Та, в свою очередь, метнула полный негодования взгляд на Уну, которой не оставалось ничего, как только виновато улыбнуться и потупиться.

Несмотря на то что Уна каждый вечер штудировала разные пособия по медицине вместе с Дрю, она до сих пор понятия не имела о том, что такое литотомия. Пока ассистирующая медсестра спешно просовывала ноги пациента в похожие на седло конструкции, приподняв и разведя таким образом его ноги, доктор Пингри снова обратился к аудитории:

– Вот почему женщина никогда не сможет быть хирургом: она будет оперировать мочевой пузырь через рот, а не через промежность!

В аудитории раздались смешки, а ассистирующая медсестра снова недовольно покосилась на Уну.

– Так-то лучше, – сказал доктор Пингри, поворачиваясь к пациенту, но говоря достаточно громко, чтобы его слышала аудитория. – Теперь, когда все, наконец, готово, мой младший ассистент подготовит эфир и введет пациента в состояние медикаментозного сна, а доктор Аллен будет ассистировать мне.

Не «доктор Вестервельт», а «младший ассистент», от Уны не ускользнула эта деталь. Неужели этот молодой человек чувствует себя задавленным доктором Пингри так же, как она в свое время с Марм Блэй? Как некое безликое и безвольное существо? Но выражение его лица ничуть не поменялось, когда он подошел к столу Уны. Он схватил полотенце и кусок ваты и вернулся к операционному столу, даже не взглянув на нее. Уна испытала одновременно и облегчение, и досаду.

Тем временем доктор Вестервельт свернул полотенце в конус, подготовил лист газетной бумаги, а затем вложил внутрь вату. Затем он разместил эту конструкцию на лице мистера Кеплера. Ассистирующая медсестра подала ему бутыль с эфиром. Он взял ее и стал потихоньку капать на вату внутри конуса, велев мистеру Кеплеру глубоко дышать. Вскоре тело пациента обмякло, как у спящего человека.

– Пациент готов, – доложил доктор Вестервельт.

И операция началась.

Уне не приходилось делать ничего, кроме отмывания пропитанных кровью губок.

Она стояла на цыпочках и тоже смотрела на то, что делает доктор Пингри. Тот деловито рассек кожу под мошонкой мистера Кеплера. Уна не испугалась вида крови и была в восторге, когда доктор Пингри – после весьма пространных разъяснений – достал из мистера Кеплера желтоватый камень величиной с кость от персика. Он показал его аудитории, и некоторые лица исказила гримаса отвращения.

Когда доктор Пингри вытянул медицинскую нить через петлю на лацкане своего пиджака и начал зашивать разрез, Уна перевела взгляд на доктора Вестервельта. Тот все время, что шла операция, стоял возле головы пациента, временами добавляя на вату несколько капель эфира. Уна редко встречала действительно красивых людей из высшего общества. Уж слишком нежная и бледная у них кожа, и держатся они, словно палку проглотили. И задирают нос, и зазнаются… И все же доктор Вестервельт показался Уне довольно привлекательным. За его внешним лоском чувствовалась некая твердость.

Неожиданно он поднял голову, и их взгляды встретились. Уна тут же потупилась, и ее бросило в жар. Закончив операцию, доктор Пингри объявил, что все могут быть свободны. Он бросил окровавленный фартук на стол Уны и сполоснул руки в одном из тазиков с раствором карболовой кислоты.

– Все выделения из надреза должны сразу удаляться! – скомандовал он, даже не взглянув на Уну. – И обязательно ведите дневник мочеиспускания!

Сказав это, он удалился из операционной. Доктор Аллен и доктор Вестервельт последовали за ним. Уна смогла, наконец, глубоко и свободно вздохнуть. Впервые с того момента, как она оказалась в лифте. У нее получилось! Уна Келли – воровка со стажем в бегах – провела незамеченной все время операции в роли рядовой медсестры. Раз уж она справилась и с этим, то может быть уверена, что теперь ее не исключат после испытательного срока.

Глава 21

Эйфория Уны по поводу того, что она справилась с работой в операционной, длилась еще два дня. Она не чертыхалась, вставая по будильнику в предрассветной мгле. Она не закатывала глаза в ожидании, когда ее сокурсницы закончат молитву, чтобы, наконец, приступить к еде. Она не зевала украдкой, слушая подробный рассказ Дрю о том, как прошел ее день. План Уны – пересидеть в этой школе – казался ей просто гениальным. А ведь еще пару дней назад она была сыта по горло этой сестрой Хэтфилд с этим надменным доктором Пингри и хотела послать все к чертям и сама сдаться полицейским.

Однако на третий день энтузиазм Уны – а с ним и ее решимость – начал угасать. Сестру Кадди по-прежнему тошнило по утрам, да и среди дня частенько тоже, поэтому Уне приходилось за нее готовить пациентам горячие компрессы, ставить им пиявки и перевязывать их. При этом ее прямых обязанностей никто не отменял. Уна полагала, что, заменив сестру Кадди во время операции, она приобрела союзницу, иными словами, некий козырь. На деле все оказалось гораздо сложнее и не так радужно. Уна знала о тайне мисс Кадди, и та может теперь использовать данный факт против Уны. И обязательно сделает это при первом же удобном случае. «Мисс Келли была в курсе с самого начала!» – вот и все, что нужно будет сказать, чтобы Уна тут же оказалась вновь в кабинете директрисы, а потом и на улице. Так что Уне нужно по-прежнему держать ухо востро. А держать язык за зубами она умеет хорошо.

Сразу после обеда в палату привезли нового пациента. «Шел себе своей дорогой, никого не трогал – как вдруг словно из-под земли передо мной выросла телега и проехала мне прямо по ноге!» – жаловался он Уне, пока та перекладывала его на койку и расправляла под ним белье. Судя по тому, как от него сильно пахло перегаром, в сказанное вряд ли стоило верить. Скорее всего, отсыпался на обочине после очередной ночи возлияний, и его приняли просто за груду старого тряпья. И хорошо, что телега проехала ему по ноге, а не по голове! Как бы то ни было, лодыжку ему раздробило. Точнее, раздробило большую и малую берцовые кости, названия и расположение которых Уна выучила в ходе ежевечерних бдений над учебниками в компании Дрю. Завтра пациенту предстоит ампутация.

Уна обрезала штанины на пациенте и помогла ему снять грязные пальто и рубашку. От него разило не только перегаром, но еще и по́том, и лошадиным навозом. Голова и прочие части тела кишели вшами. Сестра Кадди только взглянула на него – и весь вечер не могла отойти от своего ведерка. Так что раздевать и отмывать пациента пришлось снова Уне. Сестра Кадди смогла только сложить в коробку его нехитрое имущество.

Это напомнило Уне о ее детстве и юности, когда отец, сразу после смерти матери, то и дело засыпал лицом в своей собственной блевотине и Уне приходилось либо долго убирать за ним, либо чувствовать этот отвратительный кислый запах всю ночь. В эти моменты она ненавидела отца. Ненавидела войну и всех тех солдат, что возвратились домой целыми и невредимыми, тогда как отец вернулся с неизлечимой душевной травмой. Ненавидела мать за то, что та умерла и оставила ее в обществе и на попечении озлобленного и убитого горем отца.

Уне было девять, когда ее мать погибла во время пожара в трущобах. Все началось с того, что была оставлена без присмотра плита в пекарне, располагавшейся в подвале. Деревянному дому было лет тридцать как минимум, и огонь мгновенно охватил его целиком.

За год до этого был издан указ о том, что на всех многоквартирных домах должны быть пожарные лестницы, но большинство домовладельцев просто проигнорировали его. Поэтому мать Уны и та бедная семья, которую она навещала, никак не могли выбраться из огненной ловушки до тех пор, пока не прибыли пожарные команды со своими лестницами.

Они – родители Уны – накануне вечером как раз снова поссорились. Ну почему ее мать должна идти в самый бедный и опасный район города и помогать очередным «несчастным»? Ведь они там, в той семье, все – слава богу – живы и здоровы, а значит, худо-бедно могли бы и сами заработать себе на пропитание.

«Это благое дело, – настаивала мать, а потом она добавила гораздо тише, но так, что Уна все-таки смогла разобрать ее слова сквозь тонкую стенную перегородку: – И это, в конце концов, мои деньги. Ведь ты не работаешь уже несколько недель!»

В следующую секунду об стену ударилась бутылка, что заставило Уну отскочить и в ужасе свернуться под одеялом. Потом хлопнула дверь. Потом Уна услышала, что мама плачет и сметает на совок осколки.

Уна вжала голову в плечи. Она не вспоминала о своем детстве уже очень давно. Эти воспоминания прямо жгли ее изнутри. Нет смысла ворошить прошлое, снова и снова повторяла она себе. И все же никак не могла отделаться от мысли, что, наверное, в своем гневе перегнула палку и была несправедлива.

Когда Уна закончила мыть мужчину и уложила его на койку, мисс Кадди протянула ей полотняный мешок с имуществом пациента.

– Там только разодранная одежда и оружие дьявола. Отнеси это на помойку.

Оружие дьявола? Довольно странно слышать это от незамужней беременной женщины. Но Уна не стала уточнять. И не стала говорить, что она устала, у нее болят ноги и она не в лучшем настроении, и вообще уже дважды бегала сегодня к этой помойке. Она просто взяла мешок и пошла. Она сама узнает, что мисс Кадди имела в виду. Но пошла Уна не на задний двор с переполненными мусорными бакам, а на лужайку, которая выходила прямо на берег Ист-Ривер.

В детстве она купалась здесь и ныряла за бананами и прочими экзотическими фруктами, что падали с кораблей, приходивших с Карибских островов. Сбежав от отца, Уна прибилась к банде речных пиратов, которые были под впечатлением от того, как ловко и бесстрашно она плавала. Под покровом ночи и тумана они неторопливо и бесшумно гребли на маленькой лодчонке вдоль причала, осматривая пришвартованные суда. Выбрав одно из них, они подплывали к нему, а затем мальчишки забирались на палубу по канатам и хватали все, что только могли унести в одной руке, спускаясь обратно по веревочной лестнице. Уна должна была нырять за тем, что выпадало у них из рук. Это было очень опасным занятием, ведь надо было бегать и от речного патруля, и от матросов. Одного парнишку – немногим старше самой Уны – поймал рулевой и в гневе выбросил за борт. Они не успели подплыть к нему, и он утонул.

Уна прислонилась к дереву и стала рыться в мешке. Она провела в той банде всего несколько дней и ночей – и решила найти себе иное пристанище и другой способ добывать на пропитание. И виной тому не смерть того мальчишки и не постоянный риск попасть за решетку, и даже не боязнь замерзнуть в довольно холодной воде. Она просто поняла, что ей – мелкой соплячке – здесь ничего, кроме жалких объедков, не светит.

Уна улыбнулась, нащупав бутылку. Виски, судя по запаху изо рта пациента. Не доставая бутылки из мешка, она слегка встряхнула ее. Похоже, в ней осталась лишь пара глоточков. И еще в мешке был небольшой кисет с табаком. Да уж, оружие дьявола, это точно… Уна хмыкнула и огляделась в поисках укромного уголка, чтобы сполна насладиться своими находками.

Заметив широкие ворота за северным крылом здания больницы, она осторожно заглянула, чтобы увидеть, что же за ними. На большом внутреннем дворе стояли в ряд восемь крытых карет. Черные, с надписью «Скорая помощь» большими золотыми буквами по бокам. В одну из карет – номер три, судя по знаку на заднем стекле, – уже была впряжена лошадь.

В дальнем углу двора сидел мужчина в черной форме. Он положил вытянутые ноги на низкий табурет и надвинул свой козырек прямо на глаза. Уна уже собиралась уходить, как на дальней стене вдруг зазвонил пожарный гонг. Спавший мужчина подскочил и поспешил к небольшому столику, где стоял телеграфный аппарат. Гонг прозвенел двенадцать раз, и приемник защелкал.

Уна услышала торопливые шаги у себя за спиной и прижалась к стене. Из здания больницы выбежал врач с большой черной сумкой. Мужчина, принявший сообщение по телеграфу, уже сидел на месте кучера и держал вожжи в руках. Врач запрыгнул в карету, и она тут же тронулась.

Карета пролетела мимо Уны, которая придержала свою форменную юбку, проехала мимо недостроенной проходной и, звеня колокольчиком, понеслась вниз по Двадцать шестой. Прохожие разбегались с дороги.

Уна смотрела карете вслед, пока та не скрылась из вида, а потом прошла дальше. Здесь было так тихо. Похоже, теперь тут не осталось никого, кроме Уны. Тишину нарушало только тиканье часов на башенке, которое напоминало Уне, что сестра Кадди вот-вот спохватится о ней. Ну и пусть, решила Уна, медленно проходя мимо пустых карет. Она заслужила немного тишины и покоя после того, как все утро работала за двоих.

В дальнем конце двора находилась конюшня. И вот уже сено приятно хрустит у нее под ногами и лошади провожают ее тихим ржанием. Пахнет пылью, лошадиным потом и навозом, но это все равно приятнее, чем вонь гниющей плоти и дезинфицирующих средств.

Уна нашла свободное стойло и зашла в него, обходя кучи навоза. Оглядевшись еще раз, она, наконец, вынула бутылку из мешка. С грязной одежды на рукав платья Уны прыгнула блоха. Она брезгливо стряхнула ее и протерла рукавом горлышко бутылки. Виски приятно обожгло горло.

Чуть больше месяца прошло с того момента, как она пила дрянное разбавленное пиво в той забегаловке, выжидая время до встречи с Бродягой Майком, но, казалось, прошло полжизни.

Уна слизала последние капельки виски, долго смакуя их перед тем, как проглотить. Все это время она только и думала о том, как убежать от копов и залечь на дно, и даже не заметила никаких симптомов резкого отказа от алкоголя. А они вообще были? В конце концов, не так уж много она пила. Не то что некоторые из ее знакомых. Она и не могла пить много – у нее постоянно всплывал перед глазами образ ее пропойцы-отца… И все же вкус виски, даже скверного, был просто божественным. Прямо глоток прежней жизни. Она перевернула бутылку вверх дном еще раз, подставив под нее язык… Увы, тщетно. Тогда она вытряхнула содержимое кисета и скрутила самокрутку, но поняла, что у нее нет спичек. С досады Уна вытряхнула все содержимое мешка на пол. Нет, ну у него же должны быть где-то спички!

– Вам помочь?

Уна вздрогнула – и так и осела, лишь по счастливой случайности не угодив прямо в кучу лошадиного навоза. В проеме стойла она увидела мужчину со светлыми, чуть рыжеватыми волосами. На нем были такие же черные брюки, как на том кучере, но вместо куртки с блестящими пуговицами была только светлая рубашка и широкие подтяжки.

– Я… Э-э…

Уна стала торопливо запихивать вещи мужчины обратно в мешок. Где эта чертова самокрутка? Вокруг только сено. Теперь и не найти.

– Я вот несла этот мешок на сжигание и, видимо, не туда свернула.

Мужчина протянул Уне руку и помог ей встать.

– Вы, наверное, одна из новеньких, на испытательном?

Уна кивнула. Он говорил немного нараспев, еле уловимо, как все те, кто покинул Ирландию в глубоком детстве и десятилетиями вытравливал из себя этот акцент.

– Мне, пожалуй, пора, – заторопилась Уна, вытирая руки о фартук. – Будьте любезны, покажите мне, где помойка.

Мужчина даже не пошевелился, так и стоял, заслоняя собой выход из стойла, и смотрел на Уну своими огромными светло-голубыми глазами. Уна поежилась.

– Простите, что пялюсь, но я вас где-то уже видел…

Сердце Уны вмиг скатилось в пятки. Откуда он знает ее? Видел в трущобах? Или по фото в полицейском участке? Он такой… огромный и мускулистый, прямо как боксер. Жилистые руки, мозолистые пальцы… Явно из рабочих. Но ведь у нее блестящая память на лица. Стоило ей хоть раз увидеть человека – и она могла точно узнать его по разрезу глаз или форме носа много лет спустя. Но этого мужчину она не помнила. А вот он ее, похоже, помнил, и это пугало.

Она протиснулась мимо него и направилась во двор.

– Погодите, это не вы обронили?

Он догнал ее и протянул самокрутку.

Уна выхватила ее и с деланым негодованием закинула в мешок.

– Эти дьявольские штучки! Из-за них большинство людей и попадает сюда!

Она произнесла это без особой уверенности, но мужчина кивнул в ответ.

– Вы правы. Этот город – настоящее логово дьявола!

Уна закивала, пожалуй, слишком энергично, и снова двинулась к выходу. Мужчина не отставал.

– Как вас зовут, если позволите?

– Мисс Келли, – ответила она, даже не взглянув на него. Она не хотела давать ему больше шансов вспомнить, где он ее видел.

– Келли, а? – переспросил он, словно стараясь что-то припомнить.

И зачем она сказала ему свою настоящую фамилию?

Они дошли уже до середины двора, когда он вдруг остановился и хлопнул себя по бедрам.

– Вспомнил! Вот где я вас видел!

Уна тоже остановилась. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. До проема в недостроенной ограде еще ярдов двести. Он точно догонит и поймает ее, если она бросится бежать. Вместо этого она медленно начала поворачиваться к нему.

– У святого Стефана!

– Что, простите?

– Келли! Вы же из Ирландии, да? Я видел вас на прошлой воскресной мессе в соборе Святого Стефана! На скамейке в предпоследнем ряду, если не ошибаюсь.

Уна выдохнула. Она действительно в прошлое воскресенье ходила на мессу. Впервые за много лет. Все ее сокурсницы, кто не был на дежурстве, разошлись по своим церквям. Если бы она тоже не пошла в церковь, это сочли бы подозрительным. От ладана у нее щипало глаза. От разбавленного вина и сухой облатки забурлило в животе. Но на пару секунд ей показалось, что над ней витает душа ее матери и повторяет вместе с ней слова молитв.

– Я Конор Маккриди, – представился мужчина и протянул руку. Он стоял так до тех пор, пока Уна не пожала ее. Ладонь его была теплой и вовсе не такой шершавой, как она ожидала.

– Я рад, что теперь и наших принимают в школу.

Уна просто слегка улыбнулась в ответ. Мисс Хэтфилд этому совсем не рада, и, похоже, не одна она смотрит косо на нее.

– Вы… э-э… работаете здесь?

– Я кучер кареты скорой помощи, – гордо произнес он. – Пойдемте, покажу вам, как там все устроено.

Уна была в смятении. Ей ведь по-хорошему нужно сию минуту возвращаться в отделение и помогать сестре Кадди. Но… Когда ей еще представится возможность осмотреть карету скорой помощи изнутри?

Она взглянула на часы на стене. Сестра Хэтфилд придет с инспекцией через два часа.

– Хорошо, но только очень быстро!

Мистер Маккриди – просто Конор, как он настаивал, – показал ей карету скорой помощи и рассказал, что она сделана из лучших легких материалов. Кабина расположена высоко, чтобы пациент меньше чувствовал тряску в дороге. Газовые лампы с рефлекторами освещают дорогу ночью. Он разрешил ей забраться на облучок и нажать ногой на педаль, которой звонят в гонг. Звук разнеся по двору и конюшням, и лошади настороженно заржали.

Уна спустилась, и они вместе подошли к задней двери кареты. Конор объяснил, что пол выдвигается наружу для загрузки пациентов. Он залез внутрь и протянул руку Уне, но она вежливо отвела ее.

– Наверное, это уже слишком, – сказала она, потупив взор. – Мисс Перкинс была бы очень недовольна!

Конор слегка покраснел.

– Ну да, конечно…

Мисс Перкинс была бы, естественно, против даже того, что Уна уже сделала: против ее сидения на месте кучера и ударов в гонг ради забавы. Вообще, мисс Перкинс, скорее всего, возмутило бы само пребывание Уны там, где она сейчас находилась. В животе Уны громко заурчало – от виски, скорее всего, – и она обрадовалась, что есть удобный повод отказаться лезть в карету.

Она осталась стоять внизу, и Конор показал ей скамейку для врача и вторую скамейку для пациентов, которые в состоянии сидеть. Там также были предусмотрены носилки и деревянный ларь со множеством медицинских принадлежностей: шины, пакля, наручники, желудочный зонд, смирительная рубашка и кварта бренди. Остальное – вата, бинты и прочее – находится, как правило, в специальной сумке у врача. Внутри все было чисто и аккуратно, колеса тоже были чистые, а все ручки блестели и сверкали на солнце. Конор, похоже, очень гордился своей работой и держал свою карету в идеальном порядке. Он медленно спустился вниз и тщательно закрыл заднюю дверь, утверждая, что никто не знает город лучше кучеров карет скорой помощи.

– Мы знаем все закоулки и летим как ветер. Милю за пять минут! Можем и быстрее, если на улицах пусто!

Увидев по выражению лица Уны, что ее это не сильно впечатлило, Конор добавил:

– Кебы, в которых вы привыкли ездить, ползут как черепахи. Милю за десять минут, не меньше!

Вообще-то, Уна уже очень давно не ездила на кебах, если не считать полицейскую карету. И уж точно никогда не путешествовала в карете с мягкими сиденьями. Но она не станет говорить Конору об этом.

– Правда? Если честно, я никогда не обращала внимания на скорость. Но то, что вы можете ехать так быстро, – это прекрасно, ведь это зачастую спасает жизнь человека!

Конор довольно зарделся.

– Боюсь, мне пора. Спасибо за экскурсию!

– Вам спасибо, мисс Келли! Надеюсь, увидимся в воскресенье на мессе. Может, сядем рядом.

Уна слегка улыбнулась и кивнула. Вообще-то, она собиралась в этот раз вернуться, как только все разойдутся по церквям, и спокойно поспать часок-другой. Надоело ей изображать из себя истово верующую. Но с Конором, похоже, лучше подружиться, ведь врагов у нее здесь более чем достаточно.

Глава 22

Уна рухнула за стол рядом с Дрю, которая уже давно ждала ее в библиотеке.

– Ну, какая тема у нас сегодня?

– Завтра доктор Янссен будет читать лекцию о кровеносной системе, вот я и подумала, что надо бы подготовиться…

Уна слегка откинулась в кресле и ослабила шнуровку на своих ботинках. Она понятия не имела, что такое кровеносная система, но Дрю наверняка сейчас просветит ее. Эта девушка обладает уникальной способностью – медленно и спокойно объяснять, иногда по два-три раза одно и то же, при этом не выказывая никаких признаков раздражения. Она всегда ждала Уну вечером в библиотеке, придвинув к столу второе кресло и приготовив вторую чашку теплого молока с медом. Уна, конечно, предпочла бы бокал бренди или хотя бы чашку крепкого кофе. Но ей в последний раз подносили чашку хоть чего-нибудь в глубоком детстве, так что она была рада сейчас и молоку.

Сокурсницы подчеркнуто отстранялись от Дрю так же, как и от самой Уны. Что не удивительно – ведь Дрю молчит только во сне, болтая громко и беспрестанно, словно представитель Таммани[35] в день выборов. А еще она собирает горошины на вилку при помощи кусочка хлеба, а не ножом – типичная деревенская привычка. Хотя сама Уна помогала бы себе руками, если бы не надо было строить из себя благовоспитанную леди. И хохотала Дрю значительно громче, чем позволяли себе их чванливые сокурсницы. Но Уна подозревала, что в глубине души они просто завидуют Дрю. Вот и весь секрет. Она видела их зеленые от зависти лица, когда Дрю в очередной раз правильно отвечала на вопрос или сдавала экзамен на отлично.

Дурочки они, недальновидные задаваки. Ну и хорошо. Зато Уне не надо ни с кем делить расположение Дрю, что очень удобно – ведь у Дрю поистине энциклопедические знания!

Но сегодня Дрю какая-то сама не своя: улыбка натянутая, глаза бегают. «Анатомия» Грэя[36] – которая обычно уже была открыта на нужной странице, утыканная закладками в нужных местах, – лежала в стороне, даже не открытая. Дрю смотрела куда-то вдаль и в задумчивости помешивала ложкой в своей чашке с молоком. От звяканья ложки все присутствовавшие в библиотеке недовольно заерзали и засопели. Мед уже давно растворился в молоке, а Дрю все размешивала и размешивала… Когда она, наконец, отложила ложку, то даже не отхлебнула молока, а просто отодвинула чашку в сторону.

Уна схватила учебник и открыла содержание. Кровеносная система. Введение. Страница семьдесят пять. На первых страницах, посвященных этой теме, были размещены иллюстрации с какими-то трубками. Одни были толстые и изогнутые. Другие – тонкие и очень разветвленные, словно корни дерева. Дрю лишь мельком взглянула на них – и сразу отвернулась.

– Так, ладно, что стряслось?

– М-м?

– Ты какая-то как не в своей тарелке.

Дрю села чуть прямее и попыталась улыбнуться.

– Ты о чем? Все в порядке. Я немного задумалась, прости. Так на чем мы остановились?

– Мы, вообще-то, еще и не начинали…

Дрю потянулась за учебником, но Уна прижала его ладонью и подалась вперед.

– Дрю, выкладывай, что происходит?

– Ой, осторожно, ты книгу помнешь!

Уна стала тянуть на себя титульную страницу учебника так, словно собирается оторвать ее. Дрю переменилась в лице и остановила ее руку.

– Ладно, ладно, не надо! Это все из-за… этой самой кровеносной системы.

– А что ты имеешь против этой системы?

– Ну… не всей системы, а именно… самой крови.

Уна хотела было рассмеяться, но увидев, что Дрю почти плачет, притворилась, что закашлялась.

– Крови?

Дрю зашикала на Уну, оглянулась на сокурсниц, сидевших в другом конце библиотеки, и прошептала Уне на ухо:

– Мне становится плохо при виде крови. Однажды я даже упала в обморок!

– Но ты же выросла в деревне! Там же скот, а значит, и кровь. Свиньи, куры, гуси…

Дрю снова зашикала на Уну, но на ее лице впервые за этот вечер отразилась тень искренней улыбки.

– Мне становится плохо только при виде крови человека, не животных.

– Так вот почему ты так побелела тогда, в первый день, при виде крови у пациента! А как же ты справляешься с этим? Разве в твоем отделении у пациентов не бывает кровотечений?

– Мне пока не приходилось видеть кровотечение у пациента. По крайней мере, не стоя прямо рядом с ним. А тебе?

Уна вспомнила операционную: окровавленные губки, руки хирурга все в крови, капли крови, мерно стекающие в поддон с опилками под операционным столом. И бесконечные окровавленные простыни, которые Уна меняла, пока сестра Кадди нависала над своим ведром. Получается, в эти три недели в отделениях ее сокурсницы в основном протирали пыль – и не более того.

– Ну… Иногда на простынях были пятна крови, но это все.

– Пятна на белье или одежде – это ерунда! Мне становится плохо, когда я вижу, как кровь вытекает из тела человека. Вот тогда я…

Дрю судорожно сглотнула.

– Ах, Уна, что же мне делать? Если мне станет плохо при виде крови в отделении, или я упаду в обморок… Меня тут же исключат!

«Не факт!» – чуть не вырвалось у Уны. Но потом она подумала, что у мисс Кадди это временное явление, а вот у Дрю…

– А когда ты подавала заявку на обучение здесь, ты об этом не думала?

– Думала, конечно, но я так хотела быть медицинской сестрой! Всегда мечтала. И я надеялась, что, попав сюда, излечусь от этого.

На этот раз Уна не сдержалась и расхохоталась.

– То есть ты думала, что, когда увидишь больше крови, тебе станет лучше?

– В принципе… да! Это как с брюссельской капустой. Чем чаще ее ешь, тем менее отвратительный вкус.

Уна никогда и не слышала ни о какой брюссельской капусте, не говоря о том, чтобы пробовать ее. Если ей что-то не нравилось на вкус, она просто выплевывала и больше не притрагивалась к этой еде. Но может быть, Дрю и права. Вспомнить хотя бы то короткое время, что Уна провела на острове Блэквелла. После первой ночи на кишащем вшами сыром матрасе она чесалась так сильно, что готова была снять с себя скальп, если бы у нее под рукой оказалась хотя бы бритва. Но к концу своего пребывания там она уже почти не замечала укусов.

– Может, мне самой написать заявление на отчисление и положить на стол мисс Перкинс, чтобы не позориться?

Дрю закрыла лицо руками и заплакала.

Уна выудила из кармана платок и протянула его Дрю.

– Не глупи!

Но Дрю так убивалась, что Уна поняла: дело серьезное. И что же ей делать, если Дрю уедет? У кого она будет списывать? Кто будет по сто раз объяснять ей все эти медицинские заумности? И кого ей подселят в комнату вместо Дрю?

Нет, нельзя этого допустить. Она повернулась к Дрю и протянула к ней руку. Но как ей утешить Дрю? Что ей сказать? Промышляющие кражами не плачут. Только напоказ, если надо кого-то отвлечь. В воровской среде не плакали ни мужчины, ни женщины, ни даже дети. Уна слегка похлопала Дрю по плечу. Она видела, что так кучера успокаивают своих лошадей. Это единственный жест утешения, который она видела в своей жизни.

В ответ Дрю бросилась Уне на шею, заливая слезами ее воротничок. Остальные косились на них и перешептывались. Уна спокойно смотрела на них с каменным лицом до тех пор, пока они не потупились в смущении. Уна вспомнила, как мама медленно, круговыми движениями гладила ее по спине, когда она болела или плакала, и стала так же гладить Дрю. Сначала та разрыдалась еще громче. Уна даже испугалась, что нечаянно сделала ей больно. Однако через пару минут рыдания начали, наконец, стихать.

Девушка откинулась в кресле и отерла щеки.

– Не знаю, чем буду жить, если не смогу стать медицинской сестрой. Я так долго мечтала об этом. С того самого дня, как в первый раз…

– Да-да, я помню, с того самого дня, как ты первый раз прочла книгу этой Хайтиндейлз.

– Найтингейл, Уна.

– О, да, конечно, я разве не так сказала? А ты никогда не думала о том, что в тот момент, когда эта самая Найтингейл в первый раз подошла к пациенту, у нее тоже не было опыта и она умела далеко не все? Там, в…

– В Крыму.

– Да-да, именно, в Крыму. Так вот я уверена, что тогда она вряд ли могла отличить верхнюю простыню от нижней. И уж будь спокойна: мисс Хэтфилд точно нашла бы, к чему придраться в ее застилании коек.

Дрю хихикнула, еще раз вытерла лицо платочком и вернула его Уне.

– Спасибо! Ты настоящая подруга, мне с тобой очень повезло!

Уна снова вжала голову в плечи.

– Я… Да не за что!

– И все же я так и не понимаю, как мне теперь быть…

– А сколько раз ты уже падала в обморок при виде крови у человека?

– Два.

– Всего-то два?

– Ну… после первого раза, когда в тринадцать лет упала, я всегда сразу отворачиваюсь или закрываю глаза при виде крови.

– В тринадцать лет? То есть ты тут проливаешь слезы, боясь повторения того, что случилось почти десять лет назад?

Уна смущенно кивнула.

– Чер… э-э… Господи! Да это уже могло пройти пятнадцать раз!

– Думаешь? Я всегда полагала, что такое не проходит.

– Есть только один способ проверить!

Уна схватила Дрю за руку и потащила ее на кухню. Там никого не было, но было слышно, как кухарка копошится в погребе. Времени мало. Уна усадила Дрю на низкую табуреточку – с нее не так опасно упасть, если что, – и стала рыться в ящиках и шкафах.

– Что ты задумала? – с тревогой в голосе спросила Дрю.

Уна взяла нож, убедилась, что он достаточно острый, и сделала надрез на мизинце. Ей было больно, но терпимо. Разрез был не очень глубокий, но из него потекла кровь. Она подставила окровавленную ладонь под нос Дрю.

– Уна, ты порезала…

Дрю привстала с табуретки, но тут же пошатнулась и осела на нее снова. Лицо ее приобрело пепельно-серый цвет, и она попыталась отвернуться.

– Нет, не отворачивайся, смотри!

Дрю скривилась, но перевела взгляд на палец Уны. Она выдержала ровно шесть секунд – Уна считала про себя, – а потом отвернулась и схватилась за живот.

– Бесполезно, видишь? – простонала она, часто дыша.

– Ерунда! – отозвалась Уна, сунув палец под струю холодной воды. От этого палец снова заболел. Шесть секунд. Маловато, конечно. Но для начала и это сойдет.

Пока Уна искала нож, она заприметила бутылочку шерри на одной из полок в шкафчике. Уна налила немного в чашку и протянула Дрю. Сделав несколько глотков, та смогла уверенно встать с табуретки. Они побежали в лекционный зал, и Уна взяла из кладовки немного пакли и бинт. Она молча протянула все это Дрю.

– Перевяжи мне палец!

– Ты с ума сошла? Я не могу!

– Да кровь уже почти остановилась! И кто там говорил, что мечтает стать медицинской сестрой?

Нехотя Дрю взяла паклю в одну руку и окровавленный мизинец Уны в другую. Руки ее были липкими от пота и сильно дрожали. Она неуклюже сделала перевязку.

Уна прыснула со смеху, глядя на результат ее трудов. И как это может быть: девушка, знающая название каждой кости в теле человека, знающая с точностью до градуса необходимую температуру в зависимости от диагноза пациента, умеющая на глаз точно отмерять нужное количество сухого вещества для правильной пропорции раствора – и не умеет наложить повязку на простейший порез.

– Бесполезно… – повторила Дрю.

Уна опустила руку, и повязка тут же упала на пол.

– Нет-нет, наоборот! – сказала она, подняв повязку. – Это же произведение искусства!

Дрю так и застыла. Уна испугалась, что та снова расплачется. Но та принялась хохотать. Уна тоже. И так они смеялись до колик.

– Чтоб я больше не слышала о том, что ты сдаешься, поняла? – сказала Уна, когда смеяться уже не было сил. – Так или иначе, мы приучим тебя к виду крови.

– Боюсь, ты так без пальцев останешься!

Уна опасалась, что так оно и будет.

Глава 23

Следующие три дня они каждый вечер прокрадывались на кухню и проделывали нехитрый тест снова. Шесть секунд – восемь – пятнадцать… Дрю каждый раз пыталась отговорить Уну резать свои пальцы ради нее, а потом благодарила и говорила, что у нее никогда не было такой преданной подруги.

Уне же совсем не нравилось играть роль такой вот преданной подруги. Уж такая прям преданность… аж противно! Для нее это была не дружба и не преданность, а холодный расчет: она хочет остаться в этой школе – значит, Дрю тоже должна остаться здесь!

Но одно дело пятнадцать секунд смотреть на еле кровящий пальчик – и совсем другое принимать пациента с отрезанной ногой или ассистировать хирургу при операции. Так что Уна скоро действительно останется без пальцев, а делать себе порезы еще где-то она не собиралась. Нужно придумать что-то более радикальное, чтобы Дрю раз и навсегда перестала бояться крови.

Уна думала об этом весь следующий день, помогая сестре Кадди – утренняя тошнота которой начала, наконец, потихоньку проходить – готовить пациента к клизме. Может, ей затащить Дрю с собой в операционную? Но две новенькие медсестры – хоть в толпе студентов, хоть в уголке рядом с операционным столом – незамеченными не останутся. Можно прыгнуть в карету скорой помощи к Конору. Но где гарантия, что у пациента, к которому они поедут, будет сильное кровотечение? Можно завалиться ночью в одно из злачных мест. Там точно завяжется кровавая потасовка, когда все изрядно выпьют. Но это огромный риск – если кто-нибудь тут узнает, они вылетят с позором без промедления. Да и сама Дрю скорее бросит школу, чем пойдет в подобное заведение.

– Придержи его! – скомандовала сестра Кадди, прервав ход авантюрных мыслей Уны. Они вместе перевернули пациента на бок с поджатыми ногами. Уна удерживала пациента в таком положении, пока сестра Кадди делала ему клизму: смесь молока, яиц и крахмала для дополнения того немногого, что этот человек мог проглотить.

Вскоре после окончания процедуры в палате появился доктор Пингри в сопровождении интернов. Пока они расспрашивали сестру Кадди о том, когда у того пациента участился пульс, а у другого начала гноиться рана, Уна занялась своими прямыми обязанностями – вытиранием пыли, перестиланием коек и подготовкой бинтов и компрессов. Но она то и дело поглядывала на врачей. Точнее, на одного из них – доктора Вестервельта. Она была уверена, что он узнал ее в операционной. Почему он не сказал ничего ни доктору Пингри, ни сестре Хэтфилд? Всегда настораживает, когда человек знает, что за другим водится какой-то грешок, но не использует это в своих интересах. Хотя… С другой стороны, что конкретно ему до того, исключат ее или нет? Скорее всего, он ничего никому не сказал, потому что считает ее – всего лишь первокурсницу на испытательном сроке – не стоящей внимания.

В задумчивости Уна полоскала тряпку в тазике с дезинфицирующим раствором так рьяно, что раствор брызнул на фартук. Она услышала за спиной тихий смех и, обернувшись, увидела, что доктор Вестервельт беззвучно посмеивается, прикрывая рот ладонью.

Больше никто этого, похоже, не заметил. Они все стояли у койки с еле дышащим пациентом, который еще вчера был вполне здоров.

– Ранние признаки сепсиса, – уверенно сказал доктор Пингри. – Вы согласны, доктор Вестервельт? Э-э… доктор Вестервельт?

Тот вздрогнул и прокашлялся.

– Я… э-э… склонен согласиться с вами.

– И какое лечение вы бы порекомендовали? – резко спросил доктор Пингри.

– Ну… Очистить рану и обработать ее пятипроцентным раствором карболовой кислоты.

– И что, ни банок, ни кровопускания?

Уна подошла поближе и стала нарочито медленно протирать стол, вслушиваясь в их разговор. Если они решат сделать кровопускание – вот он шанс излечить Дрю от приступов тошноты при виде крови. Ей просто надо будет притащить Дрю сюда, чтобы она присутствовала. Но доктор Вестервельт сделал глубокий вдох как человек, решившийся, наконец, высказать свое мнение.

– Нет! Таких рекомендаций я бы не дал.

Доктор Пингри надулся, как жаба. Он явно не привык к тому, чтобы ему перечили.

– Вы с вашими новыми веяниями! Ваш дед вылечил сотни людей от сепсиса, и он не слушал шарлатанов вроде этого вашего Листера[37]. С другой стороны, ваш отец…

Не договорив, он обернулся к сестре Кадди:

– Поставьте ему банки на полчаса – и это поднимет его на ноги. Приступайте!

Доктор Вестервельт густо покраснел при упоминании имени его отца. Если бы эти двое были сейчас на одном из грязных задних дворов, где играют на деньги в кегли, то они тут же сцепились бы друг с другом, подумала Уна. Хотя совсем не похожи на людей, посещающих подобные места.

Доктор Пингри похлопал себя по карманам и с раздражением сказал:

– Я так и не могу найти мои часы, ну куда же они могли подеваться?

– Сейчас половина двенадцатого, сэр! – тут же сказал доктор Вестервельт, указывая на большие настенные часы в палате.

– Я еще не разучился смотреть на часы! – рявкнул доктор Пингри. – Пойдемте перекусим! А после обеда вы, как я понимаю, пойдете смотреть на эти никчемушные переливания, да?

– Да, сэр! Если вы сочтете это возможным, сэр!

Доктор Пингри сузившимися глазами посмотрел на своего второго ассистента – доктора Аллена, который не решился ничего сказать и лишь кивнул.

– Как вам угодно. Но помните мои слова: больному нужно меньше крови, а не больше!

Уна, протиравшая один и тот же стол уже десятый раз, стала снова напряженно прислушиваться, как только они вновь заговорили о крови. Никчемушные или нет, но надо привести Дрю посмотреть на это переливание.

Доктор Пингри удалился из палаты в сопровождении доктора Аллена. Доктор Вестервельт задержался, чтобы еще раз осмотреть рану пациента.

– Дайте ему немного мясного бульона, если он сможет проглотить хоть что-то, конечно, – сказал он в сторону мисс Кадди, – и поставьте ему на рану угольную припарку. Все это после банок, конечно!

Мисс Кадди кивнула и ушла в кладовую. Доктор Вестервельт направился к выходу из палаты.

– Доктор! – окликнула его Уна, вспомнив о приличествующем сестре шепоте только после того, как вокруг зашевелились пациенты. Она виновато улыбнулась и поспешила за доктором Вестервельтом. Тот остановился у двери, и лицо его просветлело.

– Мисс Келли, чем могу вам помочь?

Черт! Он запомнил ее фамилию! В этот момент она предпочла бы, чтобы он совсем не выделял ее из моря медицинских сестер, снующих вокруг. Но ее резкий ответ доктору Пингри, тайное присутствие на операции и разбрызгивание раствора карболовой кислоты – все это никак не помогало затеряться в толпе.

– Вы только что говорили с доктором Пингри о переливании. Что это такое?

– Если по-простому, мы берем кровь у одного пациента и переливаем ее другому.

– Что, неужто прямо всю кровь?

Доктор Вестервельт улыбнулся, обнажив белые, как сахар, ровные зубы.

– Нет, конечно, совсем немного.

– А как вы это делаете?

– Мы вставляем канюлю в вену каждого из пациентов. И соединяем эти канюли тонкой длинной трубочкой. И кровь поступает из тела одного пациента в тело другого больного.

Уна скривилась. Судя по описанию, процедура в духе Франкенштейна.

– А сами пациенты при этом что – уже мертвы?

Доктор Вестервельт снова засмеялся.

– Нет, уверяю вас, оба пациента при этом живы и в сознании.

Как бы ужасно это ни звучало, эту возможность надо использовать, чтобы помочь Дрю.

– И эти переливания вы будете проводить сегодня?

– А зачем вам? Хотите пробраться тайком и посмотреть, как тогда в операционной?

Несмотря на строгий тон, на его губах играла улыбка. Интересно, он действительно проникся к ней симпатией или просто считает ее какой-то странной? В любом случае этим стоит воспользоваться. Уна потупилась, а потом снова робко взглянула ему прямо в глаза.

– По правде сказать… я надеялась, что вы разрешите мне присутствовать. Мне и… моей сокурснице Друзилле. Иначе сестра Хэтфилд никогда не позволит. А мы с подругой интересуемся кровеносной системой.

Доктор Вестервельт смотрел на Уну с явным недоверием.

– Неужели?

Уна отвела глаза и кокетливо поводила носком ботинка по полу, а потом снова взглянула в глаза доктору Вестервельту.

– Для нас было бы чрезвычайно полезно поприсутствовать на этой процедуре под руководством такого знаменитого и опытного специалиста, как вы!

– Знаменитого?

Доктор Вестервельт переменился в лице.

– Вы, похоже, что-то перепутали. Знаменитым был мой дед.

С этими словами доктор Вестервельт повернулся, чтобы уйти.

Уна, поняв, что сделала ошибку, бросилась спасать ситуацию.

– Плевала я на вашу родословную, доктор Вестервельт, с высокой колокольни! – выпалила Уна, вздрогнув от собственной грубости, но не остановилась. – Я… Я просто очень хотела своими глазами увидеть переливание крови, а из всех здешних докторов вы наименее противный.

Доктор Вестервельт остановился, но не обернулся. Уна выругалась про себя. И как у нее только хватило смелости разговаривать с ним в таком тоне! Употребить слово «противный» в отношении доктора – пусть даже и начинающего – никак не позволительно для медицинской сестры… по крайней мере, по мнению мисс Перкинс. Он медленно покачал головой. Уна снова беззвучно выругалась. Но вместо того чтобы сделать внушение или бежать жаловаться директрисе, он только тихо засмеялся.

– Хорошо, я поговорю с сестрой Хэтфилд о том, чтобы она допустила вас и вашу подругу на процедуру. Но за это я тоже кое о чем попрошу вас…

Уна призадумалась. Правило номер пятнадцать: не попадай ни к кому в зависимость. Но Дрю очень нужно избавиться от тошноты при виде крови. А Уне очень нужна Дрю.

– Если вы добьетесь для меня и моей подруги разрешения присутствовать при переливании, я сделаю для вас все, разумеется, в рамках приличий.

– Договорились! – буркнул доктор Вестервельт и ушел, оставив Уну ломать голову над тем, что же теперь ей придется сделать для него.

* * *

Доктор Вестервельт сдержал слово – и уже через пару часов Уна и Дрю стояли рядом с ним в небольшом кабинете на втором этаже. Шторы раздвинули, и комнату заливал солнечный свет. Около окна стояла койка, на которой лежал очень бледный, болезненного вида мужчина. Другой, раздетый до майки и трусов, сидел в нескольких футах от него на стуле. На стоящем рядом с ним столе лежали подготовленные блестящие медицинские инструменты, а также два фаянсовых кувшина с водой и пустой металлический лоток, начищенный до блеска. В кабинете было шесть врачей и две сестры. Они без конца поправляли простынь под пациентом, измеряли его пульс и проверяли готовность всех инструментов. Словно певцы, распевающиеся перед концертом.

– А что, если я упаду в обморок перед всей этой компанией? – шепнула Дрю на ухо Уне.

Когда Уна прибежала к Дрю и объявила, что сегодня будет переливание крови и она договорилась об их присутствии на этой процедуре, та закричала, что не пойдет, и пыталась отвертеться как могла, придумывая разные отговорки. Ей надо срочно протереть еще раз подоконники, отмыть судна, следить за температурой воздуха в палате. Хотя на самом деле в ее палате все было давно начищено до блеска и не было никакого сквозняка, и при этом воздух был достаточно свежим и влажным. Уне пришлось силком утащить Дрю.

Уна взяла Дрю за руку, липкую от пота и дрожащую.

– Ты справишься. К тому же всем будет не до тебя.

– Но что если…

– Просто прислонись к стене, а я тебя поддержу.

Дрю кивнула, но по ее глазам было видно, что спокойнее ей не стало.

– Вы уверены, что ваша подруга действительно хочет видеть все это? – спросил Уну доктор Вестервельт, заметив, что Дрю начала часто дышать. – Если она станет еще бледнее, то, боюсь, ее перепутают с пациентом и начнут делать переливание крови ей самой!

– С ней все хорошо, просто переволновалась. А почему не начинают?

В этот момент дверь открылась и в комнату вошел мужчина с каким-то большим черным коробом на трех длинных деревянных ножках. Он довольно быстро установил эти ножки прочно на полу.

– Мы ждали фотографа, – пояснил доктор Вестервельт, кивнув на вошедшего.