким образом, чтобы производить впечатление на посетителей и вызывать у них благоговейный трепет.

Однако, подняв глаза к тому месту, где вскоре появится высокая кровля, Гарри понял, что это сооружение уже не отвечает его новым потребностям, а он все больше стремился к уединению, и приказал, чтобы в некоторых его домах главные залы снесли и вместо них устроили апартаменты на втором этаже по примеру таких же покоев во дворцах короля Франциска.

Гарри приобрел старый лепрозорий Святого Иакова, стоявший на открытом месте недалеко от Йорк-Плейса, и велел разобрать старые постройки. Теперь там велось строительство великолепного дома для Ричмонда и других детей, которых, как он рассчитывал, родит ему Анна. Он получит название Сент-Джеймс-Хаус. Его будет окружать огромный охотничий парк, который Гарри для собственного развлечения планировал населить оленями.

С наступлением лета возродился и оптимизм Гарри. Мнения университетов, в нескольких случаях обретенные дорогой ценой, в большинстве своем были в пользу короля, и доктор Кранмер начал выказывать осторожный восторг. Вскоре папа будет вынужден склониться перед весомыми доводами ученых мужей, которые вроде бы поддерживали Гарри, и не придется порывать с Римом. Анна будет принадлежать ему, и у Англии, даст Бог, появится наследник престола.

Гарри распорядился, чтобы дворец в Тауэре подновили и заново обставили для коронации Анны. Заботы об этом взял на себя Кромвель, он потратил огромные суммы на то, чтобы королевские апартаменты лишили старой отделки и оформили в античном стиле. Там создали новые апартаменты королевы с залом для приемов, столовой, спальней, галереей, которая вела в покои короля, и личным садом. Гарри взял с собой Анну посмотреть, как идут работы, и возликовал в душе, видя, что она смотрит на все одобрительно.

– Вы никогда не останавливаетесь здесь, – заметила она, наблюдая, как один из мастеров золотит декоративные рейки на потолке.

– Мои покои слишком устарели, они неудобные, – ответил Гарри. – Но ваши будут роскошными, достойными моей королевы!

– Если бы только я ею была! – резко ответила Анна, и Гарри пожалел о своих словах. – Да, здесь, видимо, будет красиво. Все равно я предпочла бы жить где-нибудь в другом месте.

– Это традиция. Короли и королевы живут в Тауэре перед коронацией, – напомнил ей Гарри, переступая через свернутый в рулон ковер. – И это ненадолго.

– Такие расходы ради столь краткого пребывания здесь! – Анна улыбнулась, потом передернула плечами. – Мне не слишком нравится Тауэр. Он больше похож на крепость, чем на дворец, к тому же я не могу забыть, что это еще и тюрьма.

– Я буду с вами, дорогая, – сказал Гарри, взяв руку Анны, поднес ее к губам и поцеловал.



Когда они вернулись в Хэмптон-Корт, Гарри пришел в покои Анны, где каждый день ради развлечения собирались ее друзья и куда являлись придворные выказать поддержку своей будущей королеве.

В тот день Марк Смитон, красивый молодой слуга из личных покоев короля, играл на вёрджинеле и пел сочиненную братом Анны Рочфордом песню. Она была хороша, и Марк исполнял ее прекрасно.

Талант этого юноши заметил Уолси, он же нашел Смитону место в своем хоре. После падения кардинала тот перешел в Королевскую часовню – головокружительный взлет для сына плотника, но и Уолси, и Кромвель начинали с низов. Значение имеют способности, рассуждал Гарри, а не происхождение, хотя Норфолк, безусловно, с этим поспорит!

Песня закончилась, и Анна стала аплодировать, не переставая болтать со своими дамами. Гарри заметил разочарование на лице Марка. Он рассчитывал на похвалу или даже на какой-то особый знак внимания. Что ж, ему, вероятно, придется ждать этого вечность. Даже Гарри иногда ловил себя на том, что ждет, пока его не заметят. О, Анна так переменчива! Он никогда не знал, в каком состоянии находятся их отношения.

Глава 23

1532 год

Еще одно лето прошло в занятиях охотой и всевозможных развлечениях. К королевским забавам часто присоединялся французский посол месье де ла Поммрэ, прибывший для заключения нового договора о дружбе между Гарри и Франциском. Сошлись на том, что Гарри еще раз посетит Францию: король надеялся, что при личной встрече ему наконец удастся убедить Франциска, чтобы тот вступился за него перед папой Климентом, а потому старался оказывать особые милости посланнику. Он лично показывал ему улучшения, которые производились в домах, где они останавливались; делал своим единственным компаньоном по охотничьим вылазкам, приглашал быть партнером Анны в состязаниях по стрельбе из лука и усаживал на пирах на место почетного гостя.

Гарри играл роль радушного хозяина, хотя и чувствовал себя неважно, страдая от постоянной зубной боли и простуд, однако по мере сил не допускал, чтобы эти проблемы мешали ему развлекаться или нарушили планы визита во Францию. Настроение у короля в целом было оптимистическое. Большинство университетов высказались в его пользу, и он не сомневался: уж теперь-то ему удастся надавить на Франциска и желанное для него решение будет принято.

В августе архиепископ Уорхэм, всегда с неодобрением относившийся к иску Гарри об аннулировании брака, открыто высказался против него. Рассерженный король сердито пригрозил старику той же участью, какая постигла Уолси, но ему сказали, что архиепископ тяжело болен, не встает с постели и мирские заботы его уже не тревожат.

И вот Уорхэм умер. На его место Гарри мог поставить более сговорчивого человека, и он точно знал, кто это будет.

– Мне следовало бы оплакивать кончину старика, но он всегда был полезнее Господу, чем мне, – поделился Гарри с Анной, чувствуя, что окрылен новой надеждой. – Теперь никто не скажет нам «нет», дорогая! Сегодня же вечером я назначу Кранмера архиепископом Кентерберийским. Нужно уладить это дело с Римом, чтобы никто не мог бросить вызов моему новому архиепископу. Кранмер не замедлит объявить мой союз с Екатериной недействительным и с жаром примется за религиозные реформы, которых мы желаем.

Анна засияла улыбкой и показалась Гарри такой же соблазнительной, как и семь лет назад, когда он влюбился в нее. Остались считаные недели, и она наконец будет принадлежать ему. При этой мысли у него перехватило дыхание. Он так истомился по ней, так болезненно жаждал обладать ею, что не мог представить, какой ошеломительной будет реальность.

Анна встретилась с ним взглядом, в ее глазах Гарри прочел приглашение и обещание. Едва осознавая, что делает, он шагнул к ней, и она прильнула к нему.

– Я люблю вас, Анна! – выдохнул король, уткнувшись лицом в ее волосы. – Будьте моей, дорогая! Теперь нам ничто не помешает.

– Не хочет ли ваша милость увидеть меня в той прелестной черной ночной рубашке, которую вы мне купили? – пробормотала Анна, глядя ему в глаза снизу вверх.

– Дорогая! – Голос короля дрожал, он едва мог говорить.

– Под ней ничего не будет, – пообещала Анна.



Не в силах поверить, что это происходит на самом деле, Гарри стянул шелковую ночную рубашку с плеч Анны и отступил назад, чтобы полюбоваться телом своей возлюбленной, которое впервые целиком открылось его взору. Глаза его жадно блуждали по маленьким грудям, узкой талии, треугольнику темных волос, скрывавших потайное место.

Боже правый, какая же она худая без одежды! Аж ребра светятся. В ней не было ни капли пышности, которая так нравилась ему в женщинах. Его член, напрягшийся до боли, вдруг обмяк, и Гарри про себя обрадовался, что еще не снял одежду. Он сглотнул. Оплошать в такой момент, после стольких лет томительного ожидания?! Только не это! Он погладил ее груди и наклонился, чтобы взять в рот ее сосок – верный способ заново разжечь в себе желание, но сегодня этот способ не сработал, хотя Анна изгибала спину от удовольствия. Он уложил ее на постель рядом с собой, отстегнул гульфик и взялся рукой за свое мужское достоинство, вспоминая итальянские гравюры непристойного содержания, которые держал запертыми в ящике стола у себя в кабинете. Уловка помогла, и он вошел в нее, тяжело дыша и отчаянно вздрагивая. Все закончилось очень быстро.

Липкий от пота, Гарри лежал, сжимая Анну в объятиях, пристыженный и растерянный. Неужели это оно – великое завершение, которое он предвкушал и представлял себе тысячу раз и даже больше? Он готов был заплакать. Если бы он только мог чувствовать что-нибудь. Это была Анна, его Анна! Что с ним такое?

После того как их любовное соитие завершилось, Гарри долго держал ее в объятиях.

– Я люблю вас, – повторял он снова и снова. – Спасибо, что вы отдались мне. – Слова звучали как-то неправильно в том странном, затуманенном мире, где он оказался.

Не в силах выносить это дольше, Гарри встал и надел гаун.

– Я пойду и напишу о назначении Кранмера, дорогая. Вернусь, как только сделаю это. Мне жаль оставлять вас, но я хочу отправить документы в Рим сегодня же. – Он поцеловал ей руку и ушел, ненавидя себя.

Письмо было лишь предлогом, про себя Гарри молился, чтобы Анна не догадалась. Едва ли это случится. Она лежала на постели и смотрела на него с триумфальной улыбкой, как будто говоря: «Теперь вы мой». Слава Богу, о мужчинах она мало что знала, и никакие сомнения не успели зародиться в ее голове. Гарри вздохнул с облегчением. В следующий раз будет лучше. Он так долго был лишен женской ласки, слишком долго. Клименту придется за многое ответить!



Через час Гарри вернулся в постель к Анне, но почти не спал. Слишком ярко ощущал он ее близость, ее дыхание тревожило его. Как только стало светать, он поднялся, не желая испытать еще одно разочарование, и как раз накидывал ночной халат, когда Анна открыла глаза.

Он наклонился и поцеловал ее:

– Доброе утро, дорогая!

– Доброе утро, Гарри! – Она улыбнулась.

– Я хотел бы остаться, но мне нужно идти, – сказал король. – Сегодня утром я еду в Хансдон.

– В Хансдон? Зачем?

– Я собирался навестить Марию.

Анна села в постели, улыбка сошла с ее лица.

– Я удивляюсь, что вы оказываете ей такие милости, учитывая, как она была непослушна и как перечила вам.

Гарри нагнулся надеть тапочки.

– В сердце своем она хорошая дочь и любит меня. Добрыми словами я приведу ее в чувство.

– Это больше, чем она заслуживает! – рыкнула Анна. – Ей шестнадцать, и она уже должна понимать свой долг. Будь я на месте ее отца, то выпорола бы ее и положила конец этим глупостям.

– Дорогая, дайте мне шанс! Я поговорю с ней.

– Вы уже говорили без всякого результата! Я думала, вы проведете этот день со мной.

Гарри сжал ее руку:

– Обещаю, я ненадолго. К вечеру я вернусь, и тогда, дорогая, мы снова будем вместе. – Он постарался изобразить, что жаждет этого.

– Хорошо, – ответила Анна, – но будьте с ней построже. Она может оказаться не менее опасной, чем ее мать, станет провоцировать недовольство нами и взывать к сочувствию императора.

– Я ее отец, – сказал Гарри. – Она будет слушаться меня, вот увидите.



В Хансдоне Гарри старался как мог завоевать Марию, но тщетно. Ее рот вытянулся в решительную линию, а подбородок был упрямо выставлен вперед, как у матери, когда она со слезами заявила ему: невозможно представить, что ее назовут незаконнорожденной. По пути назад Гарри кипел от негодования и пытался разобраться в своих чувствах к Анне. Как ни странно, стоило ему расстаться с ней, и желание опять вспыхнуло в нем. Он любил ее, тут не было сомнений. И все же не мог избавиться от ужасного чувства разочарования. Ее тело не возбудило его. Он рассчитывал, что их соитие будет грандиозным, но этого не случилось. Ему хотелось понять почему.

Предательский голосок в голове твердил ему: это оттого, что в темноте все кошки серые, что Анна всего лишь женщина, такая же, как многие другие, которых он делал своими – брал и бросал, сказать по правде. Но она не такая, как остальные. Она особенная! Да-да, особенная!

Сегодня вечером все будет по-другому. Так и случилось, к величайшему облегчению Гарри. Как только Анна обвила его руками и платье упало с ее плеч, мужская сила вернулась к нему, и мир снова начал вращаться вокруг своей оси. Вдохнув глубоко и спокойно, испытывая невыразимую благодарность, Гарри с горячностью овладел ею, зная, что это то, чего он хочет, и что для него никогда не будет другой такой женщины, как Анна.



Гарри все больше уверялся в том, что Анна скоро станет королевой, однако, лежа рядом с ней в темноте и думая обо всех тех препятствиях, которые ему пришлось одолеть, он не позволял себе радоваться сверх меры. Что, если она забеременеет, а на их пути возникнет какое-нибудь новое затруднение? Нужно защитить ее, возвысить до такого уровня, чтобы король Франциск не смог отказать ей в признании.

К рассвету, повернувшись к Анне, чтобы вновь заключить ее в объятия, Гарри уже был полон решимости оказать ей такие почести, каких доселе не удостаивалась ни одна женщина в Англии.



Воскресная месса завершилась. Гарри сидел под балдахином с гербами в зале для приемов Виндзорского замка и ждал прибытия Анны с процессией. Зал был полон придворных, на почетном месте рядом с троном стоял французский посол. Гарри следил, как Анна приближается к нему сквозь ряды собравшихся, одетая в платье из темно-красного бархата, в дорогих украшениях и с распущенными по плечам волосами. Ее сопровождали графини Ратленд и Сассекс, за ними шла дочь Норфолка леди Мэри Говард, которая несла темно-красную бархатную мантию и золотую корону пэра.

Анна триумфально улыбнулась Гарри и опустилась перед ним на колени. Он взял мантию и накинул ей на плечи, затем возложил на голову корону; епископ Гардинер зачитывал акт пожалования титула маркизы Пемброк в собственном праве. Среди толпы собравшихся слышался ропот: кое-кто, вероятно, заметил, что в акте на возведение в титул по отношению к мужским потомкам нового пэра не использовались слова «зачатые в законном браке», а это нарушало закон, по которому бастард не мог быть наследником. Но скоро они умолкнут, эти охальники. Кранмер управится с ними.

Анна поднялась, сделала реверанс, поблагодарила короля за оказанную ей честь и удалилась под звуки труб.



Гарри решил, что Анна должна быть рядом с ним во время визита во Францию как королева во всем, кроме титула. Он потребовал, чтобы Кейт вернула официальные драгоценности королев Англии, чтобы их могла носить Анна, и пришел в ярость, когда ему сообщили, что та с негодованием отвергла его требование и заявила: она не отдаст принадлежащие ей по праву украшения той, которая является позором для всего христианского мира, приносит ему бесчестье и раздувает скандал. Кейт еще много чего наговорила в том же духе, чем лишь укрепила решимость Гарри. Он потребовал, чтобы Кейт прислала ему драгоценности немедленно, без дальнейших отговорок.

Анна намеревалась получить все атрибуты статуса королевы. Она приказала своему камергеру забрать барку Кейт, снять с нее гербы королевы, сжечь их и заменить на ее собственные. Гарри ничего об этом не знал и был сильно смущен, когда Шапюи подал официальную жалобу на эти действия. Королю ничего не оставалось, кроме как отчитать камергера. Когда он выразил свое недовольство Анне, та разозлилась и обвинила его в том, что он встает на сторону Кейт.

Желая угодить королю Франциску, Анна заказала себе для визита платья по французской моде, с низким вырезом, который оставлял плечи едва прикрытыми. Кромвель, соглядатаи которого, казалось, проникли везде и всюду, предупредил Гарри, что люди порицают ее за ношение нескромных нарядов, не подходящих целомудренной женщине.

Гарри гордился своей добродетелью и не считал, что Анна выглядит распутной в новых платьях. Он был уверен: французам они понравятся. Забавно, но предмет одежды, которого они не увидят, – черная атласная ночная рубашка с бархатной каймой – имел как раз скромный вырез.

Осуществив все эти великие приготовления, Анна и Гарри сильно расстроились, узнав, что ни одна французская дама королевского рода не согласилась принять ее. Они не рассчитывали на то, что вторая жена Франциска Элеонора Австрийская окажет Анне почести, ведь та приходилась сестрой императору, но Гарри был потрясен отказом сестры Франциска Маргариты, которой Анна когда-то служила, встречаться «с его шлюхой», как она выразилась, и еще более ужаснулся, когда начались разговоры о том, что вместо нее принимать Анну будет любовница Франциска, герцогиня Вандомская.

– Даже не думайте об этом, дорогая, – сказал Гарри Анне. – Я не допущу, чтобы вас публично унизили. Вы останетесь в Кале, а на встречу с Франциском я поеду один.

Разумеется, это вызвало бурю, но к моменту посадки на корабль в Дувре Анна успокоилась. Их сопровождала свита, состоявшая из более чем двух тысяч человек, среди которых находились сын Гарри Ричмонд, нескладный тринадцатилетний подросток, Норфолк и недовольный Саффолк, супруга которого отказалась сопровождать его из-за того, что с королем ехала Анна.

Ветер дул попутный, и к середине утра они уже дошли до Кале. Их встречали мэр города и лорд Бернерс, представитель короля. Сквозь осенний туман с факельной процессией они направились в церковь Святого Николая слушать мессу, затем разместились в Казначейском дворце, который увеличили в размерах специально к визиту короля. Кровать Гарри заблаговременно отправили сюда из Англии, установили в королевских покоях и застелили зеленым бархатом. Спальня Анны располагалась по соседству и соединялась дверью с опочивальней Гарри. Ночи они будут проводить вместе. Находясь вдали от Англии, враждебных сторонников Кейт и государственных дел, Гарри чувствовал себя как на отдыхе, а возможность ложиться в постель с Анной превращала эту поездку почти в медовый месяц. Он брал Анну с собой всюду, словно она уже была королевой.

– Почему бы нам не пожениться здесь? – спросила она.

– Мы должны обвенчаться в Англии, – ответил Гарри, обнимая ее и думая, как же ей идет зеленое дамастовое платье. – Я хочу, чтобы все было сделано как полагается. Давайте дождемся действий Кранмера. По его словам, для нас уже почти все готово.

Гарри не сказал Анне о своих опасениях, что, когда дойдет до дела, у Кранмера может и не хватить смелости пойти на такой провокационный шаг, как аннулирование брака короля. Он боялся очередного взрыва, Анна становилась все более вспыльчивой. Может быть, нервозность у него вызывали присущие Кранмеру уныние и робость? Нет, Кранмер вынесет правильный вердикт; он сам так говорил, нужно ему верить.



С первой ночи, проведенной вместе, Гарри, как положено, сам проявлял инициативу в их занятиях любовью. Однако на вторую ночь в Кале, когда он потянулся к Анне, та отстранила его и начала, покрывая поцелуями его тело, двигаться вниз, а потом, к изумлению Гарри, использовала свой рот, чтобы доставить ему удовольствие. Ни одна женщина до сих пор не делала с ним такого. Гарри ахнул и почти моментально излился. Он лежал в постели, тяжело дыша. Анна вернулась к нему и обняла, шепнув:

– Я хотела вас порадовать.

Гарри был слишком потрясен, чтобы отвечать ей.

– Где вы научились этому? – спросил он после долгой паузы.

Ему хотелось спросить по-другому: кто вас научил?

– При французском дворе ходили по рукам книги с рисунками, как люди разными способами занимаются любовью, – ответила Анна и рассмеялась. – Я никогда этого не делала! Просто вспомнила и решила доставить вам удовольствие.

Гарри не знал, что сказать. Ему хотелось выразить возмущение: как это женщина, называвшая себя добродетельной, могла опуститься до такого разврата?! Невозможно представить, чтобы Кейт дошла до такого. Но он боялся испортить возникшую между ними близость.

– Дорогая, – сказал Гарри, решив быть тактичным, – если мы собираемся зачать сына, таким образом мы этого не добьемся. Церковь не одобряет подобные практики. Я ценю ваше желание порадовать меня, но лучше всего сделать это, позволив мне быть внутри вас.

– Тогда я в распоряжении вашей милости! – ответила Анна, как будто немного устыдившись.

Гарри поцеловал ее, радуясь, что ему удалось выразить неудовольствие и не спровоцировать при этом ссоры.



Гарри и Франциск договорились, что их встреча не будет иметь ничего общего с Полем золотой парчи – никакой демонстрации роскоши, никакого расточительства. Каждого будет сопровождать только его двор и шестьсот вооруженных людей, а расходы на развлечения они будут нести поровну. Однако Гарри почти тотчас же нарушил правила, на которые согласился, и потратил целое состояние сперва на новую одежду, а после – на щедрое гостеприимство.

В середине октября два короля обнялись в Сен-Инглевере, рядом с границей английских владений. Гарри втайне порадовался, что Франциск, которому было тридцать восемь, заметно постарел. Длинный нос и огрубевшие черты одутловатого лица делали его еще более хитрым с виду, чем прежде. Вспомнив о доходивших до него слухах про распутную жизнь Франциска при его славящемся легкостью нравов дворе, Гарри чопорно поджал губы. Говорили, что ни одна женщина не покидала добродетельной это гнездо разврата. В какой-то момент, испытав неловкость, он подумал об Анне и непристойных практиках, которым она там научилась. Теперь его беспокоило отсутствие крови на простыне, после того как он впервые овладел ею.

Около мили Гарри и Франциск ехали рука об руку, около французской границы остановились поднять тост. В Булони, где французский король встал лагерем, их встречали дофин Франциск и двое его младших братьев. Гарри окинул взглядом троих крепких мальчиков в черных бархатных костюмах с серебряной каймой и ощутил жгучий укол зависти. Почему у него нет таких красивых, здоровых сыновей? Собравшись с духом, он наклонился, любовно обнял и поцеловал их. Под звуки оглушительного салюта тысячи пушек королевская процессия вступила в Булонь.

Гарри был доволен отведенными ему Франциском покоями в аббатстве Нотр-Дам. Их украшали полотнища серебристой ткани и гобелены со сценами из «Метаморфоз» Овидия. Тем не менее между двумя королями вскоре вновь разгорелось соперничество. Гарри злился, видя, что Франциск и его приближенные тоже проигнорировали условия соглашения и так разоделись, что намного превзошли англичан роскошью нарядов. Не желая уступать, Гарри появился на очередном торжестве в подаренном ему Франциском костюме – расшитом жемчугом темно-красном атласном дублете и длинном гауне из белого бархата с вышивкой золотой нитью.

Гарри был готов предложить Франциску разные приманки, чтобы заручиться его поддержкой в деле об аннулировании брака или, что было бы еще лучше, согласием обратиться по этому вопросу напрямую к папе. Климент мог прислушаться к мнению Франциска, а Гарри даже теперь многое бы отдал, лишь бы Рим высказался в его пользу. Если оставалась хотя бы малейшая возможность избежать разрыва, он воспользовался бы ею. Однако при первой встрече Франциск говорил только о своих планах совместного крестового похода против турок. Все это звучало очень хорошо и благородно, в обычной ситуации Гарри не желал бы ничего иного, кроме как покрыть себя славой в борьбе с неверными, но сейчас у него были другие приоритеты.

Наконец, когда после обеда они с Франциском прогуливались по крытой галерее, Гарри удалось завести разговор о своем Великом деле, хотя про планы Кранмера он решил умолчать.

Франциск улыбнулся, но прищурил глаза. Вероятно, он прикидывал, какие тут могут быть для него выгоды и есть ли они вообще. Но они с Гарри теперь были союзниками, а потому он мог рассчитывать на его дружбу.

– Братец, – помолчав, сказал Франциск, – я использую свое влияние на его святейшество, дабы помочь вам добиться желанного исхода, и сегодня же отправлю в Рим двоих кардиналов с сообщением о нашем союзе и заверениями, что ему больше незачем бояться императора, так как мы используем наши объединенные силы для его защиты, если возникнет такая необходимость.

Гарри успокоился, и настроение у него улучшилось. Франциск действительно был ему другом.

Погода для этого времени года стояла отличная. Гарри наблюдал, как французские принцы играют в теннис. На следующий день он совершил приношения в церкви Булонской Богоматери и устроил роскошный пир для французских дворян. Он осыпал Франциска дарами – тот получил от Гарри породистых лошадей, мастифов, соколов и дорогие украшения, а дофину и его братьям достались большие кошельки с золотыми кронами. Франциск немного смутился, потому как не мог сразу достойным образом ответить на такую щедрость, однако на следующее утро он прислал Гарри шесть коней и даже отдал ему свою кровать с темно-красными бархатными занавесками.

В тот день Гарри сопроводил Франциска в Кале, где французского монарха приветствовал юный Ричмонд.

– Какой хороший принц! – воскликнул французский король. – И красивый.

Грудь Гарри вздымалась от гордости – его сына похвалили и назвали принцем! Про себя он решил: если Анна не родит ему сына, он сделает Ричмонда своим законным наследником. И будь проклят любой, кто вздумает противиться этому!

Три тысячи пушек гремели салютом, когда королевская кавалькада въезжала в Кале, вдоль улиц выстроились английские солдаты. Франциска проводили в великолепный особняк Стейпл-Инн, штаб-квартиру городской купеческой гильдии, где для него были готовы апартаменты. В тот вечер Анна получила в подарок дорогой бриллиант, присланный ей французским королем в знак уважения.

На следующий день Гарри принимал своего брата-монарха за обильным обедом в банкетном зале Стейпл-Инна, который украсили полотнищами тонкой золотой и серебряной ткани и золотыми венками с драгоценными камнями, сиявшими при свете двадцати серебряных канделябров. Семиярусный буфет трещал под тяжестью выставленной в нем золотой посуды. Гарри появился в платье из пурпурной с золотом парчи, шейном украшении с четырнадцатью рубинами, причем самый маленький был размером с гусиное яйцо, и с двумя нитями жемчуга, на которых висел знаменитый рубин Черного принца. Французов вид английского короля впечатлил, на что и был расчет.

После ужина Анна и семь других дам, все в масках и платьях из золотой парчи с темно-красными блестками, танцевали перед двумя королями. Потом под дружный смех они вывели на площадку джентльменов. Анна держала за руку Франциска. Генрих не устоял перед искушением – стянул с нее маску и показал французу, с кем тот танцует. Франциск превосходно справился с ситуацией. По окончании танца он подвел Анну к сиденью у окна и целый час беседовал с ней.



Через четыре дня Гарри собрал капитул ордена Подвязки, на котором присутствовал и Франциск, одетый в свою орденскую мантию. Оба короля торжественно поклялись идти крестовым походом на турок, хотя Гарри не представлял, когда у него найдется время для этого. Затем они смотрели борцовские поединки между французами и англичанами, после чего Франциск пригласил Ричмонда посетить его двор и завершить там свое образование. Договорились, что во Францию отправятся сын короля, а также его друг и ближайший компаньон, сын Норфолка, граф Суррей.

После окончания визита Гарри проводил Франциска на французскую землю, и там монархи сердечно попрощались друг с другом. На этот раз, в отличие от встречи на Поле золотой парчи, между ними установилось прочное согласие, и Гарри не сомневался, что Франциск окажет ему дружескую поддержку.

Когда Гарри вернулся в Кале, на побережье Канала обрушились сильные штормы, и они с Анной были вынуждены провести почти две недели в Казначейском дворце. Наконец непогода улеглась, но над морем повис густой туман. Тем не менее Гарри настоял на отплытии в Англию, и в полночь 12 ноября они взошли на корабль. После неспешного путешествия через Кент во дворец Элтем Гарри и Анна совершили торжественный въезд в Лондон. Король отправился в собор Святого Павла, где возблагодарил Господа за успех визита во Францию и благополучное прибытие домой.

1533 год

Выйдя из зала Совета, Гарри увидел ожидавшую его Анну и удивился. Судя по всему, она была чем-то взволнована.

– Мне нужно поговорить с вашей милостью, – сказала она, не обращая внимания на лордов, стоявших за спиной короля и строго взиравших на нее.

– Конечно, дорогая, – сразу согласился Гарри. – Джентльмены, мы встретимся с вами завтра в то же время.

Он отвел ее в пустую часовню и закрыл дверь.

– У меня будет ребенок! – выпалила Анна.

Благая весть! Знак свыше! Гарри едва мог поверить в это.

– Хвала Господу! – воскликнул он, осенил себя крестом и поклонился стоявшему на алтаре распятию, потом прижал к своей груди и крепко поцеловал Анну. Ему хотелось поднять ее и закружить, но он боялся причинить вред бесценному зачатку жизни, расцветавшему в ней. – Это самая лучшая новость, какую вы могли мне сообщить. – Он посмотрел на нее, свою будущую королеву, мать своего сына. Да, он не ошибся, последовав по этому трудному пути. Господь и правда улыбался ему! – Понимаете ли вы, что это означает, Анна? Это оправдание всего, что я сделал! Наш брак станет воистину благословенным. О моя дорогая, я так горжусь вами! – Он наклонился и снова поцеловал ее. – Вам нужно быть осторожной. Вы носите драгоценную ношу. Благодарю вас, Анна, благодарю! Вы не представляете, как важна для меня эта новость. – Гарри положил руку на ее живот. – Сын – наследник для Англии и ее спаситель, не меньше. Теперь мы избавлены от угрозы гражданской войны.

– Я счастливейшая из женщин! – воскликнула Анна. – В память об этом прекрасном моменте я выберу своим девизом слова: «Самая счастливая».

– Нам нужно пожениться как можно скорее, – торопливо произнес Гарри. – Я сейчас же пойду и поговорю с Кранмером. Мы пока не будем разглашать эту восхитительную новость. Но нужно обо всем позаботиться. Наш сын должен родиться в браке.



Еще не рассвело и дворец тонул в тишине, когда Гарри занял свое место в Королевской часовне Йорк-Плейса. Был День обращения святого Павла, двадцать пятое января. Короля ожидал священник, которому покровительствовал Кромвель, – доктор Ли, он стоял посреди часовни в полном облачении, за ним виднелись свидетели, с которых заранее взяли клятву хранить тайну: сэр Генри Норрис, Томас Хинидж и Уильям Бреретон, все они служили в личных покоях короля.

Гарри надел костюм из золотой парчи – для этого долгожданного дня годилось только самое лучшее.

И вот появилась Анна в сопровождении двух дам, они сняли с нее плащ, и под ним обнаружилось великолепное платье из белого атласа. Волосы у невесты были распущены в знак символической девственности королевы; она сделала грациозный реверанс перед Гарри, тот взял ее руку и поцеловал.

– Вы выглядите прекрасно, – сказал король.

Именно такой он всегда ее представлял себе в этот момент. Они оба преклонили колени перед алтарем, и доктор Ли принялся нараспев произносить слова, которыми сопровождается таинство брака:

– Я, Генрих, беру тебя, Анну…

– Я, Анна, беру тебя, Генриха…

Давая обеты, они неотрывно смотрели друг на друга.

– Кого соединил Господь, да не разделит никакой человек! – торжественно провозгласил доктор Ли и объявил их мужем и женой.

Часть третья

Осень

Пусть говорят, отселе мы Молиться Господу должны и Деве. Все это мы вконец исправим. Так говорит король, Восьмой Гарри! Король Генрих VIII
Глава 24

1533 год

Поначалу они хранили в секрете свой брак, но Гарри не мог удержаться и бросал намеки, и вскоре двор забурлил от всевозможных домыслов и сплетен.

Кейт с уменьшенным двором была отправлена в замок Амптхилл. Таким образом Гарри предупреждал строптивую королеву о том, что ее ждет в будущем, если она и дальше будет противиться его воле. Ему неприятно было думать о ее вероятной реакции на известие о его женитьбе на Анне до решения папы, как и о возможных ответных действиях императора. Важно, чтобы Кейт не протестовала. Гарри фактически хотел заткнуть ей рот, и сейчас было самое время заняться этим.

В конце марта Кранмера возвели в сан архиепископа Кентерберийского. Он принес обычную клятву на верность папе, но добавил, что не будет связан никакой властью, которая войдет в противоречие с Законом Божьим или английским правом. Гарри понимал, сколь многим жертвовал Кранмер, соглашаясь занять этот важный пост: тихий церковник с гораздо большей охотой выбрал бы жизнь, посвященную ученым занятиям, ему совсем не хотелось попасть в гущу мирских событий. Он не любил помпезность и церемониал, а был простым, великодушным человеком, высоко чтил истину, страстно стремился к реформам и был непоколебимо предан своему королю; злобные происки врагов, находившихся по другую сторону религиозного раскола, глубоко уязвляли его. Вероятно, Кранмер понимал, что есть много людей, которые с удовольствием расправились бы с ним.

Гарри сообщил ему о своем браке с Анной, и Кранмер заявил, что готов придать ему законные основания, какое бы решение ни принял папа. Для этого парламент спешно издал Акт об ограничении апелляций. Гарри лично приложил руку к сочинению преамбулы, где королевство Англия величественно объявлялось империей под руководством верховного главы Церкви и короля, который не подчиняется никому, кроме Бога.

– Ваша милость, вы понимаете, что это прямой вызов главенству папы над Церковью Англии? – предостерег его Кромвель.

– Да, – ответил Гарри. – Но благодаря этому новому закону апелляции по духовным делам отныне будут заслушиваться в Англии, а не в Риме и я буду пользоваться всей полнотой власти здесь. Моя Церковь станет независимой, и я сам возглавлю ее. – Когда он говорил это, его трясло от возбуждения. – Принятый акт фактически запрещает разбор моего дела папой и не позволяет леди Екатерине обращаться в Рим с возражениями против любого решения, которое примет церковный суд Англии.

Гарри сидел за столом и размышлял о невероятной важности только что предпринятого им шага. Ни один английский монарх до сих пор не получал такой власти. Он вознесся над всеми смертными не только как король, но и как духовный лидер своего народа, сильный в добродетели и правде. Это было искуплением всех пережитых за последние годы страданий, и король упивался сознанием того, что Бог и парламент теперь на его стороне.

Встав из-за стола, Гарри подошел к окну. Внизу, в его личном саду, сидела на апрельском солнышке Анна, увлеченная беседой со своим братом Джорджем. Гарри понадеялся, что она оценит сделанное им ради нее. Ей была не по душе секретность, но теперь все встанет на свои места.



В канун Пасхи Анна впервые появилась на публике в качестве королевы. Сверкая бриллиантами, она пришла на мессу в Королевскую часовню, ее сопровождали шестьдесят дам. Перед ней шествовали трубачи. Гарри с высокой королевской скамьи пристально вглядывался в своих изумленных дворян: ему было важно понять, оказывают ли они Анне должное почтение. После окончания службы король встал у дверей и побуждал каждого из присутствующих подойти и поклониться новой королеве. Некоторые как будто ужаснулись внезапному возвышению Анны, другие выглядели так, словно не знают, смеяться им или плакать.

Гарри распорядился, чтобы в Пасхальное воскресенье в церквах по всей стране за Анну публично молились как за королеву.

– Некоторые из ваших подданных, похоже, слегка удивлены, – заметил в то утро Фрэнсис Брайан за игрой в карты в личных покоях короля. – Многие еще живут под впечатлением, что ваша милость по-прежнему женаты на леди Екатерине.

– Хм… – хмыкнул Гарри, не имевший настроения отпускать шутки по этому поводу.

Он внимательно следил за любыми признаками несогласия или оппозиции, однако мало кто осмеливался высказываться в пользу Кейт. Даже Фишер и Мор хранили молчание, что было странно. Гарри не отказался бы узнать, что они говорят в личных беседах. Только бывший духовник Кейт, брат Джон Форест, рискнул открыто оспорить право Анны быть королевой и сразу оказался в Тауэре. А когда сэр Джон Гейдж, неопытный в мирских делах вице-камергер королевского двора, отважился высказать схожие сомнения, Гарри уволил его. Но это были одиночные голоса среди дружного молчания большинства.



Анна наслаждалась своим новым статусом королевы. Ее эмблема в виде белого сокола с короной и скипетром сменила гранат Кейт во всех доступных местах всех королевских дворцов. Она носила украшения со своими инициалами, дабы возвысить свою семью, которая теперь пользовалась небывалым влиянием, щедро занималась благотворительностью, как и подобало королеве, поддерживала ученых мужей, в том числе побочного сына Уолси, что глубоко трогало Гарри.

В зале для приемов члены нового двора Анны – двести человек – давали присягу на верность. Гарри следил за ними, прищурив глаза, однако, казалось, все они вполне осознавали, что назначение к ней на службу – это большая честь; по правде говоря, развернулась отчаянная борьба за места при новой королеве. Гарри отметил, что все выбранные Анной священники были реформистами, и аплодировал ей за то, что она просила их побуждать ее слуг к принятию Евангелия Христа. Гарри не возражал против того, что она в нарушение правил хранит в своих покоях Библию на английском в переводе Тиндейла и дает ее читать всем желающим. Анна не скрывала этого и с удовольствием обсуждала с ним за обедом содержание книги. Не было сомнений в страстном рвении новой королевы к вере: на людях ее редко можно было видеть без молитвенника в руках.

– Не одной Екатерине принадлежит монополия на набожность, – сказала Анна. – Я тоже буду подавать пример благочестия.

Гарри почувствовал ее решимость превзойти свою предшественницу и опровергнуть мнение тех, кто считал, будто у нее дурной нрав. Он одобрял установленные Анной порядки. Ее служителям полагалось вести себя достойно, быть сдержанными, честными и бережливыми. Под страхом немедленного увольнения или изгнания от двора навечно им запрещалось ссориться, браниться и посещать бордели. От дам требовалось безупречное поведение.

Дружба Анны с Кромвелем, который иногда присоединялся к ним за столом, радовала Гарри. Они были естественными союзниками, держались общих взглядов на религию и политику. Гарри знал, что Кромвель помогает Анне поддерживать реформаторов, которые нарушали закон и искали у нее защиты.

День святого Георгия торжественно отмечали в Гринвиче, и Анна была рядом с Гарри. Двор полнился людьми, которым не терпелось увидеть новую королеву. Вскоре после этого король присутствовал в Саффолк-Плейсе на свадьбе своей племянницы, дочери Саффолков Фрэнсис, и юного Генри Грея, маркиза Дорсета, но туда Анна не поехала. Хозяевами торжества были герцог и герцогиня Саффолк, и ей не хотелось сносить враждебность герцогини.

Увидев свою сестру, Гарри ужаснулся: Мария, славившаяся красотой, в тридцать семь лет выглядела старухой. Она держалась очень натянуто, и Гарри подумал, что ей нездоровится. С ним она общалась вежливо, но в ее отношении не хватало теплоты. В любой другой ситуации, предположил он, у Марии нашлась бы для него какая-нибудь колкость, расставаться с ней так холодно ему было грустно. Встревоженный Саффолк сообщил ему, что Мария уехала домой, в Уэсторп, чувствуя себя очень плохо. Гарри не удивился, но тешил себя надеждой, что это лишь предлог для отсутствия при дворе.



В том месяце архиепископ Кранмер собрал в монастыре Данстейбл церковный суд. Там он объявил союз Гарри с Кейт недействительным и не имеющим силы, а через пять дней признал законным новый брак короля.

Глаза Гарри наполнились слезами, когда ему сообщили эту новость. Неужели наконец, после стольких лет ожидания и бесконечных отсрочек, его главнейшее желание исполнилось?

– Теперь вы действительно моя жена! – сказал он Анне, крепко целуя ее, но не прижимая к себе из опасения повредить ребенку, а под ее поясом уже стал заметен округлившийся живот.

– Мне едва верится в это, – выдохнула Анна.

– Наше счастье увенчает сын! – радостно добавил Гарри, поглаживая ее живот и ощущая, как внутри брыкается маленький сорванец. – Ха! У вас там славный воин, дорогая! – Он усадил ее рядом с собой на диванчик в нише окна. – Теперь можно устроить вашу коронацию! Я распорядился, чтобы она была такой великолепной, каких доселе не видывали. Все обставят так, как если бы вы были королевой в собственном праве.

Этот триумф принадлежал Анне, и только ей одной. Гарри не принимал участия в торжествах и потому не видел, как ее везли по Темзе в Тауэр, а зрелище было великолепное. Вместо этого король встречал свою новую королеву на берегу, где она, разряженная в золотую парчу и сияющая от счастья, сошла с барки. Гарри поцеловал ее на глазах у всех лордов и епископов, лорд-мэра, шерифов и олдерменов, потом без стеснения огладил руками ее круглый живот. Затем он проводил свою новую супругу в приготовленные для нее роскошные апартаменты, где она могла отдохнуть до начала вечернего пира.

Через два дня он наблюдал, как Анна с процессией покидает Тауэр. Ей предстояло совершить церемониальный въезд в Лондон и проделать путь до Вестминстера в носилках, задрапированных золотой парчой. По дороге устроят живые картины, и для горожан из фонтанов будет литься даровое вино. Гарри надеялся, что на улицах будут толпы людей, желающих увидеть и приветствовать Анну.



В тот вечер Анна присоединилась к нему в Йорк-Плейсе.

– Надеюсь, вас приняли тепло, дорогая, – сказал Гарри, заключая ее в объятия.

Казалось, она вот-вот расплачется.

– Это больше походило на похороны, чем на торжество. Собрались толпы народу, но почти никто не снимал шапок и не восклицал: «Боже, спаси королеву!» Мой шут крикнул им: «Похоже, у вас всех головы запаршивели, раз вы боитесь обнажить их!» А потом, видя наши с вами инициалы, некоторые осмелились загоготать: «ГА! ГА!» О Гарри, это было ужасно!

Гнев охватил короля. Как смели они так обращаться с ней! Она их королева и заслуживает уважения. Бог свидетель, он заставит уважать ее!

– Не думайте об этом, Анна. Мне дела нет до этих дураков. Мы превратим вашу коронацию в триумф. А теперь давайте поедим. Вы, наверное, проголодались.

– Мне хочется только спать, – ответила Анна. – Я так устала. Надеюсь, завтра все пройдет лучше.

– Так и будет, – заверил ее Гарри; он и сам хотел бы испытывать больше оптимизма.



В воскресенье, 1 июня, Гарри пришел в восторг, увидев Анну, одетую для коронации в киртл из темно-красного бархата и традиционный сюрко из пурпурного бархата с оторочкой горностаем, ее волосы были покрыты сеточкой из жемчуга, а поверх нее красовалась роскошная корона. Он смотрел, как Анна покидала Вестминстер-холл, шествуя под балдахином из золотой парчи, шлейф ее платья несла вдовствующая герцогиня Норфолк, как, сопровождаемая процессией из тринадцати аббатов в митрах, монахов Вестминстера, Королевской часовни в полном составе, епископов, духовенства и разряженных лордов, она проследовала в расположенное напротив аббатство. Гарри тщетно искал среди участников торжественного шествия сэра Томаса Мора и Эксетеров; ему хотелось, чтобы они были там, особенно Мор, поскольку присутствие этих уважаемых людей будет расценено как знак одобрения и подтверждения права Анны на статус королевы, однако их умышленное отсутствие заметили все. Гарри едва не заплакал от досады и разочарования.

Но времени для переживаний не оставалось, так как ему нужно было пройти по личному проходу в аббатство, чтобы незаметно наблюдать за церемонией из молельни, закрытой ажурными решетками. Когда на голову Анны возложили корону, он почувствовал себя оправданным, уверенный, что ребенок, которого она носит, окажется сыном и наследником. Это станет наградой для него за то, что он по верному пути добродетели дошел до этого момента.

Церемония в аббатстве завершилась, и Анна, с короной на голове, вернулась в Вестминстер-холл. Гарри уже находился там – сидел еще в одной скрытой за ажурной решеткой молельне на арочной галерее часовни Святого Стефана, откуда ему было удобно следить за коронационным банкетом. Восемьсот гостей расселись по местам, Анна заняла его трон, стоявший на помосте за мраморным столом; ей прислуживали аристократы, рядом находились две готовые исполнить любую просьбу графини. Гарри видел, что Анна взмахом руки отвергает одно блюдо за другим, а дамы держат перед ее лицом дорогую салфетку, – видимо, королеву тошнило. Можно поклясться святым Георгием, не стоило соглашаться на такие продолжительные торжества, когда она на шестом месяце беременности! Но Гарри хотел почтить Анну, как ни одну женщину прежде, дабы показать своим подданным, насколько она достойна такого уважения. А теперь переживал за нее и не мог дождаться, когда все это закончится.

Наконец бесконечно долгая перемена блюд завершилась, и лорд-мэр поднес Анне золотой кубок с гипокрасом. Она сделала глоток, взяла с тарелки что-то из пряностей, затем поблагодарила собравшихся и покинула зал. К Гарри в Йорк-Плейс Анна вернулась совершенно без сил.

– Ложитесь в постель, – распорядился король. – С этого дня, дорогая, вы должны много отдыхать и не утруждать себя.

Она улыбнулась ему:

– По крайней мере, сегодня надо мной не насмехались.



Придворные усердствовали в выражении почтения Анне, но Гарри подозревал, что делали они это не из охоты, а по обязанности, чтобы потрафить его желаниям. Что ж, пока и этого довольно. Как только Анна родит ему сына, все изменится.

Гарри приказал устроить в честь коронации турнир на новом ристалище в Йорк-Плейсе, но у него случился очередной приступ головной боли, и возглавлять защитников он отправил Николаса Кэрью. Однако чуть позже король чувствовал себя уже достаточно хорошо, чтобы руководить банкетом, и еще лучше – к тому моменту, когда пора было выезжать на охоту.

Это было лето пиров и шумного веселья. Из Рима новостей не поступало, и Гарри стал надеяться, что папа узрел мудрость в решении Кранмера и решил не противиться ему. Он успокоился и проводил досуг в покоях Анны, где исполняли музыку, играли в азартные игры, танцевали, и все были настроены развлекаться. Анна уже ходила с большим животом и чувствовала себя прекрасно. Глядя, как она оживленно беседует с Норрисом, Фрэнсисом Уэстоном и другими кавалерами, Гарри не сомневался, что их ребенок родится крепким и здоровым. Он не мог дождаться его появления на свет.

Однажды после полудня Гарри безмятежно сидел рядом с Анной и слушал итальянский скрипичный ансамбль, как вдруг над его плечом навис Саффолк.

– Гарри, – тихо проговорил он, – я только что получил известие из Уэсторпа. Мария очень больна, и я прошу у вас разрешения поехать к ней.

Веселое настроение Гарри мигом улетучилось.

– Она в опасности?

– Боюсь, что да. Мой камергер предупредил, чтобы я не мешкал.

– Тогда поезжайте немедля. И передайте ей от меня: мне жаль, что между нами возникла холодность. Скажите, что я очень люблю ее и никогда не желал обидеть. И еще что мое единственное желание – быть снова в любви и согласии с ней.

– Я передам, – пообещал Саффолк и исчез.



Гарри смотрел на письмо Саффолка. Мария умерла.

На глаза короля навернулись слезы. Сестра приняла его послание тепло и, лежа на смертном одре, слала ему свое благословение. Слова расплывались у него перед глазами, он грузно опустился в кресло и дал волю своему горю: вспомнил, как они с Марией играли в детстве, ей всегда удавалось вертеть им, чтобы выходило так, как ей хотелось; вспомнил ее блистательную красоту и как он обожал свою младшую сестру. И вот она покинула его навсегда.

Когда Гарри сообщил печальную новость Анне, то был неприятно поражен тем, как слабо та выразила ему сочувствие.

– Я не стану лицемерить и оплакивать ее кончину, так как она не любила меня, – сказала Анна. – И противилась вам много лет.

– Анна, она была моей сестрой. Я любил ее.

– Мне жаль вас. Но не ждите, что я буду скорбеть о ее уходе. – С этими словами Анна оставила его и вернулась к своим развлечениям, которые продолжались как ни в чем не бывало; кончина Марии почти никак не сказалась на привычной жизни двора.



Наступил июль, а из Рима вестей так и не было. Гарри препоясал чресла, чтобы вступить в бой с Кейт. Он отправил ее бывшего камергера лорда Маунтжоя в Амптхилл с официальным известием о своем браке и приказом отрешиться от титула королевы.

Ожидая возвращения Маунтжоя, Гарри не находил себе места. Кромвель забрал его во дворец Брайдуэлл и показал ему написанный Гольбейном прекрасный двойной портрет французских посланников. Король был поражен, но не мог сконцентрироваться и слушал вполуха объяснения Кромвеля, который растолковывал ему значение изображенных на картине предметов.

– Если вы встанете сбоку, сир, то появится череп – memento mori, напоминание о скоротечности жизни. Это анаморфоз – искаженная перспектива, очень затейливый прием. Всю картину можно увидеть только с одной выгодной точки.

– Не много я видел таких прекрасных работ, – заметил Гарри, размышляя о том, сколько времени потребуется Маунтжою на дорогу в Амптхилл и обратно. – Этот Гольбейн – талантливый парень.

– Гений, сир. Я заказал ему свой портрет, и теперь, похоже, на Гольбейна спрос. Все придворные хотят, чтобы он написал их. Может быть, ваша милость пожелает, чтобы он выполнил какой-нибудь заказ и для вас?

– Я подумаю об этом, – сказал Гарри.

– Сдается мне, – продолжил Кромвель, – что мастер Гольбейн может быть полезен и в другом смысле. Ему, как художнику, легко получить доступ в дома людей, которые вызывают подозрение. Сир, мне нужна информация о тех, кто, боюсь, не слишком жалует королеву Анну.

Гарри заставил себя прислушаться.

– И вы полагаете, у Гольбейна хватит ума и такта, чтобы добывать информацию?

– Несомненно! Он хочет, чтобы покровительство ее милости продолжалось. Когда его попросили создать проект триумфальной арки для коронации, он был вне себя от радости и готов услужить ей чем только может.

– Так пусть действует, – решил Гарри. – А теперь, Пройдоха, мне нужно не упустить прилив и вернуться в Хэмптон-Корт.

Если повезет, Маунтжой уже будет ждать его там.

Так и было, но по поведению камергера Гарри сразу понял, что привезенные им новости нехороши.

– Рассказывайте! – приказал король, садясь за свой обтянутый черной кожей письменный стол.

Маунтжой выглядел расстроенным. Он пользовался большим расположением и Кейт, и Гарри в те времена, когда все они разделяли общий интерес к гуманизму и новому учению.

– Я передал леди Екатерине послание вашей милости, в ответ она заявила, что является вашей верной женой и ни за что не согласится отречься от титула королевы, даже после предостережения лордов, которые пригрозили ей, что ее могут обвинить в измене. Она же выразилась в том духе, что королева Анна настраивает вас против нее, принуждая к тому, чтобы вы, вопреки вашим склонностям, бросили свою законную супругу. Мне жаль, что я доставил вам такое неприятное известие.

Гарри стукнул кулаком по столу:

– Я не потерплю ее дерзости! Она будет слушаться моих повелений или поплатится за непослушание!

Вне себя от ярости, он отпустил Маунтжоя и начал расхаживать по комнате, понимая, что под его гневом таится страх: вдруг Кейт побудит императора пойти на него войной? Гарри так разволновался, что вызвал к себе Кромвеля и рассказал ему о произошедшем.

– Проблема, как мне представляется, состоит в том, – начал тот, – что если леди Екатерина не жена вам, то она и не ваша подданная, а значит, не обязана вам подчиняться.

– Она живет в моем королевстве и обязана исполнять мои законы! – громогласно заявил Гарри. – Пусть осознает, как ошибочен выбранный ею путь. Я не стану терпеть ее непослушание.

Он решил переселить Кейт в дом похуже – Амптхилл слишком хорош для нее – и остановил свой выбор на замке Бакден в Хантингдоншире, то есть отправил подальше от двора, и еще сильнее сократил численность ее двора. Нельзя допускать, чтобы Кейт портила ему жизнь, когда Анна скоро родит. Ничто не должно омрачить появление на свет его сына.



Ждать оставалось недолго. В июле Гарри, как обычно, отправился в поездку по стране, но не удалялся от Лондона, так как хотел быть рядом, когда родится наследник. Все шло хорошо.

Потом пришли новости из Рима. Мрачные. Даже у Кромвеля дрожала рука, когда он подавал Гарри письмо.

Папа, узнав о новой женитьбе короля, пригрозил отлучить его от церкви, если к сентябрю тот не откажется от Анны.

Прежде всего Гарри подумал, что Анна не должна узнать об этом. Он не смел огорчать ее в такое время. Подавив ярость и душевный трепет, король сказал ей, что едет на охоту, а сам поспешил в Йорк-Плейс на встречу с советниками.

– Меня не запугать, – сказал им Гарри. – Я не поддамся на эту угрозу.

Советники встревожились, и как-то сама собой завязалась долгая дискуссия о том, что можно противопоставить решению папы.

– Мое мнение таково, – сказал наконец Кромвель, – вашей милости нужно использовать поездку по стране, чтобы завоевать сердца тех, кто мог отвернуться от вас из-за недавних событий. Окажите им честь своим посещением. Заручитесь их поддержкой.

Совет был разумный, и Гарри им воспользовался. Он заехал к своему кузену Эксетеру в его поместье Хорсли в Суррее, где во время пышного банкета бросал прозрачные намеки на свою готовность осыпать милостями тех, кто встанет на сторону его новой королевы. Эксетер вежливо слушал, кивал и заявил, что всегда будет верным подданным Гарри. Затем король навестил сэра Джона Рассела в его поместье Чениз в Бекингемшире, где хозяин сходным образом выразил ему свою поддержку. Гарри уехал оттуда под сильным впечатлением, что завоевал сердца двоих колеблющихся лордов.

В конце августа король воссоединился с Анной в Виндзорском замке, и они поехали в Гринвич, где королева должна была затвориться в уединении перед родами. У нее уже был очень высокий живот, и ребенок вел себя активно. Анна капризничала, ждала, чтобы все поскорее закончилось, и беспокоилась, вдруг что-нибудь пойдет не так, болезненно сознавая, насколько важно ей родить здорового сына.

Гарри относился к этому с пониманием и терпеливо сносил ее жалобы. Глупо было перечить беременной женщине. Хотя втайне он хотел, чтобы она унялась и была благодарна ему за то, что он для нее сделал. Ей обеспечен самый лучший уход, и их ребенок родится в роскоши. Гарри приказал, чтобы в опочивальне Анны установили великолепную кровать, которая была частью выкупа за герцога де Лонгвиля, для чего ее достали из королевской сокровищницы.

Раньше он и представить себе не мог, что будет смотреть на другую женщину, однако долгие месяцы целомудрия начали сказываться. Воздержание в таком возрасте не шло на пользу. Он чувствовал, как его мужская сила истощается, а этого нельзя было допускать, ведь ему хотелось иметь много сыновей, дабы обеспечить безопасность престолонаследия.

Бóльшую часть ночей Гарри лежал без сна. Он перестал проводить ночи с Анной даже просто для того, чтобы быть рядом с ней. Она спала беспокойно, страдая от летней жары. Ему не хотелось доставлять ей еще больше неудобств, поэтому он не приходил к ней и вспоминал о том, как изменил Кейт, когда та была беременна. Разумеется, то был не единственный раз, но тогда он уже не любил Кейт так страстно, как Анну.

Когда ему удавалось заснуть, его мучили сладострастные видения. Наконец его терпение вышло. Он отыскал жену Кэрью Элизабет, с которой имел связь много лет назад. Она все еще была хороша собой и не противилась. Гарри танцевал с ней на глазах у всего двора, а потом завалил в постель. О них тут же поползли сплетни, и Элизабет сказала ему, что Шапюи и еще некоторые побуждают ее развивать отношения с королем, чтобы досадить Анне. Гарри пришел в ярость. Ничто не должно огорчать Анну в этот критический момент!

Но Анна каким-то образом узнала.

– Правда ли то, что говорят мои дамы о вас и леди Кэрью? – спросила она однажды, когда он пришел в ее покои и принес ей свежих яблок.

Хорошего настроения как не бывало.

– Я танцевал с ней, и все. За кого вы меня принимаете?

– Вас видели, вы целовали ее! – вскричала Анна, разъяренная, как львица. – Ходят слухи, которые обвиняют вас и в большем. Вы отрицаете это?

– Отрицаю! – вскипел Гарри.

– Тогда вы лжете! – заявила Анна. – Мне известно из верного источника, что вы спали с ней.

– Вы верите сплетням, а не моему слову? Клянусь Богом, Анна, вы испытываете мое терпение!

– У меня есть на то основательная причина. Признайте это! – взвизгнула она, выходя из себя от ярости. – Вы гордитесь своей честью, но какова цена этой чести, когда вашу королевскую волю вершит пенис?

Гарри не мог позволить ей говорить с ним так.

– Не забывайтесь! Когда я думаю о том, что сделал для вас, как боролся со всем миром, чтобы получить вас, и оказал вам честь женитьбой! Как я осыпал вас подарками… Взгляните на эту великолепную кровать, которую я дал вам! Честное слово, Анна, вы не получили бы ее теперь, после тех слов, что сказали! Вы моя жена и должны закрыть глаза и терпеть, как делали более достойные, чем вы, персоны.

У Анны был такой вид, будто он дал ей пощечину.

– Значит, вы признаетесь!

– Мадам, – ледяным тоном произнес Гарри, – вам следует помнить, что в моей власти в один момент унизить вас вновь более, чем я вас возвысил.

Он гордо вышел, сознавая, что не стоило так говорить с ней в ее состоянии. Но она не должна была так распекать его!

Три дня Гарри не приходил к Анне. Когда она столкнулась с ним у мишеней для стрельбы из лука, он приветствовал ее холодно. Анна дождалась, когда он закончит стрельбу, и пошла с ним обратно ко дворцу. Гарри не хотел, чтобы она была с ним, но не стал рисковать из опасения, как бы она не закатила сцену у всех на глазах.

– Год назад вы были моим любящим слугой, – тихо произнесла Анна. – Тот человек ни за что не стал бы разговаривать со мной так, как вы недавно.

– Мы теперь женаты, – сказал Гарри. – Муж – не слуга. Как моя жена, вы обязаны слушаться меня и не должны меня критиковать. Я этого не потерплю!

Холодность между ними сохранялась до того дня, когда Анна должна была уединиться в своих покоях. Гарри больше не мог выносить этого разлада. Ему нестерпимо было думать, что ей предстоит пройти через родовые муки, когда они в ссоре. Перед началом церемонии он склонился к ней и поцеловал ее:

– Я приду навестить вас и буду постоянно молиться, чтобы Господь ниспослал вам счастливый час.