– Я вас слушаю.

– Я работаю в «Северном Мичигане».

– А. Вам нравится пресса?

Салли вдохнул. «Вообще-то, – хотелось сказать ему, – я терпеть ее не могу».

– Ваш договор на рекламу истекает в конце месяца…

Он замолк, надеясь, что Хорас ответит: «Ах да, держите чек». Но мужчина держался прямо, как вертикально поставленный нож, и не шевелился.

– Рон упомянул, что вы один из наших давних клиентов, поэтому…

По-прежнему ничего.

– Поэтому… не хотите ли продлить договор?

– Да, конечно, – ответил Хорас. – Пройдемте со мной.

Наконец-то. Салли проследовал за Хорасом в кабинет, где тот протянул ему готовый конверт.

– Вот, держите, – сказал Хорас.

Салли положил конверт в сумку.

– И кстати, Рон просил передать вам, что они готовят специальный выпуск о… – Салли замолк. – О том, что происходит в городе.

– В городе?

– Ну, о звонках. О людях, которые говорят с…

Он сглотнул, прежде чем произнести слово «мертвыми».

– Ах, – кивнул Хорас, – да.

– «Небеса зовут». Так будет называться выпуск.

– «Небеса зовут».

– Не хотите разместить в нем рекламу?

Хорас дотронулся до своего подбородка.

– Рон считает, это стоит того?

– Да. Он уверен, что выпуск прочитает много людей.

– А вы как думаете?

Салли презирал эту затею. Хотелось ответить, что это все чепуха. Он даже не осмеливался смотреть Хорасу в глаза.

– Думаю, Рон прав. Читателей будет много. – Хорас не сводил с него глаз. – Да, много кто прочтет, – пробормотал Салли.

– Какого формата будет реклама?

– Рон предлагает занять целую полосу.

– Отлично, – сказал Хорас. – Пусть выставит мне счет.





На пути к выходу Хорас вдруг о чем-то вспомнил.

– Подождете минутку?

Он вернулся с еще одним конвертом.

– Передадите Рону еще вот этот чек за некрологи? Я собирался отправить его почтой, но раз вы здесь…

– Конечно, легко.

Салли взял конверт.

– Можно спросить, а о каких некрологах речь?

– Это услуга, которую оказывает наше бюро.

– Правда?

– Да. По понятным причинам большинство людей приходят к нам в расстроенных чувствах. Им не хочется говорить абы с кем. У нас есть замечательная сотрудница, Мария, которая расспрашивает их о покойном и составляет некролог. Они публикуются в газете каждую неделю.

– Ага…

– И к ним прилагаются хорошие фотографии.

– Понятно.

– Этим тоже занимаемся мы.

– Ясно.

– Мы сами собираем деньги и в конце месяца платим газете за публикацию. И меньше расходов для родственников.

Салли кивнул. Его взгляд бесцельно бродил по комнате.

– Что-то не так? – спросил Хорас.

– Нет, я просто… Думал, что некрологи пишет журналист.

Хорас слабо улыбнулся.

– Городок у нас маленький. «Северный Мичиган» – издание небольшое. К тому же никто не справится с этим лучше, чем Мария. Она скрупулезна и добра к людям. Кого угодно расположит к себе.

«Как неожиданно слышать подобное из уст этого мужчины», – подумал Салли.

– Ну что ж, передам все Рону, и дело сделано.

– Отлично, – сказал Хорас.

Он проводил Салли до двери. И вдруг ни с того ни с сего положил руку ему на плечо:

– Как вы, мистер Хардинг?

Вопрос застал Салли врасплох, и он лишь молча сглотнул. Взглянув мужчине в глаза, он внезапно обнаружил в них сочувствие. Салли вспомнил, как уходил отсюда в прошлый раз, прижимая к груди урну с прахом Жизели.

– Не очень, – прошептал он.

Хорас легонько сжал его плечо.

– Я понимаю.





При катапультировании из самолета позвоночник пилота сжимается. Когда Салли потянул за ручку, он был 188 сантиметров ростом. К моменту, как он достигнет земли, его рост сократится примерно на сантиметр.

Летя к земле, уже без кресла, с раскрытым парашютом, он чувствовал, как болит все тело, и, оцепенев, безропотно наблюдал за происходящим – как будто весь мир погрузили в густой мед. Он видел, как самолет разбивается о землю. Как его охватывает огонь. Руки Салли крепко сжимали стропы парашюта. Ноги болтались внизу. Кислородная трубка, по-прежнему прикрепленная к маске, свисала у него под носом. Вдали виднелись густые серые облака. Вокруг царила сонная тишина.

А потом в одно мгновение – раз! – он резко пришел в себя, как боксер на ринге, оклемавшийся после удара. Салли сорвал маску, чтобы легче было дышать. Все чувства обострились, а мысли заметались, как сталкивающиеся атомы.

Первым делом он принялся рассуждать как пилот: «Ты жив – хорошо; парашют раскрылся – хорошо; самолет упал туда, где не было людей, – хорошо».

Потом он стал размышлять как офицер: «Ты разбил самолет, который стоил миллионы долларов, – плохо; твое дело будут расследовать – плохо; на месяц погрязнешь в отчетах и бумажной волоките – плохо; и по-прежнему неизвестно, во что ты врезался и какой урон мог нанести твой самолет, – плохо».

В то же время как муж он думал: «Жизель, бедная Жизель, надо сообщить ей, что все в порядке, что ты не горишь в груде раскаленного металла, над которой поднимаются клубы черного дыма. Вот он, здесь, летящая в небе точка. Видела ли она его? Видел ли хоть кто-нибудь?»

Чего он, висящий над землей, не мог знать – так это того, что происходило внизу. Он не знал, что в следующие минуты авиадиспетчер Эллиот Грей, обладатель того самого гнусавого голоса, сбежит с аэродрома, покинув место происшествия.

Он не знал, что несколько минут спустя опаздывающая Жизель будет ехать в автомобиле по узкой дороге и увидит вдали столб дыма. И, будучи женой пилота, вдавит педаль газа в пол, перебирая в голове самые темные мысли.

Он не знал, что последними словами, которые произнесет его жена, вылетая за поворот, будут слова молитвы.

«Молю тебя, Господи, пусть с ним все будет хорошо!»

Он вцепился в стропы и опустился на землю.





Работало радио, оно было настроено на христианскую станцию. Когда проезжали закусочную «У Фриды», Эми глянула в окно. Людей внутри битком, вверх и вниз по улице все обочины заняты машинами.

– Фрида, наверное, радуется, – сказала Кэтрин, не отрывая глаз от дороги, держась обеими руками за руль. – До того как это все началось, она говорила мне, что хочет продать дом.

– А, да? – ответила Эми. Теперь она отвечала «а, да?» почти на все, что говорила Кэтрин.

– У них же трое детей. С ее возможностями было бы непросто подыскать хороший вариант.

Кэтрин улыбнулась. После недавнего звонка Дианы ее настроение улучшилось. Все было ровно так, как она просила в молитвах.

– Кэт… Не грусти.

– Диана, откуда взялись другие люди?

– Они благословлены… Но Бог благословил и нас. Мы вместе, чтобы ты исцелилась… Мысли о рае – вот что исцеляет нас на земле.

– Я особенная? Меня выбрали, чтобы я рассказала всем?

– Да, сестра.

Эти слова подарили Кэтрин умиротворение. Эми же день ото дня все больше раздражалась.





Она надеялась удержать эту историю в узде, возможно, получить за нее какую-нибудь награду, подогреть интерес к себе на большом рынке. Но после городского собрания стало ясно, что это лишь пустые фантазии. Теперь в городе временно обитали как минимум пять телеканалов. Приезжало федеральное телевидение. Федеральное! Эми на расстоянии трех метров от себя видела знаменитого репортера ABC News Алана Джереми, на нем были джинсы, синяя классическая рубашка, галстук и на вид недешевая горнолыжная куртка с логотипом ABC News. В любое другое время Эми бы сразу подошла к нему, может, даже немного пофлиртовала бы. Никогда не знаешь, кто поможет тебе продвинуться по карьерной лестнице.

Но в данных обстоятельствах Алан Джереми был ее соперником. Он хотел побеседовать с Кэтрин, и, когда Кэтрин спросила Эми, как она к этому отнесется, Эми быстро ответила, что доверять этому человеку не стоит. Он ведь приехал из Нью-Йорка. Каковы его мотивы?

– Ну, тогда не будем с ним говорить, – сказала Кэтрин.

– Правильно, – ответила Эми. Она почувствовала укол совести. Но Фил же сказал: «Будь на шаг впереди них. Ты приехала первой. Помни, это наш важнейший репортаж за год».

Важнейший репортаж за год. Эми так долго ждала подобного шанса. Но приходилось иметь дело с массовой истерией. Федеральное телевидение, серьезно? А она по-прежнему сама таскает свою камеру. Эми чувствовала себя дилетанткой. Как все-таки будет обидно, если ее затопчут телестанции, на которых она мечтала работать.

Поэтому Эми делала то, что было недоступно им. Она прилипла к Кэтрин и стала для нее незаменимой. Вызывалась ходить вместо нее за продуктами, забирала доставку, перехватывала бесконечные письма из почтового ящика и усмиряла людей на лужайке. Она вела себя как подруга Кэтрин и называла себя так же. Последние несколько ночей Кэтрин даже разрешила Эми остаться в гостевой спальне, где теперь лежал багаж журналистки.

Сегодня они ехали в больницу недалеко от дома, чтобы навестить пациента с лейкемией на поздней стадии. Он написал Кэтрин и попросил рассказать, каким она видит рай. Сначала Кэтрин хотела позвать с собой пастора Уоррена, но что-то внутри подсказало, что она справится и сама.

– Ты согласна со мной? – спросила тогда Кэтрин.

– А, да, – ответила ей Эми.





В больнице Кэтрин держала за руки семидесятичетырехлетнего Бена Уилкса. Бывший автомеханик на пенсии был измучен месяцами химиотерапии, его волосы лежали редкими прядками, щеки впали, а линии вокруг рта будто надламывались, когда он начинал говорить. Он был очень рад, что Кэтрин приехала, и проявлял большой интерес к ее истории.

– Ваша сестра, – спросил Бен, – описывает мир вокруг себя?

– Она говорит, что он прекрасен, – ответила Кэтрин.

– А она рассказала о правилах?

– Каких правилах?

– Как туда попасть.

Кэтрин мягко улыбнулась.

– Все, кто принимает Бога, туда попадают. – На самом деле Диана никогда не произносила таких слов, но Кэтрин знала, что поступает правильно.

– А вы уверены, что она в раю? – спросил Бен, крепко сжимая ее ладонь. – Я не хочу вас обидеть. Но мне так хочется, чтобы это все было правдой.

– Это правда, – ответила Кэтрин. Она улыбнулась, закрыла глаза и накрыла их сцепленные руки второй ладонью. – После этой жизни есть и другая.

У Бена слегка приоткрылся рот, он слабо вдохнул. А потом улыбнулся.

Стоящая с камерой Эми тоже улыбнулась. Она все засняла. Ни один канал не освещал происходящее под таким углом. После этой жизни есть и другая.

А после этой работы есть работа получше.





На следующий день Бен умер.

Это озадачило врачей. Жизненные показатели Бена были в норме. Никто не ожидал такой внезапной кончины.

В итоге врачи сошлись на мысли, что после визита Кэтрин его организм «добровольно» отказался функционировать.

Проще говоря, Бен сдался.

Одиннадцатая неделя



Утром 14 февраля 1876 года Александр Грейам Белл подал заявку на патент своего телефона. В тот же день такую же заявку подал инженер из Иллинойса по имени Элиша Грей. Многие считают, что Грей пришел первым, но сговор между юристом Белла и патентным экспертом – алкоголиком, который был должен этому юристу денег, – привел к окончательной победе Белла. В тот день его заявка была пятой в списке. А заявка Грея – тридцать девятой. Если бы Грей явился раньше хотя бы на день, то мог бы занять совершенно другое место в истории.

Но вместо этого по сей день именно Белл обладает всеми лаврами, достающимися победителю.

Подобное противоборство началось и в Колдуотере. По данным архиепархии, сообщение Тесс Рафферти от матери, из-за которого она в шоке выронила трубку, прозвучало в пятницу в 8:17 утра – данные об этом были записаны на автоответчике. Это произошло почти на два часа раньше звонка Кэтрин Йеллин, который считался первым до этого.

«Время – важный показатель», – заявили в архиепархии. И хотя католическая церковь по-прежнему раздумывала над тем, какой статус присвоить этому «чуду», она теперь точно могла утверждать: что бы ни происходило с населением этого крошечного городка в Мичигане, Тесс Рафферти испытала это первой.

– И что это значит? – спросила Саманта у Тесс, когда они услышали заявление церкви.

– Ничего, – ответила Тесс. – Разве это что-то меняет?

Но в тот же день, раздвинув шторы, Тесс поняла, что изменилось.

Ее лужайку заполонили верующие.





Салли держал Джулса за руку, пока они шли к машине. Голубая пластмассовая трубка по-прежнему лежала в кармане мальчика.

Салли встретился с учительницей Джулса и директором школы и кричал так громко, что удивился сам себе.

С каких пор, возмущался он, учитель считает себя вправе рассказывать ребенку о загробной жизни? Давать ему игрушечный телефон и заявлять, что теперь он сможет поговорить с погибшей мамой?

– Просто он был таким грустным, – оправдывалась учительница по имени Рамона, низкая тучная девушка двадцати с лишним лет. – С первого дня, как он пришел, Джулс был замкнут в себе. Я не могла вытянуть из него ни одного ответа, даже на простые математические примеры.

А потом однажды он поднял руку. Внезапно. Сказал, что видел по телевизору, что люди могут говорить с умершими. Он сказал, что его мамочка в раю, а значит, жива.

Другие дети уставились на него. А потом один засмеялся, ну и, вы знаете, какими бывают дети, весь класс подхватил. И Джулс просто сжался в комок на своем месте и заплакал.

Салли сжал кулаки. Хотелось что-нибудь разнести.

– На перемене я нашла в классе у дошколят игрушечный телефон. Честно вам говорю, мистер Хардинг, я хотела объяснить ему, что телефоны не бывают волшебными. Но когда я подозвала его к себе, он увидел трубку, и так быстро улыбнулся, и сразу попросил ее, и… Простите меня. Я ничего такого не хотела. Просто сказала ему, что он может верить во все, во что захочет.

Она заплакала.

– Я хожу в церковь, – сказала она.

– А я нет, – ответил Салли. – В этом городе это еще разрешено?

Директор, серьезная женщина в темно-синем шерстяном пиджаке, спросила, хочет ли Салли написать жалобу.

– Наша внутренняя политика запрещает учителям беседовать с детьми на религиозные темы, и мисс Рамоне это известно. Мы обычная государственная школа.

Салли опустил голову. Он попытался удержаться за свой гнев, но почувствовал, как он иссякает. Если бы Жизель была сейчас рядом, она бы коснулась его плеча, как бы говоря: «Успокойся, прости, будь вежлив». Какой в этом смысл? Написать официальную жалобу. И что потом?

Он ушел, взяв с них обещание, что такого больше не повторится.

Теперь, сидя в машине, он повернулся к сыну, своему прекрасному мальчику, которому скоро исполнится семь лет, мальчику с кучерявыми волосами, узкими плечами и веселыми глазами матери, мальчику, с которым он не говорил с самого дня аварии, то есть уже почти два года. Салли захотелось снова поверить в Бога, просто чтобы спросить, как Он может быть таким жестоким.

– Можно поговорить с тобой о маме, малыш?

– Ладно.

– Ты знаешь, я очень ее любил.

– Угу.

– И ты знаешь, что она любила тебя больше всего на свете.

Джулс кивнул.

– Но Джул-и-о, – так Жизель иногда игриво называла их сына, – мы не можем с ней поговорить. Мне бы очень этого хотелось, но это невозможно. Так бывает, когда кто-то умирает. Они уходят от нас.

– Ты тоже уходил.

– Знаю.

– Но вернулся.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что я не умирал.

– Может, и мамочка не умерла.

Салли почувствовал, как глаза наполняются слезами.

– Умерла, Джулс. Нам с тобой это не нравится, но это так.

– Откуда ты знаешь?

– Что значит – откуда я знаю?

– Тебя там не было.

Салли сглотнул. Потер лицо тыльной стороной ладони. Он удерживал взгляд прямо перед собой, потому что внезапно понял, что просто не может посмотреть на своего ребенка, произнесшего простые четыре слова – четыре слова, которые терзали Салли изо дня в день.





«Тебя там не было».

В небе клубился черный дым от рухнувшего самолета, когда Салли с согнутыми коленями коснулся земли и перекатился на бок. Парашют, выполнив свой долг, сдулся и распластался по земле. Трава была мокрой. Небо – цвета орудийного металла.

Салли отстегнулся, высвобождаясь из парашюта, и снял с пояса аварийную радиостанцию. Все болело, он был дезориентирован и больше всего на свете хотел поговорить с Жизелью. Но он знал военный протокол. «Действуй согласно процедуре. Сообщи о произошедшем по радио. Без имен. С ней свяжутся».

– Линтон, это Жар-птица-304. Я успешно катапультировался. Нахожусь в восмистах метрах к юго-западу от аэродрома. Самолет упал на поляну. Место крушения примерно в восьмистах метрах к юго-западу. Ожидаю эвакуации.

Салли подождал. Ничего.

– Линтон. Как поняли?

Ничего.

– Линтон? Ничего не слышно.

Ответа по-прежнему не было.

– Линтон?

Тишина.

– Жар-птица-304… Конец связи.

Что происходит? Почему диспетчерская молчит? Он собрал свой парашют, сперва попытавшись сложить его компактно. Но что-то шевельнулось внутри, и по мере того, как ему все четче представлялось лицо встревоженной Жизели, волнение Салли усиливалось, и он кое-как скомкал парашют и, как большую подушку, прижал его к груди. Вдалеке он увидел белую машину, направляющуюся к месту крушения.

Пилотаж. Он замахал руками.

Навигация. Он побежал к дороге.

Коммуникация.

– Со мной все в порядке! – крикнул он, словно рассчитывая на то, что его услышит жена.

Днем позже



НОВОСТИ

9 канал, Алпина



(Эми стоит на фоне баптистской церкви «Жатва надежды».)

ЭМИ: Это называют колдуотерским чудом. После того как Кэтрин Йеллин начала получать телефонные звонки от, как она утверждает, ее покойной сестры, люди захотели узнать подробности. Одного из таких людей зовут Бен Уилкс. Он страдает от лейкемии на поздней стадии.

(Кадры из больницы.)

БЕН: Ваша сестра описывает мир вокруг себя?

КЭТРИН: Она говорит, что он прекрасен.

(Фотографии Бена.)

ЭМИ: Врачи сказали Бену, что надежды мало. Но рассказ Кэтрин о телефонных звонках воодушевил его.

(Кадры из больницы.)

БЕН: А вы уверены, что она в раю? Я не хочу вас обидеть. Но мне так хочется, чтобы это все было правдой.

КЭТРИН: Это правда… После этой жизни есть и другая.

(Эми перед церковью.)

ЭМИ: Несмотря на сообщения о других людях, которым тоже звонят с небес, Кэтрин по-прежнему остается в центре внимания.

КЭТРИН: Раз уж Господь избрал меня для того, чтобы я передала Его послание, я не могу не делать этого. Я рада, что сегодня мы смогли подарить Бену надежду. Мне приятно это осознавать.

ЭМИ: Колдуотер, Эми Пенн, Nine Action News.



Фил остановил запись. Он посмотрел на Антона, юриста радиостанции.

– Не понимаю, в чем здесь наша ответственность, – сказал Фил.

– Наша – ни в чем, – ответил Антон. – Но вот к Кэтрин Йеллин могут быть вопросы. Она прямым текстом говорит пациенту, что ему нечего бояться. Эти кадры могут быть использованы в судебном процессе.

Эми перевела взгляд с одного мужчины на другого – с бородатого викинга Фила на лысого Антона в темно-сером костюме. Утром ее вызвали обратно в Алпину. Сказали, возникла кое-какая проблема. Репортаж Эми – смонтированный в спешке, поскольку 9-й канал все никак не мог насытиться колдуотерской историей, – показали вечером того же дня, когда они ездили в больницу. Как и всегда, запись быстро распространилась по интернету.

На следующий день Бен умер.

В Сети моментально разгорелись споры, люди искали виновных.

– Планируются протесты, – сказал Фил.

– Кто их организует? – спросила Эми.

– Те, кто не верит в рай… Или не хочет верить. Они считают, что этот дед, Бен, покончил с собой, наслушавшись лжи.

– Только он не убивал себя, – вставил Антон.

– Они винят в этом Кэтрин? – спросила Эми.

– Она сказала ему, что есть жизнь после смерти…

– Все религии мира заявляют о том же, – заметил Антон.

Фил задумался.

– Значит, им не к чему придраться?

– Кто знает? В суд можно прийти с чем угодно.

– Погодите, – сказала Эми. – Эти протесты…

– Что говорит семья? – спросил Антон.

– Пока молчат, – ответил Фил.

– Поосторожней там.

– А что с протестами-то? – повторила Эми.

– Не знаю, – сказал Фил, повернувшись к ней. – Вроде завтра. Смотря какие блоги читать.

– Ты просто ведешь репортаж, – сказал Антон. – Помни об этом.

– Верно, – кивнул Фил. – Ты прав. – Он снова повернулся к Эми. – Возвращайся туда.

– А что насчет протестов? – спросила она.

Он посмотрел на нее так, словно ответ был до неприличия очевиден.

– Освещай их, – ответил он.





«Будь готова к 10 утра, – написала Саманта в электронном письме. – У меня для тебя сюрприз».

Тесс впервые за несколько недель накрасилась. За последнее время она пережила достаточно сюрпризов. Но от сидения в четырех стенах медленно сходила с ума, так что любое изменение в распорядке дня было ей по душе.

Она прошла через кухню и уже по привычке взглянула на телефон, чтобы убедиться, что трубка висит на рычаге. До Дня благодарения оставалось две недели. Тесс не строила никаких планов. В любом случае она испытывала отвращение к праздникам. После развода ее мать стала устраивать Дни благодарения на открытом воздухе и приглашала на них половину района: всех, у кого не было родных, кто недавно потерял супруга или же был стар и одинок. Как в том фильме с Вуди Алленом, где он собрал у себя артистов-неудачников – заикающегося чревовещателя, женщину, играющую музыку на бокалах, – и подал гостям замороженную индейку с диетической колой. Рут всегда делала большое событие из традиции ломать косточку[8]. «Загадывайте желание! Ну же!» Тесс представляла, как каждый человек в комнате загадывает одно и то же: чтобы не пришлось приходить сюда в следующем году.

Но теперь она понимала, с какой добротой мать относилась к людям в непростой момент их жизни. И как эти праздники позволяли Рут справляться с собственным одиночеством. Раньше Тесс мечтала, что отец подъедет к ней на улице, посигналит и увезет ее отсюда.

– Боже, Тесс, – прошептала она, коря себя за наивность.

Луч солнца пробился сквозь мансардное окно кухни. Тесс подумала о людях на лужайке. Наверняка им холодно.

Она достала бумажные стаканчики и налила полный кофейник из кофеварки.

Когда она открыла входную дверь, по толпе пронесся гул. Многие встали. Несколько человек крикнули: «Доброе утро!» и «Храни вас Бог, Тесс!» И вдруг все начали что-то кричать. Их было около двухсот человек.

Тесс протянула стаканчики и пощурилась на утреннее солнце.

– Кто-нибудь хочет кофе? – крикнула она. И вдруг поняла, что кофейника хватит лишь на несколько человек. Она почувствовала себя дурой. «Кофе? Людям нужно чудо, а ты предлагаешь им кофе?»

– Могу сварить еще, – пробормотала она.

– Тесс, ваша мать говорила с вами сегодня?

Тесс сглотнула. Помотала головой.

– Она сказала вам, почему вы избранная?

– Вы были первой!

– Помолитесь с нами?

– Храни вас Бог, Тесс!

Внезапно галдеж прервали три коротких автомобильных гудка. На подъездную дорогу завернул желтый фургон из ее детского сада «Счастливые истоки». Толпа расступилась, из фургона вылезла Саманта и открыла дверь. Дюжина ребятишек в зимней одежде спрыгнули на землю и уставились на толпу.

Тесс закрыла рот рукой. Раз уж она не могла поехать на работу, подруга привезла работу к ней на дом.

Тесс никогда еще не была так рада видеть этих детей.





Дорин поставила на стол две бутылки кока-колы. Она села с одного конца, Джек – с другого, гости разместились между ними. Ей все еще было неловко находиться рядом с бывшим мужем. Развод. Документы. Ключи от дома, которые он оставил на столике в прихожей. В его присутствии в голове мгновенными кадрами всплывали воспоминания об их распавшемся браке.

Неужели прошло уже шесть лет? Она замужем за другим мужчиной. У нее другая жизнь. Но вот он, Джек, сидит за старым столом в их старом доме – доме, который она получила после развода, доме, в котором ее новый муж Мел отказывался даже пускать Джека на порог, пока Дорин не объяснила ему: «Друзья Робби хотят с нами поговорить». Мел проворчал, что ладно, неважно, он пойдет выпьет пива.

– Спасибо, миссис Селлерс, – сказал молодой человек по имени Генри.

– Спасибо, миссис Селлерс, – эхом отозвался другой юноша по имени Зик.

– Теперь я миссис Франклин, – сказала Дорин.

Они переглянулись.

– Все в порядке, – добавила она.

Перед ней сидели красивые молодые люди, подтянутые, широкоплечие, – друзья детства Робби из района, где они раньше жили. Обычно они звонили в дверь и Робби сбегал по ступенькам, сжимая в руках футбольный мяч, проносился мимо Дорин со словами: «Увидимся, мам», а она говорила: «Застегни куртку», – и эти слова улетали вслед за ним, как поток воздуха, перемещаемый вентилятором.

Все трое парней записались в армию, когда еще учились в старших классах. Они вместе проходили базовую подготовку и благодаря связям одного знакомого вместе отправились служить в Афганистан. Ни Генри, ни Зика не было с Робби в тот день, когда он погиб. Дорин была этому рада.

– Когда вы вернулись, ребят? – спросил Джек.

– В сентябре, – ответил Зик.

– Да, в сентябре, – кивнул Генри.