Что Эллиота Грея на шесть метров подбросило в воздух.

Что пристегнутая Жизель три раза перевернулась вместе с автомобилем. Что он угодил в кювет.

Что на ней был лавандовый свитер. Что по радио играла песня Beatles «Hey Jude».

Что, чтобы освободить Жизель, пришлось резать искореженный металл. Что ее доставили до больницы в Колумбусе на вертолете.

Что к моменту прибытия она потеряла сознание.

Что она так больше и не пришла в себя.

Что Эллиот Грей был мертв.

Двенадцатая неделя



– НЕ ПО ТУ СТОРОНУ, А ПО ЭТУ! НЕ ПО ТУ СТОРОНУ, А ПО ЭТУ! НЕ ПО ТУ СТОРОНУ…

Кэтрин зажала уши.

– Господи, почему они не замолкают?

– Может, пойдем вниз? – предложила Эми. – Там спокойнее.

– Нет! – возмутилась Кэтрин. – Это мой дом. Я не собираюсь прятаться в подвале.

Протестующие снаружи не унимались.

– НЕ ПО ТУ СТОРОНУ, А ПО ЭТУ! НЕ ПО ТУ…

Они собрались на улице перед домом за несколько минут до полудня. Их было по меньшей мере пятьдесят человек, многие стояли с плакатами вроде «РАЙ ПОДОЖДЕТ!» или похлеще: «ВЕРА УБИВАЕТ!», «СМЕРТЬ ОТ ОБМАНА!»

Видео с Беном Уилксом разлетелось даже быстрее, чем первое – «Звонок с того света», как только распространилась новость о его смерти. За этим последовали сообщения о других шести пациентах из разных стран, находившихся на неизлечимой стадии болезни, которые, предположительно увидев видеозаписи из Колдуотера, скончались раньше срока – словно осознанно прекратив держаться за жизнь.

И хотя эти люди все равно бы рано или поздно умерли, загадка смерти в том, что мы не знаем, почему она приходит именно в этот определенный момент. И, поскольку у людей до сих пор нет ответа на этот вопрос, совпадения быстро перерастают в теории заговора. А учитывая ненасытность СМИ относительно всего происходящего в Колдуотере, предположения, что рай может убивать людей, не могли не привлечь всеобщее внимание.

– Пусть эти религиозные фанатики держатся подальше от больных людей, – заявил журналистам разъяренный мужчина.

– Они ничем не лучше террористов, которые говорят: «Тебе воздастся, если ты подорвешь себя», – добавила одна девушка.

– Я знал Бена Уилкса много лет назад, – утверждал пожилой работник фабрики. – Он боец. И не отступил бы, если бы эти люди не загипнотизировали его, или что они там делают…

Вскоре сформировалось движение под названием «Звонят с небес – брось трубку» и начались акции протеста – вроде той, что проходила сейчас у дома Кэтрин.

– НЕ ПО ТУ СТОРОНУ, А ПО ЭТУ! НЕ ПО ТУ СТОРОНУ…

Эми вскипятила воду и заварила чай с перечной мятой. Она поставила чашку, но Кэтрин была так погружена в свои мысли, что даже не заметила этого.

– Вот, выпей, – предложила Эми.

– Оу. – Кэтрин растерянно моргнула. – Спасибо.

Эми разрывалась. Она знала, что Филу нужен репортаж о протестующих, но как поговорить с ними и при этом не потерять доверие Кэтрин – единственное, что позволяло ей быть на шаг впереди других репортеров?

– Ты хорошая подруга, – сказала Кэтрин.

– Рада помочь, – пробормотала Эми.

– Все началось, когда вмешались другие люди. Вот Тесс Рафферти, например. Я вас умоляю… Она перестала ходить в церковь много лет назад. И сама призналась в этом!

Кэтрин размахивала руками, словно в попытках убедить невидимого зрителя. Она сжала в руке розовый телефон. Перевернула его. Несколько секунд сверлила глазами. А потом ее интонация резко изменилась.

– Эми?

– Что?

– Ты мне веришь?

– Верю.

На самом деле Эми верила, что Кэтрин искренне верит в то, что говорит. А это почти то же самое, да?

– Я звонила детям, – сказала Кэтрин. Они в Детройте. Знаешь, что они мне сказали?

– Что?

– Что я слишком много времени уделяю религии. – Она усмехнулась. – Я надеялась, что они приедут. Побудут со мной. Но Джон сказал, что у него завал на работе. А Чарли – что…

Она сглотнула.

– Что?

– …что я позорю его. То же сказали и дочери Дианы. Вот почему они не приходят меня навестить.

Кэтрин заплакала. Эми отвела взгляд. Как можно не сочувствовать этой женщине, как бы сильно она ни заблуждалась?

Протестующие скандировали все громче. Эми выглянула в эркерное окно и увидела припаркованную у обочины патрульную машину. Начальник полиции Джек Селлерс что-то говорил, подняв руки. Телевизионщики держали над его головой микрофоны. Это передадут по всем каналам. Фил будет в бешенстве.

– Я никого не убивала, – прошептала Кэтрин.

– Конечно, нет, – сказала Эми.

Кэтрин закрыла лицо руками.

– Зачем они говорят такие вещи? Моя сестра в раю. Господь наблюдает за всеми нами. Зачем мне кого-то убивать?

Эми посмотрела на лежащую на кухонном столе камеру.

– А знаешь что? – задумчиво произнесла она. – Давай-ка скажем им об этом.





Каждый день после обеда пастор Уоррен садился на коричневый кожаный диван в своем кабинете и читал Писание. Сегодня он обратился к Книге пророка Исаии. В главе 60 Уоррен наткнулся на следующий стих:



«Возведи очи твои и посмотри вокруг: все они собираются, идут к тебе; сыновья твои издалека идут и дочерей твоих на руках несут. Тогда увидишь, и возрадуешься, и затрепещет и расширится сердце твое»[9].



Ему нравились эти строчки. При других обстоятельствах он, возможно, выделил бы этот отрывок и приберег бы его для воскресной проповеди. Но сейчас Уоррен засомневался: не будут ли слова из стиха восприняты как аргумент в пользу телефонных звонков от покойников? «Возведи очи твои и посмотри вокруг: все они собираются, идут к тебе». Пастора ужасно раздражало, что теперь нужно было контролировать свою речь. Он чувствовал себя листом бумаги, который постоянно рвут пополам и который становится все меньше и меньше. «Служи Господу. Служи людям. Господу. Людям».

Коллеги говорили, что он должен быть счастлив. Все церкви в Колдуотере были переполнены, на воскресных службах оставались только стоячие места. Наиболее посещаемой была католическая церковь Сент-Винсент – после визита епископа к Тесс Рафферти прихожан стало в четыре раза больше.

Дзы-ы-ынь!

– Кто там?

– Пастор, это я.

– Входите, миссис Пулт.

Она была без планшета. По выражению ее лица Уоррен понял, что что-то не так.

– Пастор, я должна вам кое-что сказать. Мне трудно это говорить.

– Можете говорить со мной обо всем, о чем угодно.

– Мне нужно уйти.

– В смысле пораньше?

– Уйти с работы. Это слишком… – Она начала плакать. – Я проработала здесь семь лет.

– И вы прекрасно справляетесь со своей…

– Я хотела помочь церкви…

Ее дыхание участилось.

– Присядьте, пожалуйста. Все хорошо, миссис Пулт.

Женщина продолжала стоять, но говорила так быстро, что слова лились сплошным потоком.

– Эти звонки со всего мира… Я так больше не могу. Мне задают вопросы, я отвечаю, что ничего не знаю, но они не умолкают, кто-то плачет, кто-то кричит, и я… Я не знаю, что делать. Они рассказывают о своих близких и просят поговорить с ними еще раз. А некоторые так ругаются! Говорят, что мы вводим верующих в заблуждение. За все годы работы здесь я никогда не думала… Ох. Каждый вечер я возвращаюсь домой и просто валюсь с ног, пастор. На прошлой неделе мне измерили давление, оно очень высокое, и Норман волнуется. Мне очень жаль. Мне так жаль… Я не хочу вас подводить. Но просто не могу…

Она так сильно рыдала, что не могла больше говорить. Уоррен сочувственно улыбнулся.

– Я понимаю, миссис Пулт.

Пастор подошел к женщине и положил руку ей на плечо. За дверью кабинета телефоны звонили не переставая.

– Господь простит меня? – прошептала она.

«Намного раньше, чем Он простит меня», – подумал Уоррен.





Джек Селлерс включил мигалку, и она издала короткий звуковой сигнал. Почитатели на лужайке у Тесс зашевелились. Джек вышел из машины.

– Доброе утро, – сухо сказал он.

– Доброе утро, – ответили некоторые.

– Чем вы тут занимаетесь?

Он поглядывал на дверь. На самом деле Джек хотел того же, чего и они, – чтобы вышла Тесс.

– Молимся, – ответила женщина худощавого телосложения.

– О чем же?

– Хотим получить весточку с небес. Помолитесь с нами?

Джек попытался выкинуть Робби из головы.

– Нельзя просто так собираться на чужой лужайке.

– Вы верите в Бога, офицер?

– Неважно, во что я верю.

– Ничто не может быть важнее этого.

Джек пнул землю. Сначала протестующие у дома Кэтрин Йеллин. Теперь это. Вот с чем он точно не ожидал столкнуться в крошечном Колдуотере – с необходимостью разгонять толпы.

– Вам придется уйти, – сказал он.

Молодой человек в зеленой куртке сделал шаг вперед.

– Пожалуйста. Мы ведь никому не мешаем.

– Просто хотим помолиться, – добавила какая-то девушка, опускаясь на колени.

– Погодите, я читал о вас, – сказал молодой человек. – Вы тот полицейский. Ваша жена… говорила с вашим сыном. Она избранная. Как вы можете гнать нас отсюда?

Джек отвел взгляд.

– Бывшая жена. И вас это не касается.

В дверном проеме появилась Тесс: на ее плечи было накинуто красное клетчатое одеяло, на ногах – потертые джинсы и синие ботинки, волосы собраны в хвостик. Джек постарался не пялиться.

– Нужна помощь? – крикнул он.

Тесс обвела взглядом молящихся.

– Нет, все в порядке, – крикнула она в ответ.

Джек махнул рукой, как бы спрашивая: «Можно войти?» Тесс кивнула, и он начал пробираться через толпу; когда Джек проходил мимо, люди затихали – так происходило всегда, когда он носил форму.





Джек выглядел как коп: ровная линия губ, волевой подбородок, пытливый взгляд глубоко посаженных глаз, – но он никогда не мечтал стать полицейским. Его отец работал в органах, отец отца тоже. Все ожидали, что после армии Джек пойдет по их стопам. Он шесть лет проработал патрульным в Гранд-Рапидсе. А потом родился Робби, и они с Дорин переехали в Колдуотер. Безмятежная жизнь маленького городка. Вот чего они хотели. Он снял значок и открыл свой магазин садовых товаров.

– Лучше работать на себя, – сказал он отцу.

– Коп должен быть копом, – ответил отец.

Через три года магазин обанкротился. Не умея ничего другого, Джек вернулся к семейному делу. Он вступил в ряды колдуотерских полицейских.

А в тридцать семь уже стал начальником полиции.

С того момента прошло восемь лет, и за это время Джеку ни разу не довелось стрелять. Он всего шесть раз доставал пистолет из кобуры, и в одном из случаев подозреваемым оказался не грабитель, а пробравшаяся в погреб лиса.

– Вы промолчали на собрании, – сказала Тесс, протягивая Джеку чашку кофе.

– Промолчал.

– Почему?

– Не знаю. Из страха? Из-за работы?

Тесс сжала губы.

– По крайней мере, вы честны.

– Сын говорит, что я должен рассказать всем. О рае. Всегда, когда звонит, просит меня об этом.

– Мама тоже.

– Думаете, я подвожу его?

Тесс пожала плечами.

– Не знаю. Порой мне кажется, что все остальное теряет значение. Что жизнь – это просто зал ожидания. Мама на небесах, и я увижусь с ней вновь.

Но потом я понимаю, что и раньше в это верила. Или думала, что верю.

Джек повозил чашку туда-сюда по столешнице.

– Может, вам нужно было подтверждение.

– Думаете, это оно?

Джек вспомнил разговор с товарищами Робби. «Смерть еще не конец». Что-то в этой фразе не давало ему покоя.

– Не знаю, что это.

Тесс посмотрела на него.

– Вы были хорошим отцом?

Никто прежде не задавал ему этот вопрос. Он вспомнил тот день, когда поддержал решение сына отправиться на войну. Вспомнил, как они ругались с Дорин.

– Не всегда.

– И вы снова честны.

– А вы были хорошей дочерью?

Тесс улыбнулась.

– Не всегда.





Правда в том, что в отношениях Рут и Тесс тоже бывали тяжелые периоды. Когда Тесс пошла в колледж, окружающие быстро стали отмечать ее красоту. У нее часто менялись парни. Рут этого не одобряла. В спорах на эту тему всегда невольно ощущалось отсутствие мужчины в доме.

– Тебе-то откуда знать, как удержать мужика? – крикнула однажды Тесс.

– Они мальчики, а не мужчины!

– Не лезь в мои дела!

– Я пытаюсь тебя защитить!

– Не надо меня опекать!

И так продолжалось бесконечно. После выпуска Тесс жила с тремя разными мужчинами. В Колдуотер она не приезжала. Однажды, когда ей было двадцать девять, позвонила Рут, и у них состоялся странный разговор. Рут просила дать ей номер телефона женщины по имени Анна Кан.

– Зачем тебе номер Анны?

– У нее свадьба в выходные.

– Мам, она вышла замуж, когда мне было лет пятнадцать.

– О чем ты говоришь?

– Она живет в Нью-Джерси.

Неловкая пауза.

– Ничего не понимаю.

– Мам. У тебя все нормально?

Матери диагностировали раннее начало Альцгеймера. Болезнь развивалась стремительно. Врачи предупредили Тесс, что Рут нельзя оставлять одну, что женщины в ее состоянии могут уходить из дома, выходить на оживленные улицы, забывать самые простые правила безопасности. Тесс посоветовали нанять сиделку или определить Рут в специальное учреждение. Но Тесс знала, что так недуг неизбежно отнимет у матери то, что она ценила больше всего на свете, – ее независимость.

Поэтому Тесс вернулась домой. И они были независимы вместе.





У Салли и его матери отношения были выстроены иначе. Она спрашивала. Он отвечал. Она делала выводы. Он все отрицал.

– Что ты делаешь? – спросила она накануне вечером. Джулс ужинал, а Салли сидел на диване и изучал свои записи.

– Кое-что проверяю.

– По работе.

– Вроде того.

– Заявки от клиентов?

– Можно и так сказать.

– Почему тебя это так волнует?

Он поднял голову. Мать нависла над ним, скрестив руки на груди.

– Если людям хочется говорить с призраками, пусть говорят.

– Откуда ты знаешь, что я…

– Салли.

Одного слова было достаточно.

– Ладно, – сказал он, понизив голос. – Мне все это не нравится. Джулс носит с собой телефон. Живет фантазиями. Кто-то должен выяснить правду.

– Значит, ты теперь у нас детектив?

– Нет.

– Ты ведешь записи.

– Нет.

Выводы. Отрицание.

– Думаешь, они все лгут?

– Не знаю.

– Ты не веришь в то, что Господь творит чудеса?

– Ты высказалась?

– Почти.

– Что еще?

Она перевела взгляд на Джулса, смотрящего телевизор. И заговорила тише.

– Ты делаешь это для него или для себя?

Салли думал о том разговоре сейчас, когда, попивая кофе, сидел в своем «Бьюике», припаркованном недалеко от похоронного бюро «Дэвидсон и сыновья». Может, в каком-то смысле он и делал это для себя – чтобы обрести хоть какую-то цель; и, может, какая-то его часть хотела, чтобы остальные почувствовали ту же боль, что и он: потому что мертвые остаются мертвыми, потому что Жизель больше никогда не выйдет на связь, как и их матери, сестры и сыновья.

Салли поерзал в кресле. Он сидел здесь уже больше часа – выжидал, высматривал. И вот наконец в первом часу дня из бюро вышел Хорас в длинном пальто. Он сел в свой автомобиль и уехал. Салли надеялся, что он отправился обедать. Нужно было кое-что проверить.

Он поспешил к двери и вошел в здание.

Внутри, как всегда, было тихо и тепло. Салли направился в главный кабинет. Никого. Он прошелся по коридору, заглядывая в комнаты. Играла приятная музыка. И снова никого. Салли повернул за угол и услышал стук клавиш. В тесном, устланном ковром кабинете сидела маленькая женщина с ангельским личиком, со вздернутым носом и стрижкой паж с пухлыми руками и серебряным крестиком на шее.

– Я ищу Хораса, – сказал Салли.

– Ой, извините, он только что ушел обедать.

– Я подожду.

– Уверены? Он может вернуться только через час.

– Ничего.

– Хотите кофе?

– Не откажусь. Спасибо. – Он протянул руку. – Меня зовут Салли.

– Мария, – ответила женщина.

«Знаю», – подумал он.





Хорас был прав: Мария Николини действительно располагала к себе. Она говорила и говорила. На каждое предложение она отвечала тремя. Проявляла к Салли искренний, глубочайший интерес, а когда он упоминал какое-то событие или место, поднимала на него глаза и говорила: «Здорово, расскажите». На пользу шло и то, что Мария состояла в ротари-клубе[10] и в исторической комиссии Колдуотера, а по выходным работала в пекарне «У Зеды», куда половина города ходила за хлебом. Так что Мария всегда знала либо тебя, либо кого-то, кто с тобой знаком.

Поэтому, когда скорбящие родственники приходили к ней в похоронное бюро, они не закрывались в себе – напротив, были рады поделиться с ней воспоминаниями о своих покойных близких. И от этого им становилось легче. Моменты из жизни. Забавные детали. Они доверяли свои некрологи Марии. Ее публикации в «Северном Мичигане» всегда были длинными и лестными.

– Продажи в газете – расскажите, как это работает, – попросила она Салли.

– Все довольно просто. Приезжаешь в разные компании, спрашиваешь, не хотят ли они заказать рекламу, и продаешь им место в выпуске.

– Рон Дженнингс – хороший начальник?

– Не жалуюсь. Кстати, ваши некрологи очень хороши. Я читал парочку.

– Ого, спасибо! – Комплимент явно тронул Марию. – Раньше, в молодости, я хотела стать настоящей писательницей. Но это хороший способ помогать людям. Семьи сохраняют эти некрологи, поэтому важно узнать как можно больше информации и ничего не исказить. Кстати, у меня их уже сто сорок девять.

– Сто сорок девять некрологов?

– Да. Я храню их здесь.

Она выдвинула ящик картотеки, внутри все было безупречно организовано. Все некрологи рассортированы по годам и фамилиям. Помимо них, в ящике лежали другие папки с пластиковыми разделителями, выстроенные в идеальный рядок.

– Что это? – спросил Салли.

– Мои заметки. Я записываю наши беседы, чтобы ничего не упустить. – Она понизила голос. – Иногда в ходе разговора люди так сильно плачут, что сложно с первого раза разобрать их слова. Поэтому я пользуюсь маленьким диктофоном.

Салли был впечатлен.

– Вы подходите к делу серьезнее, чем журналисты из больших мегаполисов, с которыми мне довелось иметь дело.

– Вы знакомы с настоящими журналистами? – спросила она. – Здорово, расскажите.





День, когда о Салли впервые написали в газете, был худшим в его жизни.

«ПИЛОТ РАЗБИЛ САМОЛЕТ ПРИ СТОЛКНОВЕНИИ В ВОЗДУХЕ», – гласил заголовок. А ниже более мелким шрифтом было написано: «ЕГО ЖЕНА И ДИСПЕТЧЕР АЭРОДРОМА ПОПАЛИ В СМЕРТЕЛЬНУЮ АВТОКАТАСТРОФУ».

Салли увидел газету в столовой огайской больницы, в одной из палат которой лежала Жизель, подключенная к трубкам и капельнице, вся в синяках неестественного багрово-оранжевого цвета. На тот момент Салли провел в больнице две бессонные ночи. Перед глазами плыло.

О случившемся ему рассказала медсестра в линтонской больнице, куда Салли привезли после крушения. Он помнил, как услышал слова авария, жена и Колумбус, как сразу прыгнул в такси, орал водителю, чтобы ехал быстрее, как то накрывало туманом, то снова выдергивало в реальность, как потом бегал, согнувшись, по приемному отделению, крича врачам: «Где она? Где она?» – и как, увидев ее, разрыдался у больничной койки: «Боже мой, боже мой, боже мой», чувствуя, как его хватают сначала медбратья, потом охрана, потом родственники жены, а потом собственные руки, обнимающие его трясущееся тело.

Два дня. Две ночи. Спина болела нестерпимо, он не мог спать, перед глазами все кружилось, в голове был жуткий бардак. Он отправился за кофе в столовую на первом этаже лишь для того, чтобы заставить тело двигаться. А там, на столе у стены, лежала оставленная кем-то газета. Он бросил на нее взгляд, потом еще один. Узнал собственное лицо на старой фотографии с флота. Рядом были напечатаны изображения поврежденного «Цессны», который приземлился успешно, и разбитого F/A-18: разбросанные по полю обломки фюзеляжа, часть крыла, сгоревший двигатель. Салли долго смотрел на газету, словно изучал картину в музее. Он задумался, по какому принципу СМИ придумывают заголовки. Почему «ПИЛОТ РАЗБИЛ САМОЛЕТ» стояло выше, чем «ЕГО ЖЕНА И ДИСПЕТЧЕР АЭРОДРОМА ПОПАЛИ В СМЕРТЕЛЬНУЮ АВТОКАТАСТРОФУ»? Для него новость о жене была несоизмеримо важнее. Жизель, несчастная, невиновная, прекрасная Жизель, которая не делала ничего плохого и просто ехала встретить мужа – мужа, который не делал ничего плохого, лишь слушал указания авиадиспетчера, авиадиспетчера, который совершил страшную ошибку и не нашел в себе смелости признать ее, сбежал, как последний трус, убив себя и почти убив лучшего человека, которого Салли когда-либо встречал. Таким должен был быть заголовок. Они все сделали не так.

Салли скомкал газету. Бросил ее в мусорное ведро. Для каждой жизни уготованы две истории: та, которую ты проживаешь, и та, которую расскажут о тебе другие.





За неделю до Дня благодарения в отелях Колдуотера и в пятнадцати километрах от него не было ни одного свободного номера. Теперь лагерь паломников на Лэнкерс-филд насчитывал пять тысяч человек, а число негодующих перед домом Кэтрин Йеллин достигло как минимум сотни: половина собравшихся поддерживали Кэтрин, половина были против нее. Колдуотерская полиция перестала справляться и взяла к себе сотрудников из Мосс Хилла и других близлежащих городов, но и этого было недостаточно. Полицейские могли потратить целый день просто на выписывание штрафов за парковку.

В колдуотерский супермаркет теперь несколько раз в день приезжали грузовики с продуктами – раньше хватало одной доставки в неделю. Заправка периодически закрывалась, потому что заканчивалось топливо. Фрида наняла еще несколько работников, и ее закусочная стала первым в истории Колдуотера бизнесом, который работал круглосуточно. В местном магазинчике строительных товаров почти закончилась фанера и краска – вероятно, потому, что повсюду на лужайках стали появляться знаки: «Парковка 5 долларов», потом «Парковка 10 долларов», а потом и «Парковка 20 долларов».

Казалось, всеобщему помешательству не будет конца. Все жители города теперь носили с собой сотовые, кто-то по две или три штуки. Мэр Джефф Джекоби получил десятки заявок на открытие бизнеса, от продажи футболок до лавки с религиозными товарами, и всем хотелось поскорее въехать в заколоченные киоски на Лейк-стрит.

Тем временем самое популярное в стране дневное ток-шоу прислало съемочную группу из Лос-Анджелеса – и свою знаменитую ведущую, – чтобы снять специальный выпуск. Многие жители жаловались на засилье чужаков, однако довольно много людей пришли к Джеффу и тихонько попросились сняться в передаче.

Имена семерых людей, которым звонили с небес, стали известны каждому в городе – как и их истории. Помимо Кэтрин, Тесс и Дорин, были еще Эдди Дукенс и его покойная жена, Джей Джеймс и его бывший бизнес-партнер, Анеш Баруа с умершей дочерью и Келли Подесто, чью подругу год назад сбил пьяный водитель.

Все, кроме Кэтрин, согласились поучаствовать в шоу.

У нее же были собственные планы.

Два дня спустя



НОВОСТИ

9-й канал, Алпина



(Кэтрин крупным планом.)

КЭТРИН: Я никого не убивала. Я бы никогда не смогла никого убить. Я лишь передаю послание, которое получила с небес.

(Эми на фоне протестующих.)

ЭМИ: Кэтрин Йеллин хочет, чтобы протестующие приняли это послание. То, что случилось с неизлечимо больным пенсионером Беном Уилксом, было его собственной волей.

(Кадры с Беном в больнице.)

БЕН: Мне так хочется, чтобы это все было правдой.

(Эми на фоне протестующих.)

ЭМИ: Бен Уилкс умер от терминальной стадии рака. Однако разъяренные протестующие заявляют, что к его смерти причастна Кэтрин Йеллин. Кэтрин непросто дается бремя быть «избранной», о чем она рассказала в эксклюзивном интервью Nine Action News.

(Кэтрин крупным планом, она плачет.)

КЭТРИН: Я не просила ни о каком благословении. Но не просто же так Господь вернул мне сестру.

ЭМИ: Что для вас самое тяжелое?

КЭТРИН: Что люди мне не верят.

ЭМИ: Например, те протестующие на улице?

КЭТРИН: Да. Они весь день кричат. Говорят ужасные вещи. А некоторые плакаты просто…

(Начинает рыдать.)

ЭМИ: Ничего, ничего.

КЭТРИН: Извините.

ЭМИ: Все хорошо.

КЭТРИН: Понимаете, ведь это они неправы. Они не хотят слышать слов Господа – о том, что рай существует и нам всем больше не нужно бояться.

(В кадре протестующие.)

ПРОТЕСТУЮЩИЕ: НЕ ПО ТУ СТОРОНУ, А ПО ЭТУ!

(Эми перед домом.)

ЭМИ: Кэтрин Йеллин настолько уверена в правдивости посланий, что готова пойти на то, чего до нее еще никто не делал.

(Кэтрин крупным планом.)

КЭТРИН: Я позволю людям послушать наш с сестрой телефонный разговор.

ЭМИ: Протестующим?

КЭТРИН: Вообще всем. Я не боюсь. Я попрошу сестру поговорить с этими людьми, рассказать им правду. Когда они услышат ее слова, то все поймут.

(Эми идет по улице.)

ЭМИ: Подробности этого удивительного события мы озвучим позднее, однако, вероятно, вскоре весь город получит возможность услышать, как звучит рай. Оставайтесь с Nine Action News, чтобы получать новости из первых уст.