– Тебе в Сантандер? – перебил ее Сабадель. – Давай я следом поеду, подстрахую. Буду держаться за твоей машиной.

– Мы тоже поедем, да, Валентина? – неуверенно предложил Оливер.

– Да, конечно, – ответила она и посмотрела на Грина: – Карлос, если мы тебе не нужны…

– Нет-нет, поезжайте. Нам всем надо отдохнуть, слишком много сегодня на нас свалилось. Завтра запишусь на полное обследование. Серредело порекомендовал одного врача, вот только адреса, правда, не дал… Но с утра как следует потренируюсь на берегу.

– Да, тебе нужно развеяться, – одобрил его план Оливер. – Если хочешь, давай вместе волны половим. Завтра у меня последнее занятие.

– Последнее?

– Ну да, – грустно улыбнулся англичанин, – сёрфинг оказался не для меня. Попробую теннис, что ли. Так как насчет завтра?

– В восемь на Безумцах?

– Договорились.

– Как вы рано, – заметил Сабадель.

– Потом понабегут туристы, дети, на пляже будет не протолкнуться, – объяснил Оливер.

– Чтоб вы знали, по прогнозу завтра с утра дождь, – предупредил Сабадель.

– Англичане воды не боятся, – засмеялся Оливер. – Все равно мокрые будем.

– Мы продолжим расследование. – Валентина положила руку Карлосу на плечо, желая ободрить его. – Если что-нибудь странное услышишь или увидишь, немедленно звони мне. От нас до тебя на машине от силы пять минут. И пост гражданской гвардии тут совсем рядом. Звони сразу.

– Так и сделаю.

– Если заметишь ночью полицейскую машину, не пугайся. Я распорядилась присмотреть за твоим особняком, так что станут круги нарезать.

– Вряд ли что-нибудь случится, но все равно спасибо.

– Ты точно хочешь ночевать здесь? – с сомнением спросила Валентина. – После всего, и особенно после сегодняшнего сеанса…

– Не переживай. Я так устал, что буду спать как убитый. И потом, как-никак это мой дом, и я останусь здесь до тех пор, пока вся эта ситуация не разрешится. А если заявится очередной призрак, я сразу вас вызову.

Валентина улыбнулась и подумала, что в любых других обстоятельствах последнюю фразу можно было бы принять за шутку, но в их случае шутка прозвучала совсем не смешно.

Грин проводил всех до калитки, попрощался, вернулся в дом, прошел в кофейную комнату и включил сигнализацию. Наконец-то он остался один во дворце.

Домработницы больше не было, так что с грязными чашками разбираться придется самому. Но его как магнитом тянуло в оранжерею. Грин встал в дверях. Призраков не видать. Стол, за которым он работал, выглядит как обычно, ноутбук открыт, блокноты с заметками на месте. Он вошел в оранжерею, направился к столу, захлопнул ноутбук, помешкал и прошел вглубь сада, где зелень была особенно буйная. Огляделся и вдруг осознал – что-то изменилось. Дух места по-прежнему сидел на своем глобусе, мечтательно созерцая мир вокруг. Нет, дело не в нем. Да и все остальное вроде выглядит как раньше, но ощущение перемены не отпускало. Что же поменялось? И тут Карлос понял. Растения! Некоторые совсем поникли. Цветы бальзамина скукожились, частично осыпались. Лепестки бегонии выглядели пожухшими.

Карлос Грин пригляделся. Очень может быть, это та же напасть, что уничтожила сад несколько месяцев назад, но теперь о растениях некому заботиться. Он-то сам проживет и без домработницы, а вот сад без садовника не выживет. Завтра же надо найти кого-нибудь, чтобы ухаживал за оранжереей и территорией усадьбы. Писатель вернулся в кофейную комнату, еще раз огляделся и направился в свою спальню. За его спиной с тихим шелестом падали последние лепестки.

“Похититель волн” Карлос Грин. Черновик романа

Двадцать лет – считай, целая жизнь. Измениться может все: пейзажи знакомых мест, твоя собственная улыбка. Я ехал в Суансес и чувствовал, что это будет мой последний визит во дворец дель Амо. Добро пожаловать в последнюю гастроль.

Подъехав к городку, я поразился, как он разросся. Стало больше зданий, больше жизни, больше “города”. Но очарование дикого зеленого оазиса все-таки сохранилось. Буйные волны Бискайского залива, бескрайние прибрежные луга, раскинувшиеся по холмам… Всю эту первозданную красоту пока еще не тронул прогресс.

Я приехал во дворец и будто попал в собственный сон. Чуть коснулся кованых ворот, и они отворились, приглашая войти. В особняке витал дух былых времен. Запах мебели и тканей, обустройство кладовой – все говорило о далекой жизни, о людях, которые давно умерли, но в каком-то смысле до сих пор оставались здесь. Казалось, вот-вот дверь откроется, они войдут и заживут своей обычной жизнью.

Я с грустью понял, что без жильцов этот особняк из дома с собственным характером превратился в скорлупу, полную ностальгических вспоминаний. Да, я должен продать этот дворец и начать все заново.



[…]



Я спустился на Пляж безумцев со старой доской, той самой, с которой я и получил травму. На удивление она вообще не пострадала. Я бродил по дворцу и обнаружил, что бабушка хранила ее в гараже. А я и не задумывался, что с ней стало, думал, раскололась или затерялась в море. Но нет, вот она, висит в чехле, ждет, когда ее натрут воском.

Но самым невероятным оказалось другое – едва ступив на пляж, я нос к носу столкнулся со своим старым инструктором Хайме. Он почти не изменился.

– Карлос Грин, мать твою! – Меня он тоже узнал моментально. – Какими судьбами, дружище? Как жизнь?

– Пока не жалуюсь… Сам-то как? Над тобой, я смотрю, время не властно!

– Это все свежий воздух, – он окинул взглядом морской простор, – и я всегда при деле, – показал он на группу ребятишек, вытаскивающих доски на песок.

– Все еще преподаешь?

– А как же. У нас и школа теперь побольше. Вон те парни по стипендии учатся.

– По стипендии?

– Да, мы с них денег не берем. Понимаешь, у них дороги две – либо к нам на занятия, либо на улице дурью маяться. Здесь хотя бы спорт и новые друзья.

– А спонсирует кто, государство?

Хайме расхохотался.

– Размечтался. Я из своего кармана это все спонсирую. Вот были б средства, учредили бы фонд какой-нибудь… Но вообще, я так считаю, это моя инвестиция в будущее. Если увлекутся сёрфингом всерьез, они потом в мой же магазин и придут за инвентарем, правильно? У большинства, впрочем, за душой ни евро, так что я просто хочу вытащить их из пещеры, так сказать, чтоб не все время за компьютерными играми сидели. Надо, чтобы они делом занимались, а не всякой ерундой страдали.

Щедрость старого инструктора меня поразила.

– Круто. Я смотрю, в Суансесе уже полно и школ сёрфинга, и магазинчиков…

– Да, очень поменялось все. Народ приезжает и учиться, и просто потому, что это модно. Девчонок вон тоже в воде полно, на сапах плавают.

– Да, я на Ракушечном уже обратил внимание.

Хайме сделал шаг назад и несколько бесцеремонно смерил меня взглядом с головы до ног, задержавшись на правой ноге.

– Как восстановился-то, более-менее? Доску не забросил? Надо же, сто лет тебя не видел, а узнал сразу! Кстати, насчет бабушки-то твоей… Соболезную.

– Спасибо.

– Волны чужие до сих пор крадешь? – с усмешкой спросил Хайме.

– Больше не краду, – улыбнулся я и вздохнул. – А что остальные ребята из моей группы, не все разъехались? Слышал про кого-нибудь?

– Так… Кто с кем переженился, знаешь?

– Нет, кто же? – Я постарался изобразить на лице любопытство, но что-то сжалось в груди и принялось покалывать, словно затекшая рука или нога.

– Хм, значит, так. Начо с Рут, у них двое деток. Помнишь их, да?

– Помню, как же… Подумать только. Они тут живут?

– Рут здесь, а он нет. Они развелись, Начо уехал в Сантандер, даже волны ловить к нам на Безумцев уже не приезжает. Все время на Сомо торчит, знаешь тот пляж?

– Ага.

– А Лена, в очках которая, помнишь ее?

– Да…

– Она уезжала надолго, во Франции жила, потом в Барселоне, вот недавно вернулась. Открыла в центре книжный магазин.

– Да ладно! (Наконец-то она решилась.)

– Да-да. Я уже к ней заглядывал, в книжный клуб записался, теперь много читаю.

Я улыбнулся. Мне трудно было представить себе Хайме с книгой в руках. Да что там, я его только на воде с доской и мог представить. Мы поболтали еще немного, обсудили остальных, вспомнили еще раз про мою травму (этого разговора было не избежать – в конце концов, из воды меня вытащил именно Хайме, так что я стоически вытерпел беседу), и я наконец осторожно зашел в море. Когда-то эти воды перевернули мою жизнь. Я сам виноват, нельзя было ставить все, что у меня было, на одну карту. Пересобрать себя после травмы я толком не сумел. Виноват я и в том, что всегда зависел от других, ждал, чтобы другие указали мне, что делать, залечили мои раны. Надо было еще в молодости самому выбирать свой путь.

Учись. Работай. Пиши. Вставай на доску. Мечтай. Делай, говори, взрослей. Но теперь я уже не ребенок и сам должен знать, что мне делать и куда двигаться. Прямо как Холден, тот парень над пропастью по ржи.



[…]



“Лестница на небеса”. Неплохое название для книжного магазина. Длинновато, правда, зато с понятной отсылкой. Угадывался Ленин почерк. Дизайн был очень красивый, витрину оформили в зеленых тонах, как в старых французских книжных. Я зашел и словно перенесся в Париж “прекрасной эпохи”, но меня окружали современные издания, так что связь с реальностью не оборвалась.

Она прошла мимо с огромной коробкой в руках, даже не посмотрев в мою сторону. Но потом решила, что покупателей игнорировать нельзя, даже если их принесла нелегкая прямо перед закрытием.

– Добрый вечер! Подсказать вам что-нибудь?

Я посмотрел на нее. Как она изменилась. Теперь у нее снова каштановые волосы, а на носу снова очки, только теперь в тонкой металлической оправе. На ней были джинсы и свободная блузка. Мне показалось, она немного поправилась. Лена по-прежнему была из тех женщин, которых сначала не замечаешь, а со временем влюбляешься. Как она любезно со мной заговорила…

– Да… Мне нужна одна книга… Довольно старая, не знаю, есть ли у вас.

– Как называется?

Тут она подняла глаза, узнала меня и выжидающе замолчала. Я не отвел взгляд.

– Я ищу “Запретный возраст”. Есть у вас?

Она улыбнулась.

– Эта книга у меня всегда в наличии.



[…]



Мы пошли пить кофе. Я чувствовал себя скованно. Мне казалось, что старым друзьям неважно, что вы давно не виделись, даже если прошло целых двадцать лет. Что они встретятся, и сразу все будет как раньше. Но нет. Все оказалось совсем не как раньше, потому что Лена стала другой. Она многое пережила и свой жизненный путь строила осознанно. Она жила совсем не так, как я, сама решала, что ей делать, держала бразды жизни в собственных руках, не боялась рисковать.

– Замуж не вышла?

– Я была замужем, когда жила во Франции, в Бержераке. Но мы расстались.

– Понятно.

– А ты?

– Я тоже был женат, но развелся.

И повисла тягостная тишина, когда обоим нечего сказать.

– Как дела у книжного магазина?

– Пока неплохо, но я всего два года назад его открыла.

Опять молчание.

– Кстати… Я знаю, что ты теперь писатель.

– Правда? Но ведь на испанский мои книги не переводили.

– У нас в “Лестнице” есть и иностранная литература тоже.

– И мои книги?

Она кивнула. (Так она не теряла меня из виду!) Мы снова замолчали и стали смотреть в окно на прохожих.

– Что с тобой случилось? Почему ты не захотел тогда со мной разговаривать? – спросила она неожиданно.

– Не знаю. Я был зол на весь мир. Был трудный период.

Она снова кивнула. Эта новая Лена говорила гораздо меньше, чем прежняя. Мы еще немного поболтали. Про жизнь, про то, что успели сделать. Я с удивлением обнаружил, что мы словно только что познакомились. Два чужих человека, у которых нет ничего общего. Осталось лишь приятное воспоминание о том подростковом поцелуе на пляже. И о том лете, когда мы думали, что непобедимы, и прыгали в море с Белого Камня. Но прошло время, и мы осознали, что мир просто так не завоюешь.

Мы договорились обязательно еще раз встретиться, ведь я собрался провести в Суансесе все лето, работая над книгой. Я даже пригласил ее “заглянуть как-нибудь вечером” ко мне, но нет. Официального приглашения я из себя так и не выдавил, и Лена во дворец дель Амо не пришла.



[…]



Интересная штука. Бывают люди, которых увидишь после долгого перерыва, и тебя словно током ударит. Начинаешь сравнивать ваши жизненные пути, размышлять… А бывают такие, что вспыхнут, как искры от бенгальского огня, и снова исчезают бесследно. Что-то подобное произошло, когда я, гуляя по городку, увидел Рут. Мы разговорились, она держалась со мной как со старым знакомым, словно мы только вчера виделись. Обсудили, как изменился Суансес, она расспросила меня про Пабло. “Две дочки? Прямо как у меня!”

Разговор получился ни о чем, хотя я был рад ее повидать. Она по-прежнему была красивой и ухоженной, обращала на себя внимание, только взгляд потяжелел.

Как-то вечером в июле, на праздник Святой Девы дель Кармен[26], – в Суансесе все небо было в фейерверках – я заметил Рут с детьми в Верхнем городе, в компании друзей. Хорошо, наверное, чувствовать себя дома, окруженной “своими”.

Лену я тоже потом пару раз видел, в основном случайно, хотя однажды заглянул в ее книжный. Между нами не было напряжения, мы спокойно разговаривали, улыбались. Но больше ничего. Уже ничего. В конце концов Мередит оказалась права, я был влюблен в иллюзию, в воспоминание. Наверное, я мог бы постараться узнать ее получше, завоевать, снова влюбиться. Красивая умная женщина. Смелая. Мог ли я желать большего? Но что-то внутри меня твердило: нет, это не для тебя.

Кроме того, во особняке творилось нечто странное. Домработница, весьма религиозная, все взывала к ангелам, Деве Марии и Господу нашему Иисусу, утверждала, что во дворце поселилась нечистая сила, причем конкретно в восточном крыле. Поначалу меня это забавляло, но когда то же самое стал говорить и Лео, наш садовник, долгие годы работавший еще у бабушки, меня это встревожило… А все эти шорохи, свет… Они появлялись пусть не каждую ночь, но все же слишком часто. Я забеспокоился всерьез.



[…]



Как-то утром я спустился на Безумцев и не смог зайти в море, которое разбушевалось не на шутку, волны взмывали до небес и уволакивали в пучину все, что могли захватить. Песок, камни, водяные столбы. Я пошел было прочь, но тут появился Хайме с англичанином по имени Оливер. Нас познакомили, и мы сели в пляжном кафе пропустить по стаканчику. Как приятно было впервые за столько недель наконец поговорить по-английски, посмеяться. Сёрфить у Оливера не получалось категорически, зато у него хватало ума и чувства юмора, чтобы это осознать и принять. Он в подробностях описывал свои злоключения на доске, а я хохотал до слез. Потом я спросил его, куда бы съездить на денек, и Оливер сказал, что в Кантабрии, оказывается, есть лес секвой.

– Маленький совсем, но настоящий. Там рядом старое поселение кантабров. Ну, реконструкция.

– Надо же, съездить, что ли… Далеко?

– Да нет. Кабесон-де-ла-Саль примерно в получасе езды отсюда. Только ты не рассчитывай, что там парк, как в Калифорнии. А знаешь, где я видел самый чумовой ствол секвойи? В Музее естественной истории в Лондоне!

– Да?

– Да, они взяли срез ствола, получилась такая огроменная столешница, и повесили на стену. Одно слово, англичане! – И он рассмеялся.



[…]



В тот же день после обеда я поехал в Кабесон-де-ла-Саль. По дороге я несколько раз заблудился и наконец понял, что по меньшей мере дважды проехал мимо парка, не заметив его, – секвойи оказались совсем игрушечными по сравнению с калифорнийскими. Деревьев от силы тысяча, совсем невысоких, максимум метров сорок-пятьдесят. Зато здесь можно было дышать полной грудью, пахло вечностью, как в мавзолее. Густой лес окутывал тебя волшебством и закрывал от внешнего мира.

Я шел по деревянной дорожке мимо буков, дубов и каштанов. Наконец показались рыжеватые секвойи, и я словно вернулся домой.

Я сел на грубую деревянную скамейку, закрыл глаза и стал думать о Мередит, о нашей прогулке среди калифорнийских секвой, о том парке, куда мы не раз возвращались. И вдруг отчетливо понял, почему мне оказалось достаточно просто поздороваться с Леной, почему я не сделал даже слабой попытки завоевать ее, почему я готов довольствоваться дружбой. Вовсе не потому что у меня не было надежды на взаимность. Просто я любил другую. Как же я был слеп! Мередит. Она умела рассмешить меня, она подарила мне спасительную идею вернуться в море, она пробудила во мне писательский дар, она меня отпустила.

– Вам нехорошо?

– Что?

Я открыл глаза. Надо мной склонился высокий мужчина с тонкими усиками. И тут я понял, почему он забеспокоился. Лицо мое было мокрым от слез. Я и не заметил, что плачу.

– Да-да, спасибо. Я в порядке.

Мужчина кивнул и, загадочно улыбнувшись, произнес:

– Good luck[27].

Он зашагал прочь. Походка у него была странная, бесшумная, но твердая. Одет он был в элегантный деловой костюм, немного старомодный. Кому придет в голову заявиться в лес в таком виде? В конце тропы его поджидала женщина, но издалека в тени деревьев я различал лишь ее силуэт. Я в изумлении смотрел им вслед. Почему этот незнакомец пожелал мне удачи по-английски? Наверное, когда я заговорил, он услышал акцент. Теперь, вспоминая этого мужчину, во взгляде которого сквозило узнавание, я чувствую, что он мне приснился.

Я вытер слезы, посидел еще немного на скамейке и понял, что пора возвращаться. В буквальном смысле. Я не был уверен, что допишу роман, сомневался, что его вообще стоит публиковать. В любом случае в конце месяца я возвращаюсь в Калифорнию. К Мередит.

Вернусь не за защитой, а как равный партнер. И на этот раз у меня будет план. Гуляя среди секвой, я решил, что создам фонд, построю лагерь или что-то в этом роде (я еще точно не придумал) для детей и подростков из бедных семей. Открою им новые дороги в жизни. Сёрфинг, забота о природе, лесах, дружба и приключения. Что, глупо? Детские мечты? Возможно. Но я принял решение. Не так ли поступил мой старый инструктор Хайме? Не это ли сделал Холден Колфилд?



[…]



Той же ночью я поговорил с Мередит. Думаю, она услышала в моем голосе новые нотки, столь не свойственную мне решительность, и испугалась. Чтобы я загорелся какой-то идеей, отбросил сомнения – такого раньше не бывало.

– Ну что, до встречи в Калифорнии?

– Конечно, Карлос, увидимся, обещаю. Я рада, что ты нашел что-то, что наконец сделает тебя счастливым.

– Счастливым меня делала ты.

– Непохоже.

Я замолчал. Она была права. Ощущение счастья было мне неведомо, потому что я всегда ждал, что удовлетворение от жизни мне обеспечат другие. Но теперь я уже не похититель волн, я не хотел следовать чужим указаниям, я и сам знал, куда девать свое время. Наконец-то я займусь делом не ради себя самого. А еще я смогу и дальше продолжать писать. Рассказывать новые истории.

– Мередит.

– Да?

– Давай вернемся в парк секвой. Устроим пикник, а? Я расскажу тебе, что задумал.

– Карлос, с тобой все в порядке? Ничего не случилось? Ты изменился.

– В лучшую сторону или худшую?

Она засмеялась.

– Просто изменился.

– Тогда буду считать это комплиментом.

Мы попрощались. Подробно рассказывать ей все по телефону я не решился. Надо увидеться лично. Мередит… Какой же я идиот, что позволил тебе уйти. Конечно, вернуть ее будет непросто, но по крайней мере она согласилась со мной встретиться. Сначала она наверняка мне откажет, но я собирался вновь завоевать ее, вложить в это всю свою душу. Вообще, если бы я не знал, что она все равно ближайшие две недели будет в командировке в Бостоне и Нью-Йорке, я бы улетел в Калифорнию первым же рейсом. Но час нашей встречи и так был близок, а я хотел сперва разобраться, что же творится с дворцом дель Амо. Меня не покидало чувство, что за мной следят, а однажды показалось (вот бред!), что в таинственном саду я заметил какую-то женщину в одежде словно из прошлого века.

Интуиция нашептывала мне, что за мной охотятся и что, несмотря на все мои наполеоновские планы, дела мои далеко не в порядке. Как будто за мной оставался неоплаченный должок и меня терпеливо поджидал дьявол.

* * *

Шел дождь. Капли барабанили по крышам, выступам, террасам. Карлосу Грину дождь не мешал – он как будто принес перемирие, затишье, которого так не хватало этим хаотичным летом. Никто не удивился, что вдруг повеяло осенью, в Кантабрии все привыкли, что дождь и солнце постоянно сменяют друг друга, словно танцуя бесконечный котильон, да и летнее тепло никуда не делось.

Лежа в огромной кровати, Грин прислушивался к шелесту дождя за окном и размышлял, чем бы сегодня заняться. Интересно, который час? Шесть, семь утра? Пойти бы на Безумцев, половить волны. Ему не хватало физической нагрузки, Оливер был прав, спорт разгружает мозг. Потом он поедет в частную клинику, к врачу, которого ему посоветовал Серредело, хотя точного адреса у него так и не было. Грин проверил телефон. Сообщений нет, а меж тем уже четверть восьмого. Еще надо сказать адвокату, чтобы агентство срочно подыскало нового садовника. Грин отправил ему сообщение в мессенджере, попросил перезвонить, как только сможет.

И писать, надо садиться писать. Последние дни выдались такие суматошные, что у него не было ни времени, ни желания, ни вдохновения, но писать надо. Интуиция подсказывала Грину, что если он не закончит роман до отъезда из Суансеса, то уже не закончит никогда.

Он поднялся и отворил внутреннюю деревянную ставню. На улице уже начало светать, дождь без устали осыпал землю поцелуями. Карлос посмотрел на газон внизу, перевел взгляд на горизонт. Наконец-то утро без мертвецов. Он внимательно осмотрел себя: никаких новых синяков и царапин. Хорошо. Можно накинуть что-нибудь и спускаться завтракать. Отодвинув засов и распахнув дверь, он почувствовал, как из коридора потянуло сквозняком. Он поежился. Похоже, все-таки похолодало, так что, может, не стоит соваться на пляж. Проходя мимо бального зала, Грин с удивлением обнаружил, что дверь открыта. Это он, что ли, забыл закрыть? Он не помнил точно, ведь за эти два дня во дворце побывало больше народу, чем за все остальное лето. Грин потянулся к ручке двери, но рука застыла на полпути. В комнате была она. Сидела у барной стойки и смотрела прямо на него. По спине поползла струйка пота. Он закрыл глаза.

Она не настоящая. Она не настоящая, она тебе снится. Досчитай до десяти, и она исчезнет. Считай до десяти и дыши.

Раз, два, три.

Я не псих. Это просто сон.

Четыре, пять, шесть.

Что говорил профессор? Самовнушение. Скрытая память. Подсознание. Призраков не существует.

Семь, восемь, девять.

Я не сошел с ума, черт, нет. Или сошел?

Десять.

Карлос Грин открыл глаза. Прямо перед ним, почти вплотную, стояла она. И смотрела на него не моргая.

– Здравствуй, писатель.

Грин окаменел. Это Джейн? Джейн Рэндолф, которая уже много лет как умерла? Теперь она не просто призрак, который общается через медиумов, она еще и с ним разговаривает? Нет, не может быть. Призраки не разговаривают, они не бывают такими красивыми, они не будут терпеливо дожидаться, пока ты откроешь глаза! Или будут? Грин снова закрыл глаза. Это невозможно. Рассвело. С каких это пор призраки являются к завтраку? Ничего страшного в этой Джейн из Голливуда нет, у нее приятная внешность, но от этого не легче. Карлос Грин открыл глаза. Она никуда не исчезла. Стояла перед ним и ждала.

– Не бойся. Чем больше боишься, тем страшнее становится.

– Кто… кто ты?

– Ты уже знаешь.

– Что тебе от меня надо?

– Ничего.

Карлос Грин сделал глубокий вдох и попятился. От нее пахло туманом и цветами. Как это вообще возможно?

– Зачем ты пришла?

– Чтобы помочь тебе.

– Помочь мне?

– Я знаю, где прячется дьявол.

Сердце Грина заколотилось еще сильнее. Он подумал, что этот бешеный стук наверняка слышен по всей комнате.

– Какой дьявол?

– От которого у тебя вот это.

Грин проследил ее взгляд – синяки повсюду. В ужасе спросил:

– Где же он?

– На чердаке.

– На чердаке… – Грин машинально посмотрел на потолок, но она покачала головой. Писатель понял, что она имеет в виду.

– Не здесь? На чердаке в восточном крыле?

Джейн кивнула.

– Ты должен туда подняться. Найди путь.

Что означает “найди путь”, Грин не понял. Туда что, есть какой-то путь, о котором он не знает? Внезапно Джейн испарилась, он остался один в тревожной тишине. То была странная тишина, какая бывает в лесу, где словно попрятались все звери.

Что же делать? Пойти на чердак? А вдруг эта красавица Джейн и есть дьявол? А вдруг там, на чердаке, его поджидает что-то ужасное?

Карлос Грин снова сделал глубокий вдох, словно желая вместе с кислородом набраться храбрости. И пошел тем же маршрутом, которым водил по особняку Валентину Редондо и Хакобо Ривейро. Под ногами скрипели половицы, напоминая, что он не спит. Начал подниматься по ступеням. Одна, семь, пятнадцать. Время как будто остановилось, он мог бы подниматься целую вечность. Но вот он добрался до чердака. Дневной свет уже проник внутрь, можно было разглядеть цветочный орнамент на обоях. Даже не надо зажигать лампу. Грин почувствовал, что ему вот-вот откроется какая-то истина. Дождь продолжал стучать по крыше.

Он зашел в комнату, где в прошлый раз снимал чехлы с мебели, чтобы показать ее сержанту Ривейро. Все было на своих местах, ровно там, где он все оставил, – запылившееся, забытое, высушенное временем до хруста. Он зачем-то стянул простыни и пару покрывал. Что за хлам? Коробки с посудой, изъеденная древоточцами мебель, сломанные часы, стрелка застыла на цифре три. Погоди-ка. А вот там, в углу… это сейф? Он медленно приблизился. Неужели это и есть тайник с бабушкиными сокровищами? Не там ли эта проклятая книга Коперника? Да нет, не может быть. Как старушка Грин могла на своем инвалидном кресле сюда забраться? Грин наклонился и открыл сейф. Пусто. Он ощупал нутро, внимательно осмотрел сейф снаружи, но не заметил ничего особенного. Двойного дна нет.

Карлос ощутил разочарование. Страх чуть отпустил его – достаточно, чтобы уступить место любопытству. Он повернулся, собираясь уйти.

– Найди путь.

Опять она. Стоит в дверях, преграждая дорогу. Джейн стояла прямо, уронив руки вдоль тела. В ее взгляде не читалось ни вызова, ни холода. Нет, взгляд был полон сочувствия. Но почему?

– За себя. За себя.

– За тебя?

– За себя и за друзей.

Карлос вытаращил глаза. Его словно током ударило, мысли бешено замельтешили. Он перенесся в детство. Сколько раз он мальчишкой играл тут в прятки? Сколько ему было лет? Одиннадцать? Двенадцать? Веселое было время: он с братьями, кузены, местная ребятня из Суансеса… Девчонок они всегда пугали, что запрут их тут, в темноте. По правилам игры, если водящий никак не мог тебя найти, ты мог добежать до “дома” и “спастись”. Для этого, перед тем как выбежать, надо было крикнуть: “За себя!” Но если всех уже нашли и ты остался последним, то спасти можно было не только себя, но и остальных, только тогда кричать надо было: “За себя и за друзей!” Да, последний игрок мог спасти всех. Но Карлос отлично умел прятаться, он знал лучшие места, где его ни за что было не найти. Других он никогда не спасал. Он смеялся и всегда кричал: “За себя!” А остальные возмущались и проигрывали.

Ну просто история всей его жизни. Эгоист, похититель чужих волн, он всегда ставил свои интересы выше чужих, вот только свой собственный путь отыскать так и не смог.

– За себя и за друзей, – пробормотал Грин, завороженно глядя на эту бесплотную душу, которая никак не могла быть Джейн.

Она не спускала с него глаз. И тут писатель понял, что должен сделать. Ему нужна одна из боковых комнатушек. Дверцу он отыскал почти сразу же. Несмотря на хмурую погоду и неугомонный дождь, преграждавший путь утренним лучам солнца, на чердаке становилось все светлее. Как же он мог забыть? Вот она, потайная дверь, замаскированная в стене. Нижняя половина была отделана под панель, середина под обои, а сверху повторялась потолочная деревянная резьба. Обычно такие дверцы заметить совсем не сложно, но эту скрыли дополнительно, повесив на нее картину: дети бросают гальку в озеро, в водах которого отражаются лучи закатного солнца. Идеальный камуфляж, за которым скрывалась потайная гардеробная. Там раньше и прятался Карлос. Машинально, не задумываясь, он надавил на дверцу снизу, под картиной, зная, что именно там пружина, которая откроет дверцу наружу. Так и произошло. Створка отворилась, словно приглашая его внутрь. Грин сделал шаг вперед. Уж не там ли прячется дьявол?

Воздух внутри был спертый. Вокруг летали частички пыли, сквозь которые просвечивал луч из слухового окошка. Он словно нырнул под воду и теперь плавал среди мелких песчинок.

По правую руку были пустые полки. Когда-то на них хранили одежду, но ее уже давно отсюда убрали. На перекладине болталась пара старых вешалок. В глубине тоже ничего интересного, из-за ската крыши там едва уместилась небольшая деревянная скамейка, которая, казалось, вот-вот развалится. По левую руку Грин обнаружил нечто огромное, выше себя ростом, под пыльной простыней. Что это такое? Уже успев пропотеть насквозь, писатель напряг память. Какое-то далекое воспоминание. Он медленно потянул за край простыни, и та съехала. Увидев, что скрыто под покровом из пыли и забвения, Карлос понял наконец, кто дьявол, и потерял сознание.

12

Вот бы после смерти нам открывалась истина… Педро Майрал, “Уругвайка”
Что происходит, когда мы умираем? Мы становимся мудрее? Мы обретаем нематериальную форму? Скорее всего, нет. Быть может, душа исчезает вместе с плотью, растворяется в неизбежном забвении и мы вовсе не летим ни в какой другой мир, наша энергия ни во что не перерождается? Игра просто заканчивается, и все.

Не слишком ли мало мы говорим об этом? О том, что происходит, когда мы умираем? Валентина в задумчивости сидела в кабинете, все еще под впечатлением от вчерашнего вечера. Половина девятого утра, а она выпила уже две чашки кофе. На девять она назначила совещание. Лейтенант вспоминала брата, который умер совсем юным, а ей на память об этом остались разноцветные глаза. Теперь точно не забыть. Бессмысленная, трагичная смерть. Поэтому-то она и пошла служить в полицию, ловить преступников, тех, кто охотится за наивными сердцами. Ради этого она стала лейтенантом гражданской гвардии. Как там сказала Мюриэль во время транса? “Мы обязаны жить”. Может, и стать счастливыми тоже обязаны? Хотя бы попытаться? Какой поэтичный слог у нашего призрака. Но счастье не вечно, никому не избежать боли, рано или поздно она настигает каждого. Что из увиденного в Кинте-дель-Амо было настоящим? Валентина не верила в привидения, но, с другой стороны, откуда ей знать, что такое душа? Часть тела? Природы? Небытия? Несколько месяцев назад она столкнулась с делом, в ходе которого неожиданно пришлось спускаться в пещеры, в самую глубь. Быть может, и Земля живая? Живой организм, а мы зависим от его энергетических потоков? Как-то Валентина посмотрела документальный фильм про фэншуй в Древнем Китае. Древние китайцы верили, что под нашими ногами прячется целая сеть красных каналов, называемых Драконом, и по ним течет энергия земли. Но в подземных драконов она, конечно, не верила, как и во все, не поддающееся научному объяснению.

Еще Мюриэль сказала, что вечна только любовь. А как же ненависть? Пожалуй, нет. Найти путь домой можно только с помощью такой простой силы, как любовь, только с ее помощью можно держаться за жизнь.

– О чем задумалась?

Ривейро вырвал ее из грез, и Валентина улыбнулась, чуть иронично:

– И тебе доброе утро.

– Доброе утро, лейтенант, – весело поздоровался сержант. – Как все прошло вчера?

– Вчера? Цирк.

– Ну-ка расскажи!

Валентина в красках описала все события прошлого вечера, включая спиритический сеанс, таинственно оживший музыкальный автомат, появление Амелии, транс Мюриэль. Ривейро ерзал на стуле и изредка хмыкал.

– Ну и вечерок выдался, – покачал он головой, когда Валентина закончила.

– Не то слово.

– Что-нибудь принципиально важное удалось выяснить?

– Ничего, разве что в очередной раз убедились, что Карлос Грин к смерти домработницы отношения не имеет.

– Почему?

– Даже не знаю… Для начала, в момент ее убийства он ужинал с нами. Я не знаю, что еще сказать. Чуйка, наверное. Не злодей он.

– Чуйка у нее, – закатил глаза Ривейро.

– Мы, галисийки, все немножко ведьмы. Генетическое.

Сержант собрался ответить, но тут в дверях показались Сабадель и капрал Камарго.

Едва успев поздороваться, Сабадель тут же заговорил с Ривейро:

– Ты не представляешь, что вчера было в этом чертовом дворце, всю нечисть собрали, только салемских ведьм не хватало…

– Сабадель, прошу тебя, – прервала его Валентина, – я уже ему все рассказала. Давайте сразу к делу.

Все устроились за большим столом. Сабадель изо всех сил старался не вернуться к вчерашним впечатлениям, но лейтенант заговорила, начав с Камарго:

– Давайте пройдемся по списку подозреваемых и их алиби, только сперва скажи, есть ли какие-нибудь новости?

– Есть, лейтенант. – Камарго был преисполнен энтузиазма. – Только что по факсу прислали отчеты из охранной фирмы, которая устанавливала во дворце систему сигнализации. Никаких происшествий за последние месяцы у них не зафиксировано, но…

– Но? – От Валентины не ускользнула многозначительная пауза.

– Но они отслеживают, когда сигнализация отключается.

– И?

– И оказывается, ее отключали не изнутри, а снаружи. Да еще в те дни, когда во дворце никого не было.

– Это как? Объясни.

– Как выясняется, панель управления сигнализацией находится прямо у входа, это тот же самый домофон. Сначала на нем набирают код из четырех цифр для входа, а потом, если сигнализация включена, надо набрать еще шесть цифр. Если в течение пяти минут не набрать второй код, то сработает сигнализация и они получат вызов.

– Это обычная система, Грин нам про это тоже рассказал.

– Да, но в доме есть еще одна панель сигнализации. Они мне объяснили по телефону, что там есть какая-то чайная комната, что ли, около кухни. И в этой комнате установили вторую панель, чтобы старая сеньора Грин могла прямо оттуда пускать в дом гостей.

– Я знаю, что это за панель, мне ее вчера Грин показал. Действительно в кофейной комнате. Она не то чтобы на виду.

Ривейро с сомнением произнес:

– Так, может, это адвокат отключал, чтобы впустить уборщиков? Грин ведь говорил, что к ним каждые два месяца приезжает клининг. Адвокат знает коды.

– Вряд ли это уборщики, – возразил капрал Камарго. – Видите ли, это происходило по ночам. После девяти вечера.

– То есть, – уточнила Валентина, – кто-то, кому известен код от сигнализации, уже давно заходит в дом когда вздумается? Погодите, коды же довольно часто меняют?

Камарго кивнул:

– Обычно так и есть, но Марта Грин была уже в возрасте и боялась запутаться. Поэтому она установила самый простой код, вроде своего дня рождения, и не меняла его года два. Сменили его только сейчас.

– Ты все предусмотрел, – похвалила его Валентина. Побарабанив пальцами по столу, лейтенант заключила: – Вот мы и раскрыли хитрость нашего призрака. Он, как выяснилось, не сквозь стены проникает, а сигнализацию отключает. По словам Грина, код этот был у садовника, адвоката и у него самого. Надо снять отпечатки пальцев…

– Это еще не все, лейтенант.

– Не томи, Камарго.

– Кто-то заходил во дворец и в ту ночь, когда умер садовник, и когда убили домработницу.

– Это мог быть Грин или адвокат.

– Вряд ли. Грин утверждает, что в ночь смерти садовника он рано лег спать, а в особняк проникли ровно в десять вечера. Примерно в это время Лео Диас и умер. В случае с домработницей сигнализацию отключили в 21:37, а мы знаем, что писатель в это время ужинал с вами в Нижнем городе.

– Тогда адвокат? Он как раз расстался с Грином на променаде.

– Лейтенант, к вам можно? – спросил молодой худощавый полицейский, просунув в кабинет голову.

– Вы, Бенитес, и так уже зашли, – узнала его Валентина. В тот день, когда другие полицейские перестанут отвлекать ее посреди совещания, нужно будет устроить праздник. – Что случилось?

– Лейтенант, мы только что получили запись с камеры видеонаблюдения возле аптеки, что недалеко от Кинты-дель-Амо. Привез коллега из участка в Суансесе, они уже ее просмотрели.

– И что там?

– Ничего конкретного, камера расположена под таким углом, что на записи видна лишь часть стены, а главный вход – нет. Но мы же передали им список подозреваемых, и одного они смогли идентифицировать, он проходил мимо. В ночь поджога.

– Один из наших негритят, – пробормотала Валентина. – Кто же?

Бенитес пожал плечами:

– Не знаю, лейтенант. На конверте написано, на какой минуте он появляется. Да, звонил капрал Маса, он настаивает, что это точно случайность, потому что подозреваемый, во-первых, идет в другую сторону, а во-вторых, задолго до пожара. Но на всякий случай они сразу послали нам эту запись. Мало ли, даже если там нет ничего важного.

– Это уж мы решим, важно или нет, – ответила Валентина и встала, чтобы взять конверт. – Спасибо.

Внутри оказался компакт-диск, на котором было подписано время: 02 часа 17 минут 23 секунды. Валентина вставила диск в компьютер и запустила воспроизведение.

Узнать человека на пленке удалось только Валентине. Он? Не может быть. Это просто совпадение. Наверное, он просто гулял в этом районе. Именно той ночью. Не скрывая удивления, она сообщила, что быстрым шагом вдоль стены кинты идет Хайме, инструктор по сёрфингу, любимец всего Суансеса.

– Сёрфер, мать его, – проворчал Сабадель и, не удержавшись, прищелкнул. – Лейтенант, я же с ним вчера по телефону разговаривал. Он мне перезвонил, когда вернулся с экскурсии.

– Что же ты молчишь?

– Я как раз собирался доложить. Я ему велел сегодня утром явиться в Управление.

– Во сколько?

– Через час.

Валентина смерила Сабаделя взглядом. Она не знала, то ли похвалить его за неожиданную инициативность, то ли отчитать за то, что он не доложил об этом раньше. Но времени не было. Она вышла к доске.

– Так, что мы имеем. Первое: садовник, который по предварительной версии умер от инфаркта, но мы все еще ждем результаты анализа от токсикологов. Второе: меньше чем сутки спустя второй труп в той же усадьбе: убийство и поджог. Учитывая, кто жертва, мотив неясен, даже предположить нечего. Единственная версия, которую мы сейчас разрабатываем, это наличие очень ценной книги, которая может служить мотивом для убийства. О существовании этого раритета Марта Грин сама сообщила десяти участникам книжного клуба. – Записав на доске имена в столбик, в конце Валентина добавила еще адвоката Оскара Серредело и Карлоса Грина.

– Список примерный, – предупредил Ривейро, – потому что каждый из них мог про этого Коперника рассказать неограниченному кругу лиц.