Я вздыхаю и подзываю его.

– Пойдем готовить ужин.

Мы идем на кухню. Ллойд садится на столешницу, а я ищу в холодильнике хоть какой-нибудь овощ. В овощном ящике пусто, не считая вялых морковок и кочана брокколи, поросшего пушистой плесенью. Скорее бы Эм получила водительские права и смогла ездить по магазинам, но она не хочет. Говорит, что вождение усиливает тревожность. В наше время это никого не волновало.

– Почему ты так со мной не разговариваешь? – спрашивает Ллойд.

– Как?

– Как с Эм.

– А как я с ней разговариваю? – Я закрываю холодильник и оборачиваюсь. Ллойд сидит весь внимание, аккуратно сложив руки на коленях. Такой маленький чудик: мужичок в коротких штанишках. Совсем на нас не похож.

– Ты как будто… – он прижимает к губам кончик указательного пальца и подбирает слово, – …ее боишься.

Меня пробирает смешок.

– С чего мне бояться собственную дочь?

– Вот и я так раньше думал, – отвечает он. – Я думал, ты ничего не боишься.

Я такая нюня: сердце тает, когда он это говорит, в груди теплеет от нежности. Я тянусь через стол и целую его в лоб; он морщится.

– Твоя мама крутышка, да?

Ллойд не дурак. Он никогда ни с чем не соглашается, сперва не подумав. Он размышляет, пожевывая нижнюю губу. На прошлой неделе у него выпал зуб, на его месте зияет розовая дыра. Но по какой-то причине у него не возникает сомнений в существовании зубной феи, пасхального зайчика и Санта-Клауса. Это единственное, в чем он не сомневается.

– Эм круче, – наконец говорит он.

Я в шоке и даже не сразу соображаю, что ответить.

– Разве мы соревнуемся, кто круче? – спрашиваю я.

– Вы всегда соревнуетесь, – отвечает Ллойд удивленно, будто я забыла очевидную и очень важную вещь. Будто забыла, кто я.



На следующий день после работы иду на исповедь. Я работаю бухгалтером в кинотеатре «Маяк» в центре города; финансы день ото дня все хуже. В кинотеатре всего два зала, и даже те никогда не заполняются. Нынче все хотят удобные откидывающиеся кресла и чтобы напитки приносили прямо в зал, как в кинотеатре в соседнем городе. Люди стали такими неженками. А мне нравятся жесткие красные кресла в «Маяке», ну и пусть от них спина болит. Зато можно полностью сосредоточиться на происходящем на экране, тем более что наше руководство транслирует лишь инди-фильмы, где худосочные белые герои в льняных костюмах жалуются на пустоту в своих громадных современных домах.

«Маяк» стоит в самом центре гавани; до церкви Пресвятой Девы Марии всего пара шагов. Перехожу Мэйн-стрит и иду по тротуару в направлении церкви, зажатой между двумя дорогами, ведущими из города – 5А и Западной авеню. Окунаю пальцы в святую воду на верхней ступени каменной лестницы и встаю в очередь. Передо мной всего два человека. Можно подумать, наш город населен архангелами и двенадцатью апостолами, так мало всегда людей на исповеди: почти никого.

Пытаюсь не теребить руки (без дела я начинаю дергаться), и тут из исповедальни выходит… кто бы вы думали? Дженет Кушинг.

– Не знала, что вы католичка, – вырывается у меня, когда она проходит мимо.

Она удивленно оборачивается.

– Я редко хожу на службы. Не получается вырваться. – На ней кожаная юбка и белая блузка, подходящая для школы и церкви. Я таращусь, и она это замечает. Она разглаживает черную кожу.

– Нам это полезно, – замечаю я.

– Знаю, – она четко выговаривает слова, будто обращается к человеку, до которого медленно доходит. – Это же церковь.

Старушка, стоящая в очереди передо мной, шаркая, делает шаг к исповедальне, а я подхожу ближе к сводчатой двери в неф. В детстве Эм называла купола зефирками; теперь ее силком в храм не затащишь.

– Как себя чувствуете? – спрашиваю я Кушинг. Когда я шагнула вперед, она не шевельнулась; теперь нас разделяет метра два. – Очистились от грехов?

Она обнимает себя за плечи (что неудивительно, ведь на ней всего лишь тонкая блузка).

– Я не верю в искупление, – отвечает она. – Каждый сам отвечает за свои поступки.

– Слова настоящего директора.

Она улыбается. Я поражена. Неужели Снежная королева растаяла?

– Плохого директора, по мнению многих. – Она вскидывает уложенную бровь. – Вы и сами так считаете, разве нет?

– Нет, что вы. Вы не знаете? Я же католичка. Нам, католикам, нельзя болтать всякое дерьмо про ближнего. – Старушка гневно оглядывается, услышав слово «дерьмо».

Кушинг подходит ко мне; тонкие иголки-каблучки цокают по каменным плитам. Она вдруг становится очень серьезной, как вчера, когда вошла на собрание родительского комитета.

– Хочу, чтобы вы узнали об этом от меня, – говорит она и понижает голос до шепота. – Роб уходит в академический отпуск до весеннего семестра.

Я бы удивилась, да вот только, кажется, давно утратила способность удивляться подобным вещам.

– А потом вернется?

– Полагаю, после перерыва он уже возвращаться не захочет. – Она выставляет перед собой ладони. – Это все, что я смогла сделать. Родители и дети его обожают. А поскольку девочка не захотела делать публичное заявление, обвинения кажутся несколько… абстрактными. Но я попыталась, Морин. Правда.

– Да, я вижу.

Она смотрит на потолок с изображением Девы Марии. Та нарисована выше талии, тело окутано облаками, на ней розовое платье и голубой платок на голове. Сразу ясно, что рисовал мужчина, потому что на лице Девы пустое, притворно-безмятежное выражение, не значащее абсолютно ничего, кроме: я здесь, чтобы жертвовать. Жалкое зрелище.

– Можно совет? – спрашивает она, по-прежнему глядя наверх, будто мы в планетарии. – Беспокойтесь о своей дочери. В ваши обязанности не входит тревожиться из-за других детей, вот и не тревожьтесь.

В другой день я бы с ней поспорила. Но бывает, смотришь на человека и понимаешь, что его таким сделало, как, глядя на картину, начинаешь различать отдельные мазки. Ее никто не защищал. И наши дочери этого никогда не поймут. Что мы никогда не были девочками, так и не успели. На краткий миг мы успели побыть детьми, это да. Но ребенок и девочка – не одно и то же. Ребенок – питомец. Девочка – добыча.

– Следующий, – зовет тихий голос. Я поворачиваюсь: старушка куда-то делась, в проемах колоннады пусто. Промозглый сквозняк, что всегда витает в каменных зданиях, проникает в притвор, и Кушинг складывает ладони и дует на них, чтобы согреться. Сложно ненавидеть человека, когда понимаешь, что сделало его таким. Нас сделали такими обстоятельства, над которыми у нас не было власти.

– Ваша очередь. Если опоздаете, священник вам не простит.

– Берегите себя, – говорю я.

– Вы тоже. – Она тянет на себя тяжелую деревянную дверь. Осенний ветер треплет ее волосы. Я слышу стук ее каблучков по каменным ступеням даже после того, как дверь закрывается. Отец Джон окликает меня по имени: знает, что только я опаздываю на исповедь, других таких нет. В исповедальне пахнет ладаном и влажным камнем, и, заняв свое место у решетчатой перегородки, я уже не помню, что хотела сказать.



Прихожу домой; на диване никого, телевизор выключен.

– Дети! – зову я. – Ребята, вы где?

Подбираю с ковра лего Ллойда, снимаю туфли и несу их в руке. Из-за закрытой двери доносится тихое бормотание: наверно, Эм говорит по фейстайму с одной из своих нервных подружек. Клянусь, они обсуждают лишь свои нескончаемые тревоги. Встаю на колени и прислоняю ухо к двери чуть ниже дверной ручки. Матерям-одиночкам всю разведку приходится проделывать самостоятельно.

– …а потом у него возникли дела, и ему пришлось улететь в Нью-Йорк на частном самолете, – слышу я высокий дрожащий голос Эм. – Он хотел взять нас с собой, но в самолете было только одно свободное место.

– А с какой скоростью летит этот самолет? – слышу я голос Ллойда. Он говорит торопясь и взволнованно, слова наскакивают друг на друга.

– Восемьсот километров в час.

– Ого!

– Да. Ты был еще маленький и ничего не помнишь, но однажды он прилетел и привез торт, украшенный огромными буквами «Э» и «Л» и разноцветной посыпкой.

– Ванильный?

– Да.

– А он всегда летает на частном самолете?

– Всегда, Ллойд. Вообще-то, он боится летать и чувствует себя спокойно, только если рядом нет других пассажиров, свет выключен и шторки иллюминатора закрыты. – Она замолкает. – Поэтому он сейчас не может нас навещать. Парк частных самолетов ограничен.

Я вжимаюсь коленями в пол. Только Ллойду не говори, сказала Эм в начале школьного года, когда я сообщила, что в этом году отец пропустит свой ежегодный визит. Я сама ему скажу.

– Но до этого ты говорила, что он слишком занят в зоопарке. – Я хмурюсь. Кевин работает в службе контроля за бездомными животными. По крайней мере, так было год назад.

– И это тоже. Но это не единственная причина, Ллойд. Работа никогда не смогла бы помешать ему с нами увидеться. Ты в курсе, что однажды он пытался прискакать к нам на лошади? Но лошадь устала, и папе пришлось вернуться.

Неужели Ллойд в это верит? Я крепче прижимаюсь ухом к двери. Может, Эм дает ему то же, что зубная фея и Санта-Клаус? Магию, в которую хочется верить?

– Значит, он просто боится? – спрашивает Ллойд. – Боится летать?

– Да, немножко. Сам знаешь, что такое страх.

– Да уж, – тихо отвечает Ллойд.

– Папе просто нужно найти в себе смелость. И рано или поздно он найдет.

На несколько секунд воцаряется тишина; я слышу лишь шипение обогревателя. Ллойд обдумывает ее слова.

– Обещаешь? – говорит он.

Эм не колеблется ни секунды.

– Обещаю.

Я перестаю слушать и прижимаюсь к двери спиной. Я все еще держу в руке туфли и бросаю их к двери своей комнаты. Но плохо прицеливаюсь, и одна туфля ударяется о стену; дети в комнате начинают шевелиться.

– Мам? – зовет Эм. – Ты дома?

Сначала я не отвечаю. Я опускаю голову и лежу на твердом деревянном полу, ощущая, как напряжение уходит из тела, будто сдувается шарик. Дверь открывается и слегка ударяет меня в бок.

– Мам, ты чего? – спрашивает Эм. Ллойд выглядывает из-за ее плеча, пожевывая ноготь большого пальца.

– Хотела послушать твою историю. – Она, прищурившись, вглядывается в мое лицо, зрачки сузились, она пытается понять, будут ли у нее неприятности. – Мне нравится твоя версия, – добавляю я. – Она намного лучше моей.

Эм переминается с ноги на ногу.

– Уверена?

– Да. Потом расскажешь, чем все кончится.

– У этой истории нет конца, мам. Это же наша жизнь. – Ллойд выступает вперед и присаживается рядом со мной на корточки. – Пойдем, Эм. Расскажешь дальше.

Я смотрю на Ллойда, потом на дочь, и впервые за долгое время та не отводит взгляд. Она как будто говорит: только не надо все портить, пусть продолжает верить. Но я думаю не о Ллойде. Я думаю: когда ты успела повзрослеть? Как?

– Ладно, мам, – Ллойд берет меня за руку. – Только одно условие: ты должна слушать и не перебивать.

– Тс-с-с, – говорит Эм. Я закрываю глаза и готовлюсь слушать ее рассказ.

София

Я стою перед полкой с гелями для душа в «Уолгринз», когда вижу мистера Тейлора. Пятница, восемь вечера, я ищу свое особое мыло от «Авино», которого никогда нет в продаже; оно пахнет инжиром. Краем глаза поглядываю на мистера Тейлора. Интересно, знает ли он, что по всей школе расклеены плакаты в его поддержку, на них написано «Добьемся справедливости для мистера Тейлора!» ровным каллиграфическим почерком, так что сразу понятно, что писала чья-то мама. Когда Люси умерла, никаких плакатов не было. Были только шепотки в туалетных кабинках, дурацкие теории заговора, анонимно напечатанные в студенческой газете, а еще все постоянно трогали меня за плечо. Наклонюсь попить из фонтанчика – трогают, сижу в классе и записываю за учителем – трогают, стою в очереди в столовой и продвигаю поднос по линии раздачи – трогают. Мне не верилось, что им хватало бесцеремонности ко мне прикасаться. Но еще бесцеремоннее были их вопросы; сначала они всегда спрашивали что-то вроде «ну ты как, держишься?», а дальше переходили к тому, что их, собственно, интересовало: и что, по-твоему, произошло? Тогда-то для меня все прояснилось. Я поняла, почему они ее там бросили. Эти люди были напрочь лишены чувства ответственности, им даже не было стыдно из-за того, что случилось на вечеринке, они не испытывали ни малейших проблем, подходя к лучшей подруге умершей девочки и спрашивая: как думаешь, она покончила с собой?

Он поправляет уродскую вязаную шапку на голове и натягивает ее на свои большие уши. Не понимаю, почему все считают его привлекательным: обычный белый парень со взъерошенными волосами и татуировкой на бицепсе. Наверно, все дело в татуировке. Это рисунок меча, и когда он закатывает рукава, чтобы написать решение задачи на доске, из-под рубашки видно острие. Намеки на секс всегда эротичнее самого секса: контуры лобка под трусами, лифчик под прозрачной блузкой.

Он смотрит на меня поверх шампуней от перхоти. Как положено себя вести при встрече с обвиняемым в сексуальном преступлении? Надо ли здороваться? В конце концов я говорю: «Здравствуйте». У него механически дергается рука, и он отвечает: «Привет». Видимо, такова судьба плохих людей: им приходится просто жить своей жизнью, пока мы решаем, как с ними поступить.

Мы поворачиваемся каждый к своей полке. Я делаю вид, что разглядываю гели для душа с салициловой кислотой и скрабы от вросших волос, пока не слышу его удаляющиеся шаги. На кассе самообслуживания пробиваю свое мыло и молюсь, чтобы он перешел на другую сторону улицы и я не столкнулась с ним на выходе. Но, пройдя через автоматические двери, вижу, что он заворачивает за угол и идет на парковку за домом. Я стараюсь держать дистанцию, но он ускоряет шаг, и тут мне приходит в голову, что он, возможно, решил, что я за ним слежу. Должна ли я что-то сказать? Может, крикнуть: да не бойтесь, я нормальная! Я вас не преследую? Но с какой стати я должна думать о том, чтобы его не испугать? Это он должен беспокоиться, ведь это я вхожу в число потенциальных жертв сексуальных преступлений.

Еще только ноябрь, но уже выпал снег. Я спешу к машине, отмаргиваясь от мокрых снежинок. Прячусь за капот и смотрю, как мистер Тейлор садится в «субару»; в тот момент, когда он опускается на водительское сиденье и свет в салоне падает на его лицо, я чувствую, как сжимаются кулаки. На его лице написана не просто усталость, смирение и скука, оно кажется печальным. Как он смеет грустить? Как смеет жалеть себя, ведь он чуть не разрушил жизнь Джейн, а его даже не уволили? Никогда не слышала, что учителям можно уходить в академические отпуска, пока Кушинг не написала это в рассылке.

Свет в салоне гаснет; включаются фары. Я так и сижу на корточках под боковым зеркалом, а он выезжает со стоянки задним ходом, оставляя следы от шин на снегу. Жаль, что Джейн не разрешает мне мстить, иначе я бы проследила за ним до квартиры и закидала бы его порог дохлыми лягушками, что хранятся в холодильнике кабинета биологии для лабораторных по вскрытию. Представьте: вы выходите из дома и видите на придверном коврике штук десять лягушек с розовыми брюшками, а рядом красной краской написано: МЫ СЛЕДИМ ЗА ТОБОЙ. Вот он испугается!

Но Джейн не хочет его пугать, вот в чем проблема. Джейн считает, что он не сделал ничего плохого.

Я еду домой, кинув коробочку с мылом на пассажирское сиденье, и думаю, что буду делать, если позвонит Бринн. Отец уехал на выходные играть в гольф, до воскресенья я дома одна, значит, впереди у меня сорок восемь часов полной свободы. Но в последнее время я стала задумываться, что это не совсем нормально – проводить так много времени с матерью покойной лучшей подруги, особенно учитывая, что после смерти Люси Бринн будто сама стала ребенком. Она всегда была одной из тех мам, у которых все под контролем, гиперответственной; в средней школе она проверяла домашку не только у Люси, но и у меня, прежде чем разрешить нам сесть и смотреть телевизор. А теперь она хочет лишь пить белое вино, курить травку и играть в странную игру – она называет ее «Опаньки!». Игра заключается в том, чтобы кидать дротики в стену, хотя у нее нет доски для дартс. К тому же ее квартира – одно из самых унылых мест, где мне приходилось бывать, хотя, разумеется, я никогда ей в этом не признаюсь. Она находится в огромном бетонном многоквартирном доме; Бринн говорит, что этот архитектурный стиль называется «органический модернизм», но на самом деле здание больше похоже на пятизвездочную тюрьму для пожилых белых толстосумов, отбывающих срок за промышленный шпионаж.

Снегопад усиливается, и я переключаю дворники на частый режим. Дорогу все еще видно, но плохо, и я чувствую, как по спине стекает капля пота. За рулем машины Грэма я всегда нервничаю, ведь он отдал ее мне со словами «храни ее, Воробушек». Он называет меня Воробушком не потому, что я маленькая, а потому, что могу упорхнуть. В средней школе никто не пригласил меня на зимний бал; я впала в истерику, а Грэм сказал, что мальчишки дураки и скоро я буду пользоваться таким спросом, что они моргнуть не успеют, а я упорхну от них, как воробушек. Грэм умеет приободрить, хотя врет. Теперь он живет в Нью-Йорке и пытается сделать режиссерскую карьеру, а я по нему очень скучаю. Даже когда он учился в Массачусетском, он два раза в месяц приезжал на выходные меня навестить. Иногда мне кажется, может, это я виновата, может, я сделала что-то не так, что потеряла их с Люси в один год. Но Бринн говорит, что так думать нельзя. Она считает вселенную чем-то вроде планшета для рисования: внутри – горсть порошка, а люди пытаются нарисовать с его помощью красивые картинки, чтобы не чувствовать себя мертвыми внутри.

Наконец вижу вдали свой поворот и вздыхаю с облегчением. После Люси я начала сильно тревожиться, делая что-то в одиночку. Раньше я думала, что все люди мыслят одинаково и существует некая негласная договоренность, что мы должны заботиться друг о друге, ведь это и значит быть человеком. Но теперь я понимаю, что многие – пожалуй, даже большинство – считают, что быть человеком значит заботиться лишь о себе и тех, кто, по твоему мнению, имеет ценность. Поэтому теперь мне кажется, что, если меня занесет на обледеневшем участке дороги и я врежусь в клен на противоположной стороне улицы, никто не остановится и не поможет.

Я сворачиваю на дорожку к дому и открываю дверь гаража, нажав на пульт, прикрепленный к щитку. Интересно, мистер Тейлор уже доехал до дома? Может, он сейчас как раз на парковке позади своего многоквартирного здания? Может, у него свидание и он ждет в гости девушку? Иначе зачем покупать шампунь от перхоти, если не хочешь произвести впечатление? Похожа ли эта девушка на Джейн и знает ли, что он сделал, ведь по закону никто не обязан на первом свидании рассказывать о своих темных делишках? Интересно, согласится ли она на секс в первую же встречу? Представляю, как она закатывает рукав его рубашки, схватив его белыми зубками, и видит острие меча, лезвие и рукоятку.

Нравится ли мне мистер Тейлор? Пожалуй, нет. Мне просто скучно.

За спиной с щелчком закрывается дверь гаража. Я толкаю дверь в коридор; в доме тепло и светло. Папа оставил записку: паста в холодильнике. Сажусь на диван и ем ее холодной, даже не разогрев. Думаю, не слишком ли поздно писать Джейн, но Джейн никогда ничем не занята (без обид), поэтому решаю написать. Когда Бринн напишет через час – а она напишет, – у меня будет законное алиби. Ведь врать я совсем не умею, мне сто раз говорили.

Джейн пишет, что придет через полчаса, и спрашивает, зову ли я ее на ночевку; я отвечаю «да». До смерти Люси мы особо не общались. По правде говоря, до смерти Люси я даже не знала о существовании Джейн. То есть я, конечно, знала, кто это, но Джейн была такой тихоней, что я считала ее наркоманкой, как других вечно молчащих девчонок с задних парт. Пусть другие делают, что хотят, но наркотики не для меня. В девятом классе перед карнавалом я приняла •••••••, и меня вырвало фонтаном на карусели; я думала, это все, но сошла с аттракциона и блеванула на чью-то миниатюрную бордер-колли. Мне стало жалко собачку, и я попыталась расцеловать ее в черные резиновые губы. «Не-е-е-ет!» – кричала хозяйка. «Не-е-е-е-ет!»

Люси сказала: а я недавно думала – какая же Соф предсказуемая. И вот тебе. Она усадила меня за стол для пикника у чертова колеса и отпоила кока-колой.

Грэм сказал, что будет весело принять таблетки вместе, объяснила я.

Люси покачала головой. И где он сейчас, спросила она?

Я окинула взглядом разноцветные огни, дымящиеся тележки с едой и карусели. В туалете, ответила я. Наверно, в туалете.

Не сомневаюсь, сказала Люси и заставила выпить еще немного газировки через соломинку. Мне не нравится, что он так с тобой поступает.

Хотя в моем желудке уже ничего не оставалось, я ощутила подкатившую к горлу желчь. Как поступает? – спросила я.

Тусуется с тобой просто потому, что ему пока больше нечего делать.

Кажется, меня сейчас стошнит, сказала я.

Она взяла пустое ведерко от попкорна и протянула мне. Думаю, тебе не стоит принимать наркотики даже изредка, рассудила она.



В ожидании Джейн смотрю документалку про секты. Не понимаю, зачем подчиняться гуру, если тот называет тебя шлюхой и выбрасывает твой телефон в бассейн, когда ты пытаешься позвонить родным. Но в мире вообще много непонятного. Я, например, никак не возьму в толк, в чем интерес спортивных состязаний, почему лобстер считается деликатесом и как действуют законы термодинамики. И почему Люси сначала сказала, что никогда не сделает ничего важного, не посоветовавшись со мной, а потом именно так и поступила.

Вижу фары машины Джейн в окне и в тот же момент получаю сообщение от Бринн: какие планы? Отвечаю: извини, сегодня не могу – и смотрю, как она то начинает печатать, то перестает. Наконец она отвечает: ничего, хорошего вечера, а я пытаюсь проглотить вину, камнем застрявшую в горле. Я еще пока не придумала, как ей втолковать, что я не ее дочь, а она не моя мама. Пока мы обе притворяемся.

Джейн звонит в дверь, и я отношу в дом ее спальник, припорошенный снегом, как пылью.

– Там как в буран, – говорит она. – Я едва отыскала твою дорожку. – Она снимает ботинки и куртку, и я слежу, чтобы она поставила обувь на полку для обуви, а куртку отношу в чулан. Даже когда папы нет дома, он будто следит за мной, как Санта-Клаус с ОКР.

Варю нам горячий шоколад и добавляю каплю мятного шнапса из тайной заначки Грэма, которая хранится у него в шкафу. Внизу, где стоит обувь, доска выдвигается; в старших классах он хранил там разные бутылки. Отец не пьет и относится к алкоголю настороженно, поэтому у Грэма есть наверху запас на крайний случай.

– Угадай, кто мне попался в «Уолгринз»? – спрашиваю я, когда мы устраиваемся на диване с кружками. Я люблю Джейн, но она молчунья, и мне приходится инициировать беседу. Однако про мистера Тейлора она может вещать бесконечно.

– Кого?

Я вскидываю бровь и многозначительно усмехаюсь: мол, сама знаешь кого.

– Не может быть, – она наклоняется ко мне, – серьезно?

– Покупал шампунь от перхоти. – Я согрелась и осмелела оттого, что делюсь с ней тайными знаниями; чувствую себя всемогущей, будто могу вскочить и разломать кофейный столик надвое голыми руками. Возможно, это от шнапса.

– У него не было перхоти, – со знанием дела отвечает она. – Это стресс.

– Он все еще тебе пишет? – спрашиваю я.

Теперь уже она поднимает брови, наклоняет набок голову и будто говорит: о, мне есть что тебе показать. Достает телефон из кармана, открывает сообщения и подносит экран к моему лицу. Несколько сообщений с неизвестного номера: мне очень жаль, хочу, чтобы ты знала. И еще: умоляю, умоляю, прости меня. Я не плохой человек. И последнее: зачем я всем рискую, если ты даже не отвечаешь?

– Ого, – отдаю ей телефон. – Почему не заблокируешь?

Она смотрит на телефон так ласково, будто это не гаджет, а щенок золотистого лабрадудля.

– Не знаю. Это кажется неоправданной жестокостью.

С Джейн и мистером Тейлором такая фигня: я его терпеть не могу, но Джейн не хочет, чтобы я так думала. Однажды на протяжении всего трехчасового марафона «Баффи – истребительница вампиров» она непрерывно втолковывала мне, почему он не плохой человек. Как ее подруге, мне, наверно, надо бы ей верить. Но проблема в том, что у меня есть два желания: я хочу, чтобы у Джейн все было хорошо и она добилась справедливости, даже если ей кажется, что справедливость ей не нужна.

В школе никто не знает, что это она. В данный момент ходит несколько теорий: что это Эстер Ландиман, школьная шалава (это не я ее так назвала, это просто общеизвестный факт), Кьяра Риччи, самая горячая ученица по обмену (опять же, не мои слова, а общеизвестный факт), или Оливия Кушинг, потому что она совсем без тормозов и вполне способна переспать с учителем, лишь чтобы поиграть у матери на нервах. Последняя версия – пожалуй, самая популярная, так как Оливия перешла в другую школу, а директор Кушинг тщательно пытается избежать огласки. Когда она проходит мимо меня в коридоре, я всякий раз чуть не писаюсь от страха, но Джейн говорит, что она милая. Впрочем, суждениям Джейн о людях едва ли можно доверять.

– Как, по-твоему, ты еще когда-нибудь его увидишь? – спрашиваю я.

Джейн кладет телефон и размышляет.

– Не знаю. Может, в Нью-Йорке или где-нибудь еще. Где нас никто не знает.

– Я бы хотела лишиться девственности в Нью- Йорке, – говорю я и слышу свой голос будто со стороны. Вообще-то, это Люси придумала, еще до того, как все случилось. Мы с ней тайком посещали внеурочные занятия по безопасному сексу и однажды шли домой, натренировавшись надевать презервативы на два пятнистых банана. Первый раз все равно будет отстойный, сказала она. Так почему бы не поехать туда, где весело, напиться, познакомиться с парнями, которых мы больше никогда не увидим? Вот почему я ненавижу этот город, сказала она, и ее лицо ожесточилось. Что бы ты ни сделала, все прилипает к тебе, как грязь.

Джейн впервые за вечер кажется заинтересованной.

– Правда?

– Угу, – отвечаю я. – Поехать туда, где весело, напиться, познакомиться с парнями, которых я больше никогда не увижу.

– С парнями? – в ужасе спрашивает она.

– С парнем. Конечно же, с парнем.

– Так, погоди. – Мы сидим по-турецки на разных концах дивана друг к другу лицом; она кладет руки мне на колени. – Звучит дико, понимаю, но что, если прямо сейчас махнуть в Нью-Йорк?

В голове мелькает мысль, что спать с учителем, вообще-то, тоже звучит дико.

– Ты серьезно?

– Да! – Она пружинит на диване и расплескивает горячий шоколад. – Твоего папы нет дома, а моя мама никогда не в курсе, где я пропадаю.

Не хочу показаться трусихой и показываю на окно.

– Там снег идет.

– Да какая разница! Ты же не растаешь. – Она смеется. – И твой брат в Нью-Йорке же? По-моему, просто идеально.

Вот в чем разница между мной и Джейн: когда она чего-то хочет, то идет напролом и сносит все преграды. А я, наткнувшись на любую преграду, пытаюсь убедить себя, что не особо-то и хотелось.

– Но как мы доедем до Нью-Йорка?

Она сильнее давит мне на колени. Коленям становится больно.

– На поезде! Доедем до Южного вокзала и сядем на Амтрак. Дальше быстро по прямой. – Она берет телефон. – Сейчас куплю билеты. У меня осталась зарплата, потом отдашь.

– Угу, – бормочу я.

Она тычет в экран и улыбается.

– Готово! – Никогда не думала, что Джейн из тех, кто визжит, но она визжит, и я тоже, на нее глядя; мы держимся за руки и прыгаем на диване, будто ничего более радостного с нами в жизни еще не приключалось.



На Южном вокзале вливаемся в толпу людей, изучающих свисающее с потолка автоматическое табло. Мы с папой редко ездим в Бостон, причем всегда на машине. Меня толкает мужчина в светло-коричневом пальто, и я прижимаюсь к одному из металлических столиков, которыми заставлен вестибюль; мимо проталкивается женщина с йоркширским терьером под мышкой и встает в очередь в «Старбакс», а какой-то деловой малыш пытается продать мне «твикс» из своего кармана. На вокзале повсюду маленькие киоски с зелеными крышами: журнальный, с глянцевыми обложками, в которых отражается свет флуоресцентных ламп; кофейня, где продаются кексы, по форме напоминающие песочные часы; пекарня с громадными шоколадными печеньями размером с тарелку. Я прижимаю к груди дорожную сумку: папа говорил, что в городе полно карманников. Наверняка преувеличивал, но, по-моему, в такой толпе совершить кражу очень легко. Я пытаюсь глубоко дышать, но в нос ударяет запах горелых бейглов и железнодорожных выхлопов. А вот Джейн, кажется, все это совсем не смущает, хотя она никогда не была нигде, кроме Коннектикута и Нью-Гемпшира, куда ездила в гости к кузинам. Что нужно сделать, чтобы выбить ее из колеи? С тех пор как мы подружились, я ни разу не видела ее в смятении.

– Пятый путь, – говорит она и берет меня за руку. – Пойдем! – У нее с собой лишь рюкзак, тот, с которым она приехала на ночевку, и ей намного легче бежать, чем мне. А почему мы бежим? Опаздываем? Может, не успеем?

– Да просто так веселее! – Она толкает ведущие на платформу массивные двери. – Бежим!

Снегопад прекратился, но все еще очень холодно. Я зарываюсь подбородком в шарф и думаю: мы веселимся! Мы просто веселимся! А живот крутит так, будто меня сейчас стошнит.

На улице слышен громкий свист, пыхтят моторы, по узким платформам бегут люди, которые, в отличие от нас, на самом деле опаздывают. Глухой механический голос объявляет об окончании посадки, кондукторы высовываются из дверей и кричат то же самое. На них форменные высокие фуражки, как на картинках. Я, видимо, начинаю на них пялиться, потому что Джейн хватает меня за запястье и кричит: не зевай!

Наш поезд грязный, а на грязи кто-то вывел пальцем: любовь зла. Билеты у Джейн в телефоне, и мы сразу заходим в вагон, но она ведет нас не в вагон Е, где находятся наши места, а дальше.

– Эй, куда мы идем? – спрашиваю я.

Она нажимает на кнопку, и двери в соседний вагон открываются автоматически.

– В вагон-ресторан.

До Нью-Йорка четыре часа пути, и все это время мы сидим в вагоне-ресторане. Еще только десять утра, а я уже устала от дел: пришлось собрать сумку, запереть дом, проверить, заперла ли я дом, доехать до станции, соврать отцу, когда он написал доброе утро, сесть на местную электричку до Южного вокзала, протиснуться сквозь толпу и наконец сесть в маленькой металлической кабинке в вагоне-ресторане, вспотев как мышь, оттого что прижимала к себе сумку в пальто.

Я засыпаю и просыпаюсь часа через два. Открываю глаза и вижу Джейн; та протягивает мне кофе в маленьком бумажном стаканчике с надписью «Амтрак» на держателе.

– Ты бы брату позвонила, – говорит она, – иначе где ты будешь ночевать?

– Где мы будем ночевать, ты имеешь в виду? – Я тру глаза. Грэм редко встает раньше двенадцати, но сейчас наверняка уже проснулся, пьет кофе и курит сигарету с каннабидиолом. В последнее время он увлекся каннабидиолом, говорит, это травка для тех, кто ведет здоровый образ жизни. Я достаю телефон; Джейн делает то же самое.

– Я буду с Робом, – спокойно заявляет она. – Он же в отпуске, никто за ним не следит.

– Что? – Я пытаюсь скрыть шок и смотрю на нее поверх бумажного стаканчика.

– Это же был наш план, верно? – говорит она. – Потерять девственность в Нью-Йорке, – последнюю фразу она произносит шепотом, наклоняясь ко мне через дребезжащий столик.

Чувствую себя точно так, как тогда, на карусели, прежде чем меня вырвало на крутящиеся металлические бортики. Мозг будто порубили на маленькие кусочки; он улавливает лишь какие-то крошечные обрывки информации.

– Что? – повторяю я.

Джейн откидывается на спинку своего сиденья.

– Кто знает, что будет. Но мне нужно поставить точку в наших отношениях, понимаешь?

Лично я считаю, что, когда люди говорят, что хотят поставить точку, они на самом деле не могут смириться с тем, что отношения давно мертвы и реанимировать их уже не получится, как бы ни хотелось. Но если я буду ходить и резать правду-матку в лицо, люди начнут обижаться, поэтому я отвечаю: угу, и пытаюсь собраться с мыслями, разлетевшимися во все стороны, как конфетти.

– Так, я звоню Грэму, – говорю я.

Он подходит после одного гудка.

– Воробушек! – он пропевает мое имя сначала высоким голосом, потом низким, будто практикует гаммы.

– Слушай, кажется, я сделала глупость.

– Забыла сдать книгу в библиотеку?

– Очень смешно. – Джейн набирает сообщение; я вытягиваю шею и пытаюсь его прочитать, но она кладет телефон на колени. – Я еду в Нью-Йорк на поезде, прямо сейчас. Папа не в курсе.

На миг он замолкает, а потом притворяется, что плачет.

– Воробушек, – наигранно всхлипывает он, – даже не представляешь, как я тобой горжусь.

– Да, спасибо, – я закатываю глаза. – Можно у тебя переночевать, всего одну ночь? Мы с подругой. Ее зовут Джейн.

Теперь он говорит подчеркнуто серьезным голосом.

– Для меня большая честь принимать в гостях тебя и твою соратницу.

Джейн смотрит на меня и шевелит губами: я не поеду, машет руками, но я не обращаю на нее внимания.

– Спасибо, Грэм.

– Куда прибывает поезд? На Пенсильванский?

На Пенсильванский? – беззвучно спрашиваю я Джейн, и та пожимает плечами.

– Кажется, да.

– Вы точно едете на поезде, не на автобусе? – Я отвечаю «да». – Значит, на Пенсильванский вокзал. А во сколько?

Пытаюсь привлечь внимание Джейн, но та слишком занята своими сообщениями.

– Хм… точно не знаю.

– Воробушек, в Нью-Йорке тебе не выжить.

– Я напишу. Не я занималась… организацией.

– Ладно, только… – его голос становится серьезным по-настоящему. Как у папы. – Будь осторожна, ладно?

– Да все со мной хорошо, Грэм. Ты же знаешь. – Пытаюсь говорить беззаботным тоном, но в голосе все равно угадывается обида.

Он судорожно сглатывает.

– Знаю, Соф. Значит, увидимся.



Мы прибываем на Пенсильванский вокзал в 14:09, на одиннадцать минут раньше времени, которое я сообщила Грэму. За двадцать минут до прибытия остальные пассажиры выстраиваются в очередь на выход – я думала, что они стоят в туалет, – и мы с Джейн теперь вынуждены стоять, прижавшись к стойке вагона- ресторана, и ждать, когда можно будет пробиться к выходу. Ожидание длится так долго, что я уже начинаю беспокоиться, как бы поезд не поехал обратно в Бостон вместе с нами и не вышло, что мы бездарно потеряли день, катаясь туда-сюда. Но тут Джейн касается моего плеча.

– Мы это сделали! – Она тянет меня за рукав, и мне передается ее волнение. Прямо как с Люси: я улавливала все ее настроения. Уж не знаю, хорошо это или плохо. Людей, легко поддающихся чужому влиянию, все называют слабыми, но мне кажется, привычка цепляться за свои мысли и чувства – тоже слабость, только другого рода. Мне же нравится, когда меня затягивает чужой внутренний мир.

Наконец подходим к маленькой двери с окошком, и Джейн легко ступает на желтую заградительную линию.

– Пойдем, – зовет она с платформы. – Или остаться решила?

Между поездом и платформой всего пара сантиметров, я это знаю, но расстояние кажется шире и опаснее, будто там, внизу, бурлит воронка и грозит утащить меня на рельсы.

Джейн протягивает руку.

– Давай же, всего один шаг, – говорит она.

Я знаю. Закрываю глаза, прижимаю к себе сумку и прыгаю.

Грэм ждет нас, как обещал, и я вздыхаю с облегчением. Он стоит у серебристого столба в углу и машет; на нем мятая кожаная куртка, слишком легкая для такой погоды. Смотрю на Джейн: мне кажется, она из тех, кто должен бояться взрослых парней в кожаных куртках, – но она кружится на месте и разглядывает прохожих, набившихся в крошечный коридорчик.

Мы с Грэмом не виделись с похорон, и это был единственный раз, когда он плакал на моих глазах. Он любил Люси. Мы втроем были неразлучны. Он никогда не прогонял нас, как большинство старших братьев. Его друзьям казалось это странным, как и моему отцу. Однажды он отвел Грэма в сторону и сказал: даже не знаю, стоит ли тебе проводить столько времени с девочками.

Но меня никогда не заботило, что думали другие. Сойдя с эскалатора, я в ту же секунду бросаюсь к нему.

От него пахнет одеколоном, потом и грязной одеждой. Мы обнимаемся, я всматриваюсь в его лицо и не понимаю: то ли он не выспался, то ли мы просто давно не виделись, а может, Нью-Йорк так на людей влияет, высасывает из них все краски. Передавшееся от Джейн волнение выдыхается, как газировка, из которой вышли все пузырьки.

– Ты прекрасно выглядишь, как настоящая городская девчонка! – Он кружит меня, и тяжелая сумка стучит по бедру. – А твоя соучастница? Кто она?

Джейн называет свое имя, протягивает руку, а Грэм ее целует. Возникает секундная неловкость, но она смеется. С Грэмом всегда так: непонятно, то ли он с прибабахом, то ли просто по жизни такой.

– Давайте скорее уйдем. – Этот вокзал нравится мне еще меньше, чем бостонский: потолки высокие, но почему-то придавливают меня к земле. Чувствую себя как в бомбоубежище.

Грэм выбрасывает в воздух кулак.

– Вперед! – зовет он и поворачивается к эскалаторам.

– Ты куда? – кричу я ему вслед. Я решила, что подземные передвижения больше подходят для крыс, а не для людей, и мне очень хочется попасть в настоящий город: с деревьями, травой и свежим воздухом. Слева от меня лестница, но я не знаю, ведет ли она на улицу или куда-то еще.

Но он уже встал на эскалатор и уезжает.

– Нам в метро, Воробушек, – говорит он и скрывается из виду.

Джейн дотрагивается до моего плеча, но в этот раз я чувствую лишь, как устала рука от дурацкой тяжелой сумки.

– Почему он зовет тебя Воробушком? – спрашивает она.

– Долго рассказывать, – отвечаю я, и мы идем к движущейся лестнице, потому что куда нам без Грэма?



Я знаю, что Грэм живет в Бруклине, но не знаю точного адреса. Он жил и в Бронксе, и в Квинсе, но я никогда не бывала в этих квартирах: он говорил, что они «не для гостей», что бы это ни значило. Он даже о своей нынешней квартире отзывался как о временном жилище, но теперь, кажется, все иначе.

– Скорее бы познакомить тебя с моей девушкой, – заявляет он. Странно, что я не знала о наличии у него девушки, но я притворяюсь, что знала, чтобы Джейн не подумала, что наша семья – сборище дисфункциональных чудиков. Спрашиваю, чем она занимается, и пытаюсь за него порадоваться. Но он отвечает, что она актриса и модель, и меня это бесит. Я не доверяю красивым людям.

До Проспект-Хайтс полчаса езды, и за это время я успеваю увидеть, как мужик в конце вагона себя трогает, женщина, сидящая напротив, стрижет ногти (тонкие обрезки падают совсем рядом с моими кроссами), а маленькая собачка писает тонкой струйкой на стену. Хозяин дергает ее за поводок, и она выбегает в закрывающиеся двери. Джейн дремлет на моем плече; голова у нее тяжелая, как бетонная. Я смотрю на электронную карту над дверями вагона, где лампочка мигает все ближе к нашей остановке, и чувствую, как начинаю злиться, но не на Джейн или Грэма и даже не на себя за то, что согласилась участвовать в этой объективно дурацкой затее. Я злюсь на Люси. Это же она мне все уши Нью-Йорком прожужжала.

Там ты можешь быть кем хочешь, сказала она. Можешь везде ходить и вообще не пользоваться машиной. Пить в барах, потому что никто не спрашивает удостоверение, и в полночь есть пиццу за доллар. Носить короткие платья и рубашки с глубоким вырезом, и всем будет плевать: там это нормально. В церковь ходить не надо, ведь никто из твоих знакомых не ходит. Буду брать тебя на открытия выставок и премьерные показы. На выставки и показы? – прервала я ее. А тебя, значит, будут на них приглашать? Естественно, будут, ответила она и не шутила, а говорила совершенно серьезно. Она знала, что особенная. Она как будто заранее предвидела, как сложится ее жизнь, а нам оставалось лишь ждать и наблюдать.

Грэм сидит позади меня и постукивает по моему локтю: выходим на следующей. Трясу Джейн, та просыпается, стонет, хлопает себя по щекам. Мы встаем, хватаемся за металлический поручень под потолком, но, когда подъезжаем к станции, я на миг теряю равновесие и скольжу по поцарапанному полу. Кроссовка заезжает под кресло, где я сидела секунду назад, и когда мне удается вытащить ногу – Грэм придерживает меня за спину, – от подошвы к полу тянется длинная нить фиолетовой жвачки.

– А, черт, – бросает Грэм. – Я на прошлой неделе тоже вляпался.

– Это мои любимые кроссовки, – я жду его ответа, но он уже отвернулся и смотрит поверх грязных голов стоящих впереди пассажиров.

– Отчистим, – Джейн сжимает мою руку, а я хочу, чтобы она перестала меня трогать.

Я трясу ногой и пытаюсь вытереть подошву об пол, но жвачка не отлипает. Эти кроссовки с язычками, вышитыми голубой нитью, Люси подарила мне на прошлое Рождество. В горле застревает комок, слезы жгут глаза. Двери открываются. Грэм тихонько подталкивает меня вперед и повторяет: извините, извините. Бормочет что-то про растворитель у него дома и горячую воду с мылом. Торопится, чтобы идти впереди, а Джейн оборачивается и ободряюще мне улыбается. Но через миг улыбка стирается с ее лица.

– В чем дело? – спрашивает она.

Люди в колючих зимних пальто с острыми локтями толкают нас со всех сторон и рвутся вперед так уверенно, что, если бы я застыла на месте, толпа понесла бы меня за собой и никто ничего бы не заметил. Я останавливаюсь перед турникетом, и женщина позади орет, чтобы я блин не зевала. Джейн прошла турникет, протягивает руку и хочет мне помочь. «Я справлюсь», – говорю я, но слезы текут по щекам, и я ничего не могу по- делать.

Мы поднимаемся по лестнице; подошва липнет к ступенькам.

– Дело не только в кроссовках, да? – спрашивает она и поднимает брови, будто говоря мне можно все рассказать. Ведь она рассказала мне про мистера Тейлора, а это такой грандиозный секрет, что, выходит, за мной теперь должок. Вижу над головой городские огни; мы почти вырвались наверх, на свободу.

– Она меня обманула, – выдавливаю я. – Нью-Йорк совсем не такой, как она рассказывала.

– Откуда ты знаешь? – отвечает Джейн. – Мы же только приехали. – Она достает из кармана салфетку и вытирает мне слезы. Хочется отвернуться, но я не отворачиваюсь.

Проход расширяется, я вижу верхние ступени, тротуар и море спешащих ботинок. Когда мы наконец выходим на улицу, чувствую себя кораблем, выброшенным волной на берег.

Грэм ждет, переминаясь с ноги на ногу от холода.

– Вы ходите намного медленнее ньюйоркцев, – говорит он и растирает плечи, будто пытается добыть огонь. – Давайте скорее домой.

Дай городу шанс, беззвучно шепчет Джейн, и мы сворачиваем за угол. Я тру подошву об асфальт, поднимаю ногу и смотрю, удалось ли оттереть жвачку, но фиолетовая блямба по-прежнему на месте. Она похожа на болячку.

– Быстрее! – кричит Грэм с пешеходного перехода. – Сейчас будет красный!

Естественно, я не успеваю. Тут никогда никто никого не ждет? Я пытаюсь их догнать, бегу, но, когда встаю на переходе, загорается красный, они с Джейн оказываются на противоположной стороне улицы, а я остаюсь одна.



Квартира Грэма мне не нравится. Тут пахнет тушеной капустой – наша бабушка ее делала, – а размер квартиры едва ли больше двух спален нашего дома, да и то если прищуриться, чтобы пол казался шире. Мы идем по коридору, куда Грэм со своими плечами едва протискивается; двери комнат открыты, и я вижу, что в одной стоит небольшая кровать и комод, в котором не хватает двух ящиков. Вторая не слишком отличается: здесь кровать побольше, но она занимает все пространство от стены до стены, и подобраться к окну можно лишь ползком, по нижнему краю матраса. «Очень удобно», – объясняет он. В конце коридора находится кухонька как в домах на колесах, с одной столешницей, на которой с трудом умещается даже доска для резки, и духовкой размером с маленькую подушечку. Над кухней весьма ненадежного вида лофт с таким низким потолком, что там, наверно, можно лишь лежать на кровати, что, видимо, и приходится делать его соседу. Грэм приглашает нас сесть на два блестящих пластиковых табурета.

– Ну вот, – говорит он и встает, опираясь на столешницу. – Нам здесь очень нравится.

Я смотрю на Джейн, поджав губы и всем своим видом молчаливо показывая: господи, какой кошмар, но она таращится и разевает рот, будто говоря: вот это да, мне бы такую квартиру. Прекрати! – хочется крикнуть мне, потому что мне становится очень одиноко. Одиноко не хотеть того, чего хотят все остальные.

Вскоре выясняется, что у Грэма не просто есть девушка, но они еще и вместе живут. Он называет ее имя, но я отказываюсь его запоминать: все равно ее скоро не станет, как других. Она выходит из ванной и кружит по квартире в черном трико, вытирая грязные полы своими носками. Не могу понять, она красивая или просто худая? Лицо симметричное до жути, скулы такие высокие, что остальные черты как будто провисают, а волосы покрашены в неестественный темно-рыжий, который бывает только от хны в брикетах. Неудивительно, что Грэм ее выбрал. Вылитая мама.

Кроме девушки, у Грэма еще два соседа, на выходные они уехали куда-то на Гудзон.

– Будете чай? – спрашивает девушка и выкатывает из-под столешницы маленькую золотую тележку. На ней деревянная коробочка с разными чайными пакетиками, маленький капучинатор, ситечко и несколько бутылок алкоголя с незнакомыми названиями.

– Или что-то покрепче? – добавляет она и подмигивает. Мне это не нравится, и я отвожу взгляд, чтобы она это почувствовала.

– Просто воды, – отвечаю я прежде, чем Джейн вмешается и попросит налить ей чистого спирта или другого пойла со злосчастной тележки.

– Можно позвонить? – спрашивает Джейн.

Девушка машет рукой в сторону открытого окна, ведущего на пожарную лестницу.

– Пожалуйста, – говорит она.

Джейн вылезает через окно, а я кручусь на табуретке и поворачиваюсь лицом к нише в стене возле кухни. Там стоит маленький диванчик цвета васаби; девушка подсаживается к Грэму и гладит его руку, будто та обита бархатом.

– Ну что, Соф, – она стряхивает его руку и наклоняется ко мне. Какая бесцеремонность, думаю я, так укорачивать мое имя. – Куда собираешься в колледж? – Она выжидающе поднимает брови, будто шутит о чем-то понятном только нам обеим. Это выглядит ужасно. – Может, в Нью-Йорк?

– Не спрашивай ее про колледж, – стонет Грэм. – Старшеклассникам совсем не хочется об этом говорить.

Но от ее вопроса у меня сжимается нутро, ведь я конкретно затянула с подготовкой. Я никак не допишу эссе, а первое заявление нужно отправлять уже в следующем месяце. С прошлой весны осталось одно недоделанное эссе, но даже мисс Лайла считает его дерьмом, иначе не стала бы недвусмысленно намекать, чтобы я «зашла с другого угла». Проблема в том, что она не дает совета, с какого именно угла зайти, особенно учитывая, что я обиделась, когда она предложила написать про маму. Зря я тогда папе рассказала, он всегда поднимает кипиш, когда речь заходит о маме. На прошлой неделе я предложила описать свой путь от ненависти к майонезу до толерантности к нему, но мисс Лайла уже даже не смеялась.

Джейн влезает в окно; щеки раскраснелись, как яблочки, и я догадываюсь, что холод здесь ни при чем.

– Он едет, – выпаливает она и так волнуется, что даже не может говорить шепотом.

– О-о-о, – подружка Грэма на диване оживляется. – Кто «он»?

Джейн садится на табурет и складывает ладони домиком у лица, пряча улыбку.

– У Джейн есть парень, – дразнит Грэм. – А у тебя, Воробушек?

– Нет, – резко отвечаю я. Глупый вопрос. Когда я должна была думать о парнях? До или после похорон лучшей подруги?

Должно быть, Грэм по голосу понимает, что ляпнул что-то не то, и снова переводит разговор на Джейн.

– Он из Нью-Йорка? – спрашивает он. – Как познакомились?

Я поворачиваюсь к ней. Мне очень любопытно, что она ответит.

– Он наш земляк, – осторожно произносит она. – Познакомились в школе. Он приедет на автобусе.