Денни поспешно освободил для королевы одно из двух стоявших у камина кресел, и Кейт заняла его. Она оделась продуманно, чтобы подчеркнуть свою красоту, и глаза Гарри задержались на низком вырезе ее платья и ложбинке между грудей. Он был не настолько стар и слабосилен, чтобы не оценить женского очарования.

Но это подождет.

– Итак, мадам, вы пришли снова обсудить вопросы религии? – строго спросил король. – Вы намерены разрешить мои сомнения? Я слышал от вас слова, которые можно истолковать двояко.

– Сир, я не думала, что вы воспримете мои невежественные высказывания таким образом! – воскликнула Кейт. – Вашему величеству известно, как и мне самой, каким великим несовершенством и слабостью наделил Господь нас, женщин, и что нам положено подчиняться мужчинам, которые по праву должны направлять нас своим разумом, ведь Господь, создав мужчину по своему образу и подобию, более совершенным, отдал ему женщину, чтобы он руководил ею, распоряжался ею и наставлял ее. Женскую слабость и природное несовершенство нужно терпеть, и женщине следует помогать таким образом, чтобы благодаря мужской мудрости восполнялись ее недостатки.

Гарри кивнул, пораженный столь уместно и умно выраженным смирением своей супруги.

Кейт улыбнулась ему:

– Раз Господь создал такую разницу в естестве мужчин и женщин и ваше величество наделены столь превосходными дарами и украшениями мудрости, а я всего лишь неразумная женщина, безмерно уступающая вам во всех отношениях, неужели вашему величеству интересно мое скромное мнение по вопросам религии? Я всегда буду подчиняться вашим мудрым установлениям и почитать вас как своего наставника, верховного главу и повелителя здесь, на земле, вслед за Богом.

Гарри нахмурился: она не заморочит ему голову лестью.

– Клянусь святой Марией, вы хорошо понимаете, что спорили со мной! Вы стали доктором теологии, Кейт, и поучали меня, вместо того чтобы слушать и принимать мои наставления.

Кейт кинулась возражать:

– Вы неправильно поняли меня, сир, я всегда считала весьма некрасивым и нелепым, если жена берется поучать своего мужа. Ее роль – слушаться своего супруга и учиться у него. И если я осмелилась спорить с вашим величеством, то сделала это не столько ради выражения своего мнения, сколько желая увлечь вас дискуссией, чтобы вы позабыли о своей боли и вам стало немного легче. И еще я рассчитывала, выслушав ученое мнение вашего величества, получить от этого пользу для себя.

Вдруг все встало на свои места, мир обрел прежние очертания, и Гарри понял, что его опасения не имели под собой никаких оснований. Чертов Гардинер! Как он смел бросать тень на Кейт!

– Это действительно так, дорогая? – отозвался Гарри. – И ваши возражения не имели под собой ничего дурного? Тогда мы с вами снова лучшие друзья! Идите сюда.

Кейт подошла, король обнял и поцеловал ее, не заботясь о том, что на них, улыбаясь, смотрят его джентльмены.

– Услышать из ваших уст эти слова мне было приятнее, чем получить сто тысяч фунтов. Никогда больше я не подумаю о вас плохо ни в каком отношении. – Король поцеловал руку Кейт.



На следующий день, а он выдался ясный, Гарри пригласил Кейт посидеть с ним в его личном саду. Они устроились в маленьком банкетном доме и болтали за бутылью вина. Кейт рассказала ему, как у нее продвигается дело со вторым сборником молитв, и поинтересовалась его мнением насчет сделанного ею выбора текстов.

Вдруг послышался топот марширующих ног. Король и королева вскинули взгляды. Кейт испуганно ахнула, а Гарри, охваченный яростью, встал.

Железные ворота, находившиеся у них перед глазами, вдруг распахнулись, и в сад, потрясая в руке каким-то документом, вошел лорд-канцлер Ризли во главе большого отряда королевской стражи. Забыв о боли в ноге, разгневанный Гарри сделал несколько шагов ему навстречу:

– Что вы делаете, милорд канцлер?

Ризли пал на колени, явно испугавшись.

– Я пришел арестовать королеву, сир, – пропищал он в ответ.

Гарри выхватил у него из рук бумагу. Это был ордер на арест Кейт, внизу стоял штамп с подписью короля.

– Негодяй! Гнусный мерзавец! Скотина! Болван! – заорал Гарри. – Вон с глаз моих!

Ризли поспешил убраться, стражники кинулись вслед за ним. Гарри, хромая, вернулся к Кейт. Он продолжал кипеть от злости, хотя и попытался выдавить из себя улыбку.

– Вы, кажется, недовольны милордом канцлером, – дрожащим голосом произнесла королева. – Не могу представить, какой повод он вам дал для справедливого гнева, но, может быть, он действовал по незнанию. Смиренно прошу вас проявить к нему снисхождение.

– Ах, бедняжка, – покачал головой Гарри, – вы не представляете, как мало этот человек заслуживает вашего участия. Поверьте, дорогая, он вел себя по отношению к вам как настоящий мерзавец. Не тревожьтесь о нем.

– Как будет угодно вашей милости, – сказала Кейт, подливая в кубки вина.

Гарри не отказался бы посмотреть на лицо Гардинера, когда Ризли расскажет ему о провале их гнусной затеи.



В мае Шапюи сообщил Гарри о том, что состояние здоровья не позволяет ему исполнять должность и в скором времени он навсегда покинет Англию. Печальная новость. Они сидели в личном саду короля, двое немощных стариков, и ждали наступления заката.

– Я буду скучать по вас, дружище, – сказал Гарри послу. – Мы с вами не всегда смотрели в одну сторону, но мне приятно думать, что это не мешало нам оставаться в границах приличий, и, я полагаю, вы всегда были честны в своих донесениях обо мне. – Он криво улыбнулся Шапюи.

– Я тоже надеюсь на это, – ответил посол, и по его лицу пробежала тень улыбки, из чего Гарри заключил, что тот был безупречно честен.

– Вы всегда хорошо исполняли свои обязанности, и я проникся доверием к вам, – продолжил Гарри. – Я напишу об этом императору и добавлю, что вы незаменимы. Но не думаю, что здоровье ваше улучшится за морем.

– Я благодарю ваше величество, – с трудом проговорил Шапюи. – Могу я просить вашего милостивого позволения попрощаться с королевой и принцессой Марией?

Гарри предпочел не заострять внимания на том, что посол, нарушая правила, использовал титул, который Марии больше не принадлежал.

– Непременно сделайте это. Вы всегда защищали Марию, даже когда она была невыносимо своевольной!

– Некоторые могли бы сказать, что она имела на то веские причины, – возразил Шапюи, и они оказались в привычной ситуации, как в старые добрые времена.

Глаза Гарри затуманились слезами, ведь подобных стычек с послом больше не будет.

– Езжайте с миром, друг мой, – сказал он и протянул Шапюи руку для поцелуя.

– Прощайте, ваше величество. Я и на покое продолжу следить за событиями в Англии. Она стала для меня второй родиной.



Тем летом Кейт была грустна – скорбела о смерти своей юной падчерицы, дочери Латимера. Гарри хотел бы посвящать ей больше времени, но война между Англией и Францией продолжалась. В июле, когда французские корабли начали совершать нападения на южное побережье, король поехал в Портсмут инспектировать свой флот и наблюдать за его действиями.

Узнав, что у острова Уайт скрываются двести французских кораблей, король отдал приказ флагманскому кораблю «Великий Гарри» вывести флот англичан из Солента и дать бой. Вечером накануне отплытия король ужинал на борту с лордом Лайлом, исполнявшим в тот момент должность лорда – верховного адмирала, и сэром Джорджем Кэрью, вице-адмиралом. Некоторые из присутствовавших за столом испытывали беспокойство, так как у англичан было всего восемьдесят кораблей.

– Нас превосходили числом при Азенкуре и еще больше при Флоддене, – напомнил Гарри. – Английские солдаты в тяжелых условиях сражаются лучше.

Однако сомнения не рассеялись.

– Мы разгромим французов и прогоним их прочь, – уверенно заявил Лайл.

– Да, мы покажем им мощь английских морских сил, – ухмыльнулся Кэрью.

– Вижу, мой флот находится в надежных руках, – сказал Гарри. – Пью за вас, джентльмены!



На следующее утро король в окружении многочисленной свиты занял наблюдательный пост на крыше замка Саутси, рядом с ним стояла леди Кэрью, супруга вице-адмирала. Они оба испытывали неловкость, так как леди Кэрью была дочерью сэра Генри Норриса, друга короля, который предал его с Анной Болейн и отправился на плаху за измену. Гарри ощущал легкую враждебность этой дамы, но внешне она вела себя уважительно, и ей явно не терпелось увидеть, как ее супруг отличится в морском сражении.

С парапетной стенки с бойницами зрителям хорошо было видно, как английский флот в строгом порядке проходит мимо замка. Внезапно раздался грохот – «Мэри Роуз» ударила из пушек правого борта по французским галерам, а затем стала совершать маневр, чтобы дать залп с левого борта. Однако во время разворота поднялся сильный ветер, и корабль прямо на глазах перепуганного Гарри накренился, опрокинулся и начал тонуть. Король застыл на месте и в ужасе наблюдал, как «Мэри Роуз» с необыкновенной скоростью уходит ко дну. Он видел барахтающихся в воде людей, слышал их крики, некоторых засосало в водяную воронку вслед за уходящим под воду кораблем. Раздался вопль леди Кэрью – она выкрикнула имя своего мужа, который находился на гибнущем судне.

– О, мои джентльмены! О, мои славные люди! – воскликнул Гарри, дрожа от испытанного потрясения.

Он повернулся к леди Кэрью и, желая ее утешить, прижал несчастную даму к себе, ощущая, как судорожно вздрагивают ее плечи. Другие корабли спешили к месту катастрофы, но они ничего не могли поделать. «Мэри Роуз» скрылась под волнами.

Позже королю доложили, что из пятисот членов команды всего тридцать пять человек удалось спасти, остальные погибли, включая Кэрью. Гарри, ошеломленный, сидел в своих покоях в Саутси. Потеря такого большого корабля и множества храбрых воинов стала для него тяжелым ударом. Даже новость о том, что оставшийся флот заставил французов убраться от английских берегов, не обрадовала его.



Остаток лета Гарри провел в охотничьем туре с Кейт. Советники осмелились предостеречь его, что в такое время ему не следует уезжать далеко, но король их не послушал.

– Я уверен в доблести своих подданных и их любви ко мне, а потому могу спокойно предоставить им защиту своего королевства, – заявил он. – Присылайте мне регулярные отчеты.

В конце августа, находясь в Гилдфорде, Гарри смотрел состязания по стрельбе из лука. К нему подошел Саффолк и присел рядом на каменную скамью. Герцог постарел и поседел, что в очередной раз напомнило королю: их золотая юность давно миновала. Однако глаза Саффолка по-прежнему горели огнем – перспектива возглавить еще одну военную экспедицию во Францию вдохновляла его.

– Гарри, а вы тоже поедете? – спросил он.

Не успел король ответить, как герцог схватился за грудь, а его красное лицо вдруг стало пугающе бледным.

– Что с вами, Чарльз?! – в тревоге воскликнул Гарри, и участники состязания, побросав луки, кинулись к ним. – Приведите врача! – распорядился король; сердце у него стучало.

Но было уже поздно. Саффолк повалился вперед, а когда его подняли, стало понятно, что он ушел от них, вот так запросто.

Гарри отпрянул. Он любил Саффолка, как никого другого, тем не менее смерть сильно страшила его и он не мог находиться рядом с мертвецом. Король встал, перекрестился и, хромая, поплелся к замку, слезы ручьем лились по его щекам.

Вечером он созвал Совет.

– За все время, что милорд Саффолк служил мне, он ни разу не предал друга и не воспользовался бесчестно своим преимуществом над врагом. Никто из вас не может сказать о себе такого, – добавил король, обводя одинаково тяжелым взглядом и реформистов, и консерваторов.

После этого Гарри сел и вздохнул, готовый расплакаться. Он чувствовал себя старым, разбитым и одиноким.

– Никакие почести не будут чрезмерными для герцога. Пусть его похоронят в часовне Святого Георгия в Виндзорском замке рядом со склепом, где упокоюсь я вместе с королевой Джейн. Расходы беру на себя. Позаботьтесь об этом.

– Его вдове и сыновьям придется нелегко, – сказал Гардинер. – Юному Генри Брэндону всего одиннадцать лет. Он еще мал, чтобы наследовать герцогство.

– Леди Саффолк более чем способна на это, – заметил Денни.

– Именно, – согласился Гарри, вспоминая эту решительную особу, которую Кейт любила как сестру, и ее вздорного пса Гардинера. – Пусть она управляет владениями Саффолка, пока мальчик не войдет в возраст.

– А что с Францией, сир? – спросил Паджет. – Теперь, когда Саффолк умер, там остался командовать один только Норфолк.

– И он ничего не понимает! – без обиняков заявил Денни. – Слишком много берет на себя и не выполняет приказов вашей милости.

– Отзовите его! – прорычал Гарри. – Отправьте вместо него Суррея. И больше не донимайте меня ничем сегодня. Я останусь наедине со своим горем.



Норфолк с мятежным видом стоял перед королем.

– Вас отозвали домой, потому что вы оставили Булонь и отвели войска в Кале вопреки моим распоряжениям! – набросился на него с упреками Гарри.

– У нас не было ни оружия, ни провизии, – огрызнулся Норфолк. – Это безумие – думать, что мы могли удержать Булонь.

Король разъярился не на шутку:

– Судить об этом буду я! На будущее, милорд герцог, что бы вы ни делали, научитесь иметь в виду мою честь, которая была некоторым образом задета вашим поведением. А теперь скройтесь с глаз моих!

Гнев Гарри утих, когда Паджет принес ему донесение о доблестных действиях Суррея в Булони. Но это не продлилось долго.

– Он много раз подвергал себя ненужному риску, сир, – взволнованно докладывал Паджет всего несколько дней спустя.

– Напишите ему, сэр Уильям. Передайте от меня, чтобы он не искал опасности, а действовал благоразумно. Добавьте еще, что я ценю его храбрость и верность. Если бы только этот несносный юнец утихомирился!

– Ваши советники начинают беспокоиться из-за его чрезмерных трат и неумелого управления Булонью.

– Скажите ему, что он должен привести все дела в порядок и отчитаться передо мной за свои траты.

Паджет ушел. Гарри со вздохом вернулся к составленной Кейт книге молитв и размышлений, которую только что напечатали. Она была строго евангелической по тону, но король с облегчением отметил, что границы ортодоксии в ней не нарушены. Весьма довольный этим, он улыбнулся сам себе.



В ноябре, словно бы Гарри мало было утрат в этом году, умер сэр Уильям Баттс. Король скорбел о своем враче и друге, на которого полагался не только когда речь шла о лечении, но и как на собеседника – разговор с Баттсом часто наталкивал его на нужные мысли. Место покойного сэра Уильяма занял доктор Венди, однако тому недоставало ученой стати Баттса. Пережитая утрата дала о себе знать той зимой, когда у короля случился очередной приступ болезни, а его врачи как будто растерялись и не знали, что предпринять. Накануне Рождества Гарри почувствовал себя так плохо, что начал опасаться смертельного исхода.

В тот день король приказал, чтобы его доставили в Вестминстер, и обратился к парламенту, чувствуя, что, может быть, это в последний раз. Кейт умоляла его не ездить, но он не послушался. Ему нужно было многое сказать своим подданным, пока хватало сил.

Палата лордов была набита людьми до отказа, потому как весть о приезде короля летела впереди него и члены палаты общин тоже пришли на заседание. Гарри, превозмогая боль, сел на трон.

Спикер поклонился ему:

– Мы тепло приветствуем ваше величество и собрались здесь, желая поблагодарить вас за то, что вы уже тридцать шесть лет сохраняете мир в нашем королевстве и являетесь заботливым и милостивым отцом для нашего народа.

Гарри, слегка пристыженный и расчувствовавшийся, кивнул ему:

– Я благодарю вас, мистер спикер, за напоминание о моем долге государя, а он состоит в том, чтобы я взращивал в себе превосходные качества и добродетели, которые подобает иметь правителю и которых, признаю, мне очень недостает. – Он криво улыбнулся лордам. – Но за те скромные таланты, коими Господь наделил меня, я приношу Ему самую смиренную благодарность, намереваясь приложить все силы своего ума и все свое усердие к тому, чтобы приобрети те замечательные добродетели и свойственные правителю качества, которые, как вы считаете, мне присущи.

Король помолчал, затем обвел взглядом всех, кто находился в зале. В наступившей тишине можно было услышать, как упадет лист.

– А теперь, раз вы проявили такую доброту ко мне, я не могу не любить вас и не выказывать к вам милость, подтверждая тем, что ни один правитель в мире не любит своих подданных больше, чем я, и нигде подданные и простой народ не почитают и не слушаются своего государя больше, чем вы меня, на вашу защиту я потрачу все свои сокровища и подвергну себя любому риску. Но хотя мы пребываем в такой совершенной любви и согласии, это дружеское единство не может продолжаться, если вы, лорды светские, и вы, лорды духовные, и вы, мои добрые подданные, не предпримете усилий для исправления одного недостатка, что я от всего сердца прошу вас сделать. – Гарри подался вперед, превозмогая пульсирующую боль в ноге, и заговорил строго: – Нет между вами милосердия и согласия, но правят средь вас раздоры и вражда. Святой Павел написал в Послании к коринфянам: «Любовь долготерпит, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится»[30]. Но посмотрите, какие меж вас любовь и милосердие, когда один называет другого еретиком, а тот в ответ нарекает его папистом и лицемером? Таковы признаки милосердия? Нет, нет, говорю вам твердо: недостаток доброты будет препятствием для горячей любви между нами, если этот порок не исправить.

Увы, как могут бедные люди жить в согласии, когда проповедники своими речами сеют вражду и противоречия? Люди ищут в вас света, а вы несете им тьму. Исправьте это, призываю вас, и не искажайте Слово Божье, проповедуйте истинно и подавайте пастве хороший пример, или же я, которого Господь назначил своим наместником и верховным правителем здесь, добьюсь искоренения раскола и исправления этих чудовищных нарушений в соответствии со своим долгом.

Последовала еще одна пауза, король ждал, пока его слова проникнут в умы слушателей, после чего, собравшись с духом, заговорил о самом сокровенном:

– Мне очень горько слышать, как Слово Божье, это бесценное сокровище, обсуждается, перекладывается на рифмы и распевается в каждой таверне и на постоялом дворе, как искажается его истинный смысл. Не менее грустно мне оттого, что читающие Слово Божье следуют ему так слабо и без души. Я вижу, что никогда еще милосердие не было столь мало распространено среди вас, а добродетельная жизнь никогда не пользовалась меньшим почетом, да и самого Господа никогда не почитали меньше среди христиан и не служили Ему с меньшим рвением. Поэтому, как я сказал раньше, будьте милосердны друг к другу, как брат к брату! Любите Господа, страшитесь Его и служите Ему, к чему я, как ваш верховный глава и государь, настоятельно вас призываю. И тогда, нет в том сомнения, любовь и согласие между нами никогда не нарушатся.

Король замолчал и в изнеможении откинулся на спинку кресла. По залу парламента прокатился восторженный ропот, который вдруг превратился в бурные, долго не смолкавшие аплодисменты. Гарри встал и поклонился, ничего не видя перед собой из-за навернувшихся на глаза слез. К выходу ему пришлось продираться едва ли не с боем.

– Для нас, не часто имеющих возможность слышать ваше величество, – сказал ему один из молодых членов парламента, – это было огромной радостью и утешением, и я считаю этот день счастливейшим в моей жизни!

Гарри улыбнулся и хлопнул его по плечу.

1546 год

Король поправился, но в феврале у него опять началась лихорадка, и он три недели не покидал своих покоев. Постепенно набираясь сил, Гарри строил планы, как будет помогать университетам, потерявшим доходы из-за проведенных им реформ.

– В Оксфорде, – сказал он Кейт, которая сидела у его постели и вышивала, – я воссоздам основанный Уолси Кардинальский колледж и переименую его в колледж Церкви Христа. Там будут преподавать теологию, греческий и иврит, а местная церковь станет соборной для новой епархии Оксфорд. Первым настоятелем я назначу доктора Кокса, бывшего учителя Эдуарда, а сам буду исполнять роль ревизора, если Господь даст мне сил.

Кейт обрадовалась:

– Я давно надеялась, что вы создадите свой университет. Это станет достойным памятником вам и вашей великой учености.

– Я еще не умер, – отшутился Гарри, а Кейт испугалась, и, видя ее смятение, король усмехнулся. – Я понимаю, что вы имели в виду, Кейт. Мне хотелось бы, чтобы меня вспоминали как покровителя образования, поэтому я создам новый колледж в Кембридже. Он будет называться колледж Святой Троицы. Вы знали, что в тысяча пятьсот сороковом году я выделил средства на содержание в Кембридже пяти профессоров – греческого, иврита, гражданского права, теологии и медицины?

– Конечно, мне это известно. Вы прославились этим повсюду. Я слышала о вашем благодеянии, когда еще жила в Йоркшире!



К середине марта Гарри встал с постели и азартно резался в карты со своими придворными, много проигрывая. Вскоре он уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы прийти на заседание Совета, где его встретили протестами против больших земельных пожалований, которые он сделал своим новым колледжам. Особенно жарко возражали те, кто еще со времен роспуска монастырей рассчитывал заграбастать владения университетов.

– Господа, – укоризненно проговорил король, – уверяю вас, нет в Англии земель, которым найдено лучшее применение, чем те, что отданы нашим университетам, так как благодаря наличию этих учебных заведений управление нашим королевством окажется в умелых руках, когда мы все умрем и сгнием в могилах.

От этих слов по спине у него пробежал холодок. «Но еще не теперь, – взмолился про себя Гарри. – Дай мне еще пожить, Господи!»

Нога по-прежнему немного беспокоила его, но ему было лучше, хотя на лице запечатлелись следы перенесенных страданий.



Кейт писала новую книгу под названием «Плач грешника».

– Остерегитесь, пусть она не будет слишком радикальной, – предупредил ее Гарри. – Гардинер и его сторонники опять взялись искоренять ересь. Сейчас опасный момент для проповеди реформ.

– Я буду благоразумна, – пообещала Кейт.

Однажды весенним днем вскоре после этого разговора Гардинер торопливо вошел в кабинет Гарри:

– Ваша милость, вам следует знать, что я допросил доктора Эдварда Кроума.

– Это проповедник, послушать которого стекаются мои придворные?

– Он самый, сир. У меня есть основания полагать, что он входит в кружок тайных протестантов, которые собираются в Лондоне. Если мы надавим на него, он может выдать имена других участников.

– Тогда допросите его еще раз, – сказал Гарри. – Вырвите ересь с корнем!

Через два дня Гардинер вернулся:

– На допросе Кроум назвал своих сообщников. Некоторые из них – ваши придворные, сир, и среди них есть женщина, известная смутьянка по имени Анна Эскью. Она сама называет себя протестанткой и имеет связи при дворе, знакома даже с некоторыми дамами королевы.

Гарри заметил огонек в глазах Гардинера и понял, куда клонит епископ, – это очередная попытка очернить Кейт. Что ж, он этого не потерпит!

– Могу я взять ее под арест и допросить? – Гардинер нетерпеливо ждал ответа.

Гарри вздохнул:

– Ладно.

Следующие несколько дней король провел в беспокойстве: вдруг эта Эскью бросит тень на Кейт?

Потом перед ним неожиданно предстал сэр Эдмунд Уолсингем, лейтенант Тауэра. Он стоял и едва не заламывал руки, жалуясь на то, что лорд-канцлер и сэр Ричард Рич пытали Анну Эскью.

– Женщина отказывалась говорить, ваша милость, поэтому они приказали мне растянуть ее на дыбе. Когда я увидел, что ее выносливость на пределе, то подошел отвязать ее, однако милорд канцлер был зол, что ничего от нее не выведал, и приказал мне снова растянуть ее. Я отказался, поскольку женщина совсем ослабела и могла умереть. – Сэр Эдмунд сглотнул.

Ослушаться лорд-канцлера – это был серьезный проступок, но пытки в Англии запрещены, если на них не дали разрешения король или Совет, и, разумеется, никто с таким запросом к Гарри не обращался.

– Милорд пригрозил, что доложит о моем ослушании вашей милости. Потом он и сэр Ричард Рич скинули мантии и принялись сами вращать валики. Мистресс Эскью терпела их жестокость, пока почти не оторвали ее руки и ноги от тела, но так и не смогли ничего добиться. Мучители оставили ее в покое, только увидев, что она едва жива. Тогда они положили ее на пол и продолжили допрос. Когда все закончилось, я поспешил сюда.

– Они получили у Совета разрешение пытать узницу? – спросил Гарри.

– Нет, сир.

Король пришел в ярость. Ризли и Рич оба были членами Тайного совета и прекрасно знали, что нарушают закон. Но разумеется, они понимали, что в Совете им воспротивятся реформисты.

– С этой женщиной, несомненно, обошлись чересчур жестоко. Сэр Эдмунд, не бойтесь. Я прощаю вам невыполнение приказа. Возвращайтесь в Тауэр и позаботьтесь о заключенной.

Гарри понимал, что Анну Эскью ему не спасти. Эта женщина была убежденной еретичкой. Но когда он узнал, что Ризли и Гардинер взяли под арест одного из его любимых джентльменов, сэра Джорджа Благге, и осудили на сожжение за ересь, король пришел в ужас, так как был сильно привязан к этому юному дурачку. Он даже назвал его Свином, так как стал неприязненно относиться к Ризли и больше не обращался к нему с этим ласковым прозвищем.

– О, мой Свин, мой бедный Свин! Скоты! Я знал, что они доберутся до него, – причитал Гарри, оставшись в одиночестве.

Новость эта стала известна и другим людям. Полчаса спустя королю доложили о приходе сэра Джона Рассела, лорда – хранителя Малой печати.

– Ваше величество, – торопливо начал тот, – от лица многих членов вашего Тайного совета я пришел просить вас о снисхождении к мистеру Благге.

– Я должен проявить милость к еретику? – прохрипел Гарри.

– Он не больший еретик, чем я, сир, и многие другие при дворе, – ответил сэр Джон. – Его слова были намеренно истолкованы превратно теми, кто думает только о своих притязаниях. Ваша милость лишь добавите себе веса и улучшите репутацию, если воспользуетесь своим правом на помилование.

Гарри кивнул. Ему подсказали, как нужно действовать.

– Хорошо, что вы пришли ко мне, – сказал он. – Я прощу его. И, Рассел, спасибо вам.

Сэр Джон встал, поклонился и быстро вышел.

Гарри вызвал Ризли.

– Как вы посмели арестовать джентльмена моих личных покоев? – накинулся он на лорд-канцлера. – Вы составите документ о помиловании здесь и сейчас, в моем присутствии. Я подпишу его, и вы лично пойдете к Благге, освободите его и пришлете ко мне. Вы меня слышали?

Ризли кивнул, дрожа, как испуганный кролик.

После полудня Благге уже вернулся ко двору. Вид у него был такой, будто он получил в подарок небо.

– Ах, мой Свин! – воскликнул Гарри. – Вы снова в безопасности?

– Да, сир, – ответил Благге. – И если бы ваша милость были не лучше своих епископов, вашего Свина уже поджарили бы!



В июле Анну Эскью отправили на костер, но то был последний успех консерваторов. Вскоре Хартфорд вернулся с войны и сформировал мощный союз с лордом Лайлом, вместе они превозмогли влияние своих противников. Гарри был не дурак. Он понимал, что реформисты стремятся обеспечить себе контроль над правительством после его смерти. Хартфорд, как дядя будущего короля, разумеется, находился в сильной позиции.

Видя, что создалась столь грозная коалиция, Норфолк, понимавший, что его влияние убывает, поступился гордостью и совершил попытку войти в союз с фракцией Сеймуров. Гарри не без удовольствия дал согласие на брак дочери герцога Мэри, вдовы Ричмонда, и сэра Томаса Сеймура. Король не забыл, что Сеймур когда-то ухаживал за Кейт, и хотя она никогда не давала супругу поводов подозревать ее в каких-либо тайных чувствах к этому негодяю, Гарри все равно невольно смотрел на Сеймура как на соперника. Брак с Мэри Говард положит конец всем его переживаниям.

Однако Суррей вдруг яростно воспротивился этому союзу, не соглашался граф и на брак своей дочери с сыном Хартфорда. Сама Мэри Говард тоже не стремилась выйти за Сеймура. Можно поклясться святым Георгием, от этих Говардов одни проблемы!

Глава 38

1546 год

В те дни из-за неуклонно ухудшавшегося здоровья Гарри много времени проводил в своих тайных комнатах и редко выходил оттуда, разве что прогуляться по личному саду. Но даже это не доставляло ему такого удовольствия, как прежде, потому что ноги у него сильно болели. Он потерял аппетит и стал резко худеть. Теперь не было нужды соблюдать диету: роскошные платья висели на нем мешком.

Гарри не хотел, чтобы мир или придворные, ожидавшие его появления в зале для приемов, считали его потерявшим силу и видели, какой тенью себя прежнего он стал. Помимо джентльменов и слуг, единственными людьми, присутствие которых король мог терпеть, были Кейт, несколько доверенных советников и от случая к случаю – послы, но только по его специальному распоряжению.

От Уилла Гарри знал, что разговоров о его здоровье идет множество и доктора тревожатся. Он не дерзал заглядывать далеко в будущее, так как временами, особенно долгими бессонными ночами, не видел впереди ничего. Тем не менее Гарри не сдавался. Он не желал слушать никаких упоминаний о смерти и вел себя так, будто у него еще много времени, пренебрегал болью в ногах и через силу старался жить нормальной жизнью, насколько это было возможно.

Если бы он мог ходить, это облегчило бы задачу, но передвигаться самостоятельно ему становилось все труднее. Для больного короля изготовили два кресла с прикрепленными к подлокотникам шестами, чтобы его можно было носить по галереям и покоям. Одно обтянули рыже-коричневым бархатом на стеганой подкладке, другое – золотистым бархатом и шелком; оба снабдили подставками для ног. Эти переносные сиденья хранили вместе с картами и картинами короля в его кабинете, который стали называть домом кресел. Так как Гарри больше не мог преодолевать лестницы, для него соорудили подъемники с блоками.

Король не сомневался, что вне его тайных покоев развернулась яростная борьба за власть при регентстве. Создавались альянсы, о каких раньше нельзя было и помыслить, люди объединялись из личного интереса или из страха. Сеймуры сошлись с членами семьи Дадли и легко стали доминирующей группировкой при дворе. Гарри был этим доволен: кто лучше подходил для руководства принцем, чем его дядя Хартфорд? Однако было ясно, что консерваторы не сдадутся без боя.

У Суррея, похоже, имелась своя повестка дня, он как будто вовсе утратил связь с реальностью: ссорился с лордами и придворными на обеих сторонах раскола.

– Он хочет получить контроль над принцем, – предупредил Гарри Хартфорд, который как-то раз тем летом пришел к нему с докладом о текущих событиях. – Или, скорее, считает, что это должен сделать его отец.

– Я бы скорее заколол Суррея кинжалом, чем допустил, чтобы правление оказалось в руках Говардов, – заметил Благге, дежуривший в тот момент при короле, и неудивительно, ведь Суррей много раз оскорблял его.

Гарри понимал: Хартфорда беспокоит вероятное возвышение противников и он старается сделать так, чтобы при короле постоянно находились его сторонники и люди, которым он покровительствовал. Сам Хартфорд испортил отношения со всеми, кроме Лайла и Паджета, особенно сильно он враждовал с Ризли, который переметнулся на другую сторону, как только понял, что консерваторы теряют свои позиции. Все были на ножах. Во время одного особенно горячего спора в Совете Лайл даже ударил Гардинера. Гарри был вынужден запретить Лайлу появляться при дворе, но тот вскоре вернулся, ничуть не раскаявшись, и после этого, как сообщил Гарри Уилл, вместе с Хартфордом вновь вступил в жаркую словесную перепалку с Гардинером и Ризли. Находясь в уединении своих тайных покоев, Гарри старался сохранить контроль над враждующими партиями, но его истощали затрачиваемые на это усилия.



В августе, после того как император, охладев к Англии, заключил мир с французами, Гарри заставил себя подняться с постели ради того, чтобы принять адмирала Франции, который прибыл в его королевство для ратификации договора. Однако встретить его лично Гарри не мог, и приветствовать адмирала в Хаунслоу отправился принц Эдуард в сопровождении эскорта из восьмидесяти одетых в золотую парчу джентльменов и восьмидесяти йоменов гвардии. Гарри наблюдал за их отъездом из окна, его впечатлило и порадовало умение мальчика управлять лошадью. Принцу было около девяти лет, и он уже держался с королевским достоинством.

Проводив французского адмирала в Хэмптон-Корт, Эдуард представлял короля на нескольких мероприятиях в течение десяти дней, пока в честь французского посланника устраивали приемы, банкеты, представления масок, танцы и выезды на охоту. Гарри с гордостью слушал доклады о том, что принц великолепно проявил свое знание латыни и умение играть на лютне. Досадно, что сам король на торжествах не присутствовал и не принимал участия в развлечениях, которые раньше так любил, но сейчас он просто был к этому не готов. Адмирала Гарри принял у себя в приемной, после чего короля доставили в кресле на мессу в Королевскую часовню, которую он слушал вместе со своим почетным гостем. А потом, чувствуя себя достаточно хорошо, он был хозяином на приеме, устроенном под открытым небом, и даже смог немного постоять в большом шелковом павильоне, однако после этого был вынужден опереться на плечи адмирала и Кранмера.

Когда празднования завершились и французы уехали, Эдуард вернулся в Хансдон-Хаус. Гарри крепко обнял его на прощание, страшась, что, может быть, больше не увидит своего любимого мальчика, а затем вместе с Кейт отправился в традиционный охотничий тур, но не уезжал за пределы долины Темзы, а для остановок пользовался домами, находившимися в отдалении от населенных мест, чтобы не попадаться на глаза людям. Не так давно он наслаждался любовью простого народа и с удовольствием показывался публике. Ему хотелось плакать при мысли, в какую развалину он превратился.

В Отлендсе Гарри стрелял с деревянной площадки по оленям, которых гнали мимо него, в Чертси он ощутил такой прилив сил, что, сев на коня, с собаками преследовал лань. Целыми днями король с упоением гонялся за дичью и начал уже думать, что вовсе не так одряхлел, как ему казалось. Но в сентябре эти надежды были перечеркнуты: по дороге в Гилдфорд Гарри почувствовал, что переусердствовал и не может продолжать путь верхом. Ему помогли сесть в закрытую карету, в которой он вернулся в Виндзор. На этом охотничий тур завершился.

Вновь прикованный к постели, трясущийся в лихорадке и мучимый болью, король приказал сообщить своему окружению, что у него простуда. На самом деле, судя по обеспокоенным лицам врачей, ему угрожала бóльшая опасность, и он боялся, что надежды на выздоровление нет. Однако каким-то чудом Гарри вновь поправился. Вскоре он уже охотился верхом и с соколами и держал в руках бразды правления, как прежде.

В октябре Гарри назначил Денни хранителем королевского стула и главой личных покоев.

– Говорят, продвижение Денни означает, что ты поддерживаешь его друга Хартфорда, – сидя на табуретке и щелкая орехи, сообщил королю Уилл.

– Пусть себе болтают! – Гарри фыркнул и положил ногу на подставку. – Но я не допущу, чтобы люди считали, будто какая-то партия для меня предпочтительнее остальных. Мне нужно сделать что-нибудь и для консерваторов.

Он до смерти устал от фракционной возни. Однако ситуация выходила из-под контроля: в ноябре Гардинер категорически отказался уступить вполне обоснованной просьбе Гарри обменять некоторые церковные земли на королевские владения. Когда епископ в следующий раз пожелал войти в личные покои короля, его не пустили. Гардинер явно запаниковал и отправил записку сэру Уильяму Паджету с просьбой замолвить за него словечко, но Гарри отказался дать Паджету аудиенцию. Пусть епископ поймет, что попал в немилость. Он сам в этом виноват, черт побери!



В середине ноября Гарри перебрался в Уайтхолл, чтобы, как обычно в это время года, принимать там лечебные ванны, которые всегда оказывали на него благотворное воздействие. Когда король лежал в мраморной ванне, утопленной в пол и наполненной ароматной водой, слуга сообщил ему о приходе Гардинера, который просил аудиенции.

– Нет, – сказал Гарри. – Помогите мне встать.

Уилл передал ему, что епископ все время толчется в наружных покоях дворца, надеясь увидеть короля, но Гарри не смягчился.

– Я не стану встречаться с ним, – заявил он.

– Он теперь старается, чтобы его видели в компании с вашими любимыми советниками, пусть-де никто не подумает, будто он попал в немилость, – донес королю Уилл несколько дней спустя.

В начале декабря секретарь подал Гарри письмо Гардинера, который опять просил об аудиенции и запоздало соглашался на обмен церковных земель.

– Скажите ему, что я не вижу причин, почему он должен и дальше досаждать мне! – прорычал король. – Пусть организует передачу собственности через моих служителей в обычном порядке.

Больше король не собирался поддерживать консерваторов никоим образом.



Стояла середина зимы. Гарри отправился в Отлендс, где чувствовал себя достаточно хорошо и даже снова совершал прогулки верхом. Он уже начал испытывать осторожный оптимизм и получать некоторое удовольствие от жизни, когда его снова зазнобило, а это, как правило, предвещало очередной приступ лихорадки.

Неужели опять, Господи! Только не это! Однако вскоре король понял, что не ошибся.

Тридцать часов, как Гарри узнал позже, врачи боролись за его жизнь, а он ушел от них так далеко, что даже не догадывался об этом. И все же, ко всеобщему изумлению, включая и его самого, король снова одолел болезнь, по крайней мере заверил себя в этом. И хотя Гарри вставал с постели и одевался, он был очень слаб.

– При возникновении малейших слухов, говорящих об обратном, – сказал король Совету, – мои послы за границей должны сообщать, что моя лихорадка была следствием небольшой проблемы с ногой. Они должны подчеркивать, что теперь, хвала Господу, я избавился от болезни и проживу в здравии еще долго.

Он молился, чтобы так и было.



К королю явились Хартфорд и Лайл. Лица у обоих были мрачные.

– Ваша милость, у нас плохие новости, – начал Хартфорд. – Сэр Ричард Саутвелл, который близок с милордом Сурреем, решил, что обязан представить Совету свидетельство о поступках милорда, которые касаются его верности вашей милости.

– Какое свидетельство? – резко спросил Гарри, настороженно искавший повсюду признаки измены.

– Очевидно, предательское намерение Суррея стать королем.

– Что? У него нет прав на престол!

– Никаких, это верно. Но его сестра, герцогиня Ричмонд, на допросе сообщила: он говорил, что Сеймуры и прочие новые люди не любят аристократов и, если Господь призовет к себе вашу милость, они должны за это поплатиться. Затем она показала, что Суррей заменил корону на своем гербе короной с инициалами «Н» и «R» по бокам.

Henricus Rex. Генрих Король – этот титул принадлежал Гарри, и только ему.

– Клянусь Богом! – Гарри почти потерял дар речи.

Подумать только, он пригрел на груди такого гада, любил его, вразумлял как мог…

– Мы послали людей обыскать дом Суррея, – продолжил Лайл. – И они нашли гербовое стекло, картины и посуду с гербами Эдуарда Исповедника, который, как утверждает Суррей, является его предком, хотя герольдмейстер ордена Подвязки определил, что король Эдуард не связан с ним никакими родственными узами. В результате, сир, мы были вынуждены заключить, что Суррей замыслил убить нас всех, сместить с трона вашу милость и завладеть королевством.

– Это еще не все, – встрял Хартфорд, как будто сказанного ими не хватало, чтобы подвергнуть Суррея вечному проклятию. – Не так давно, когда обсуждался брак герцогини Ричмонд с сэром Томасом Сеймуром и Суррей опасался, что ваша милость прикажет заключить этот союз, невзирая на его возражения, он решил использовать это с выгодой для своей семьи. По словам герцогини, он говорил ей, что, когда ваша милость пошлет за ней, чтобы поздравить с помолвкой, она должна – простите меня – очаровать вас, стать вашей любовницей и оказывать на вас такое же влияние, как мадам д’Этамп на французского короля. Герцогиня страшно возмутилась и заявила брату, что скорее перережет себе горло, чем согласится на такое паскудство. Из-за этого они поссорились, и я полагаю, злость толкнула ее на то, чтобы обличить Суррея.

Гарри пришел в ярость:

– Как смел этот негодяй рассчитывать, что сможет манипулировать мной! Скажите мне, Норфолк причастен к этой измене?

– Мы полагаем, что да, сир. – Хартфорд и Лайл приняли скорбный вид.

Если бы не обнаруженные доказательства, Гарри мог заподозрить, что они выдумали все это, чтобы повергнуть Говардов и расчистить себе путь к регентству. Но доказательства были убийственные. В предательство Норфолка Гарри верилось с трудом, однако едва ли Суррей мог покуситься на трон без содействия отца. Гарри задрожал при мысли, что едва не попал в сети этих коварных изменников, и вознес горячую благодарность Господу за то, что Тот избавил его от злого умысла предателей. Затем, решительно отказавшись вспоминать о том, как Норфолк верой и правдой служил ему на протяжении всего правления, он ожесточил свое сердце и приказал:

– Арестуйте их обоих и отправьте в Тауэр.



Суррей не протестовал, но Хартфорд показал Гарри письмо, отправленное Норфолком в Совет из тюрьмы.

Я всегда был верен своему государю, и, думаю, наверняка нашелся какой-то лживый человек, который немало постарался, чтобы возвести на меня напраслину, иначе я не оказался бы здесь. Мои враги обладают большим влиянием.


Читая это, Гарри заколебался, понимая, что последние слова герцога – истинная правда. Но его так потрясла измена Говардов, что он не имел желания прислушиваться к мольбам Норфолка.

С окончательным уходом со сцены консерваторов не осталось никаких сомнений в том, что, когда придет время, регентство окажется в руках реформистов.



На Рождество Гарри, совершая короткие переезды, отправился в Уайтхолл. К моменту прибытия туда он почувствовал себя скверно, приказал закрыть двор и отправил Кейт со своими дочерьми на йолетиды в Гринвич.

– Я хочу, чтобы вы повеселились, – наказал им король. – Не тревожьтесь обо мне.

Целуя Кейт на прощание, Гарри думал, увидит ли еще раз ее милое лицо? А когда давал благословение Марии и Елизавете, заметил, что в глазах у всех трех покидавших его женщин стояли слезы.

Сезон праздников король провел в уединении. Приближенные к нему советники и служители старались не подпускать близко никого, особенно – и Гарри ясно понимал это – тех, кто мог оказать на него нежелательное влияние, и по требованию самого короля постарались сделать так, чтобы в мир проникало как можно меньше информации о состоянии его здоровья.

Перед отъездом в Булонь в 1544 году Гарри составил завещание. Оно согласовывалось с установлениями Акта о престолонаследии, только в своей последней воле король выражал желание, чтобы в случае смерти Эдуарда, Марии и Елизаветы без наследников корона перешла к дочерям его любимой сестры Марии.

Вечером Дня святого Стефана Гарри вызвал в свои покои Хартфорда, Паджета, Лайла и Денни и попросил, чтобы ему прочли завещание. Затем он приподнялся выше на подушках и составил список из шестнадцати советников из числа реформаторов, которые войдут в Совет регентства. Таким образом он рассчитывал объединять их вокруг общей цели, чтобы они служили интересам его сына, а не своим собственным.

– Следите за тем, чтобы это было сообщество равных, – строго наказал король, глядя в глаза Хартфорду и зная о том, как далеко простираются его амбиции. – Ни один человек не должен обладать единоличной властью. Гардинер не включен в состав Совета, он своеволен и не подходит для того, чтобы находиться рядом с моим сыном.

Хартфорд склонил голову.

Лорды ушли, и Гарри снова лег, размышляя, правильно ли он поступил? Сколько избранных им советников не просто стремятся к реформам, но являются тайными протестантами? Расчистил ли он путь к созданию протестантского правительства?

Он считал, что нет. Все его избранники были верными сынами Церкви Англии и сторонниками проводимых им реформ. И они искренне преданы этому делу, чего не скажешь о некоторых консерваторах! У него действительно нет других вариантов.

Гарри понимал, что его распоряжения относительно регентства шли вразрез с ожиданиями Хартфорда. Он приказал Паджету скрепить завещание штампом с его подписью и хранить в безопасном месте. Паджет проследит, чтобы пожелания государя были исполнены.

1547 год

Гарри скрежетал зубами, чтобы удержаться от крика. Наступил Новый год, а его опять трясла лихорадка. Нога пылала от жгучей боли, и врачи прижигали язву. Король стоически вынес мучительную процедуру, но это была настоящая пытка.

Когда все завершилось, ему сообщили, что королева и леди Мария вернулись в Уайтхолл и желают встретиться с ним, но он не хотел, не мог допустить, чтобы они видели его таким разбитым. Да и Хартфорд возражал против этого. Он знал, что Гарри одно время планировал назвать регентом Кейт, и явно собирался препятствовать этому. Напрасно он беспокоился. Пусть лучше юным королем и страной от его имени руководят мужчины. Кейт хорошо обеспечена. Гарри с большим удовольствием выделил ей награду за ее великую любовь, послушание и благочестие.

Не покидая своих покоев, король тем не менее внимательно следил за процессом против Говардов. Он понял, что чутье не обманывало его в отношении Норфолка, когда в день накануне суда над Сурреем старый герцог признался в сокрытии измены сына. Несмотря на это, Суррей жарко выступал в свою защиту, но дело его было решено с самого начала из-за признания отца. Его объявили виновным, и Гарри передал пэрам, которые заседали в суде вместо него, что он одобряет смертный приговор.

После суда здоровье короля немного улучшилось. Он заказал французские саженцы для своего сада, надеясь увидеть, как они превратятся в деревья. Дал аудиенции испанскому и французскому послам и принес им извинения за то, что болезнь помешала ему быстро разрешить их дела. Строил планы, как сделает Эдуарда принцем Уэльским.

Парламент лишил Норфолка и Суррея прав и состояния. Суррею отрубили голову на Тауэрском холме. А на подписание смертного приговора Норфолку у Гарри не хватило сил. Он снова слег и был так слаб, что не мог удержать перо в руке.

Король понимал, что умирает. К нему пришел духовник, и Гарри принял причастие. Он не вполне владел собой, когда сэр Энтони Денни в нарушение закона храбро сказал королю, что, по мнению многих людей, ему не выжить, а потому нужно вспомнить свои грехи, как полагается каждому доброму христианину.

– Христос милостью своей простит мне прегрешения, хотя они были больше, чем могли бы, – прохрипел Гарри.

– Не желает ли ваша милость поговорить с каким-нибудь ученым человеком? – услышал он голос Денни сквозь туман неимоверной усталости.

– С доктором Кранмером, – едва слышно ответил король. – Но сперва я немного посплю, а потом распоряжусь об этом.

– Вызовите из Кройдона Кранмера, – донеслись до него слова Денни, и потом все смешалось.

Гарри услышал, как кто-то пробормотал:

– Это, несомненно, был редчайший человек из всех, кто жил в его время, – и подумал: «Неужели я уже умер?»

Потом кто-то другой сказал:

– Мы говорим о нем как о божестве, но он был не святой. Он совершил много злых дел.

– Да, но во всей истории вы не найдете равного ему короля.

– Великий Гарри! – произнес кто-то. – Взгляните на него теперь.

А потом – или это ему почудилось? – раздался голос женщины, который он узнал бы при любых обстоятельствах, – голос, который по прошествии десяти лет почти перестал звучать у него в голове:

– Вашей женой я быть не могу – и потому, что недостойна, и потому, что у вас уже есть королева. А любовницей вашей я не стану!

Анна! Он очень живо вспомнил ее очарование, почувствовал, даже теперь, трепет желания, который испытывал, когда добивался ее. Время будто откатилось назад, и он снова был в расцвете своих мужских сил, мчался куда-то в седле, а рядом с ним смеялась черноглазая красотка.

Потом зазвучали сразу несколько голосов, словно эхо доносило их сквозь годы. Он узнал все. Кейт заявляла, что никогда не была женой Артура; Уолси обещал аннулировать брак; Кромвель молил о пощаде; Кэтрин кричала в галерее; и Джейн, милая Джейн, пыталась вдохнуть. Нет, нет! – застонал про себя Гарри.

Он почувствовал, как кто-то – Кранмер? – берет его за руку и спрашивает будто издалека, умирает ли он с верой во Христа. Гарри собрал все свои силы и сжал эту руку так крепко, как только мог. Все было кончено. Он положил скипетр и бросил борьбу. Понимая, что впереди его ждут небеса, Гарри слился с тьмой.

От автора

Написав шесть романов о женах Генриха VIII, каждый с точки зрения главной героини, я долгое время считала, что пришло время Генриху замолвить за себя слово в романе, посвященном ему. Я рада, что издатели согласились на это, и вот он написан, целиком с точки зрения самого короля.

Должна признаться, что, создавая роман о Генрихе VIII, я испытывала некоторый трепет. Этот король так знаменит, слава его пережила века, и я сомневалась, сумею ли отдать ему должное. В его истории столько разных сюжетных линий, что мне было трудно выбрать, какие из них подробно освещать в книге, к тому же с ними связаны сотни других персонажей, многие из них – титаны в истории, которых тоже нужно было упомянуть. Нелегкая задача!

К счастью, я не один десяток лет занималась изучением Генриха VIII и династии незаурядных правителей, закрепившейся на троне с его правлением, так что при написании романа я имела возможность опираться на свои исследования. Учитывая ограничения, накладываемые объемом книги, а также для сохранения гладкости повествования в некоторых случаях я сокращала изложение событий, упрощала объяснение нюансов политики и сути существовавших в то время религиозных противоречий.

При дворе Генриха появлялись многие замечательные личности, которые оказывали на него формирующее влияние как в личном плане, так и в политике. Я отдавала предпочтение тем из них, кто важен для биографии короля или помогает понять разные аспекты характера Генриха. Широкое использование источников того времени позволило мне ярче выделить отдельные моменты жизни Генриха и разнообразить повествование, хотя некоторые события помещены в другой контекст, а архаический язык местами осовременен.

Часть моего рассказа, естественно, вымысел. Чувства Генриха к женам и другим женщинам я описывала, основываясь на свидетельствах современников, хотя в них не всегда отражены человеческие эмоции и мотивы. К примеру, мы не знаем, когда Анна Болейн согласилась стать женой Генриха. В этом и во многих других случаях я позволяла себе делать предположения, основанные на имеющейся информации. Моя теория состоит в том, что отношение Генриха к браку отчасти сформировано утратой матери Елизаветы Йоркской, которая воплощала в себе идеал королевы времен позднего Средневековья и была эталоном, с которым Генрих сравнивал всех своих жен.

Читатель может удивиться, почему я приписала Екатерине Арагонской восемь беременностей, когда обычно упоминают о шести? Дело в том, что в одном из писем Генрих упоминает о пятом месяце беременности Екатерины как об «опасных для нее временах», а мы не знаем ни об одном задокументированном случае, когда беременность королевы завершилась на этом сроке. Слово «времена» король употребил во множественном числе, поэтому я подумала, что могли иметь место по крайней мере два выкидыша на этом сроке.

Почему Гарри? Так иногда любовно называли Генриха VIII, и он сам так себя называл, и я решила, что использование этого варианта имени сделает его более близким и человечным. Заглавие книги, выпущенной в Великобритании, – «Сердце и корона» («The Heart and the Crown») – отражает, до какой степени напряженными были чувства Генриха, как сильны страсти, которые временами входили в противоречие с личностью короля как политика. В США книга вышла под названием «По милости короля» («The King’s Pleasure»). Это название отражает, как воля и желания Генриха сказывались на всех его подданных в эпоху, когда считалось, что через монарха осуществляет на земле свою власть сам Господь.

Я очень надеюсь, что этот роман хотя бы в некоторой степени раскроет для читателя образ мыслей очень яркого, деспотичного, тщеславного, умного, безжалостного и романтичного правителя, который навсегда изменил облик и государственное устройство Англии, недаром память о нем жива и через пять столетий после его смерти.

Работа над этой книгой была сопряжена для меня с невероятными сложностями, и я в большом долгу перед всеми, кто поддерживал меня в ходе реализации проекта. Огромную благодарность я выражаю моим выпускающим редакторам Мари Эванс и Фрэнсис Эдвардс из «Headline», Сюзанне Портер из «Ballantine» и особенно моему фантастическому редактору Флоре Рис, которая героически сравнила текст с тремя тысячами страниц книг серии «Шесть королев династии Тюдоров» и проверила, нет ли между ними разночтений. Я хочу также выразить признательность издательским командам по обе стороны Атлантики, особенно Кейтлин Рейнор, Джесси Гетзингер-Холл, Люси Аптон, Кэтлин Квинлен, Мелиссе Сандфорд Фолдс и Меган Уолен.

Я с удовольствием благодарю всех остальных невероятно талантливых людей, которые занимались выпуском, дизайном, маркетингом и продажей этой книги, не говоря уже о книготорговцах, блогерах, устроителях мероприятий, печатниках и дистрибьюторах, которые донесли мои произведения до прекрасных читателей, купивших мои книги и присылающих мне такие милые комментарии в Сети. Сердечное спасибо всем вам и, конечно же, Ранкину, моему любимому мужу, без которого не было бы никаких книг!

Элисон Уэйр, Каршалтон, ноябрь 2022