– У него был приступ белой горячки.

– Белой горячки?

– Думаю, она имеет в виду «алкогольный делирий», сэр! – уточнил один из молодых докторов.

Уна кивнула и добавила:

– Если бы я этого не сделала, это перешло бы в припадок.

Бородатый уставился на Уну в явном негодовании.

– Ты разве врач, чтобы диагнозы ставить?

«Нет, старый осел, но у меня есть жизненный опыт!» – хотела выпалить ему в лицо Уна. Но вместо этого подробно описала ему, в каком состоянии нашла пациента утром: всего в поту, дрожащего и явно в бреду.

– Все это может быть симптомами далеко не только алкогольного делирия!

– Да, конечно, но судя по желтизне вокруг глаз я решила, что он лакал… э-э… употреблял крепкий алкоголь довольно долгое время. Если он попал под нож внезапно и у него не было возможности протрезветь, то белая горячка… э-э… то есть алкогольный делирий – это первое, что приходит в голову в данной ситуации.

Бородатый доктор подошел к Уне вплотную. Остальные так и остались стоять позади него, затаив дыхание.

– Ты медсестра. Нет, даже не медсестра, а всего лишь начинающая, на испытательном сроке. Ты не врач, и тебе никогда не стать врачом. В твои обязанности вовсе не входит ставить диагноз пациенту, да это и не по твоим интеллектуальным способностям. Твоя задача заключается, или заключалась, – он покосился на сестру Хэтфилд, – в том, чтобы исполнять мои указания. Молча. В точности. Без всяких рассуждений и самодеятельности!

У Уны в прямом смысле зачесались руки. Вот бы засветить ему сейчас прямо промеж глаз. Вообще почему бы и нет – ее все равно сегодня же исключат! Она уже сжала пальцы в кулак, когда один из молодых врачей громко сказал:

– Это я дал ей указание, сэр!

И Уна, и пожилой врач обернулись на говорящего. Им оказался тот самый врач, знавший, что «белой горячкой» в народе называют то самое ужасное состояние человека, которое заумные медики именуют «алкогольным делирием». Он уже появлялся в палате и раньше, всегда в компании других молодых врачей. Несмотря на аккуратно подстриженные усы, у него было довольно молодое лицо с еле заметными веснушками вокруг носа. Его волосы цвета вишневого дерева – пожалуй, длинноватые – курчавились на концах, несмотря на то что были изрядно напомажены. Если бы не выражение его глаз, которое выдавало в нем человека с богатым жизненным опытом, прошедшего через многие испытания, Уна подумала бы, что он довольно молод для доктора. Он что – таким образом клинья к ней побивает? Или просто дурачок?

– Я… э-э… заметил плохое состояние этого пациента ранним утром, когда проходил мимо в операционную, и попросил эту девушку дать ему бренди, чтобы ему не стало еще хуже до того, как мы сможем посовещаться и принять решение о тактике дальнейшего лечения.

– Так что ж ты раньше молчал, а? – проворчал бородатый доктор.

Молодой доктор, вступившийся за Уну, тоже покраснел до мочек ушей. Не успел он и рта раскрыть для ответа, как еще один врач задал вопрос всей группе:

– Какие средства необходимо применять при алкогольном делирии?

– Хлоралгидрат или опиум, – тут же самодовольным тоном ответил еще один молодой врач.

– Очень хорошо, доктор Аллен! Именно одно из этих средств помогло бы пациенту, но при этом не исключило бы возможности провести ему вторую операцию сегодня. Бренди, да еще и в таком большом объеме, увы, заставляет нас отложить ее!

И уже повернувшись снова к веснушчатому, бородатый добавил:

– Ваш дед, думаю, не совершил бы подобную ошибку!

– Да, сэр! – пробурчал веснушчатый в ответ, хотя по нему было видно, что он тоже с удовольствием засветил бы этому старому зазнайке.

Было велено дать пациенту хлоралгидрат, после чего врачи продолжили обход. Сестра Хэтфилд поспешила за ними, но все же бросила колкий взгляд на Уну. «В следующий раз тебе не отвертеться!» – говорил этот взгляд. Второкурсница ткнула Уну в бок.

– Что бы ни говорили тебе врачи, оставь выдачу лекарств пациентам мне. Слышишь ты, испытуемая?

Уна кивнула. Ее сердце все еще отчаянно билось. Она часто дышала, словно еле улизнула от копов. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и вспомнить, что она собиралась делать до того, как все это разбирательство началось. Даже вернувшись к протиранию прикроватных столиков, она никак не могла успокоиться и все косилась в сторону того веснушчатого молодого врача. Что он задумал? Зачем выгородил ее сейчас? Он, конечно, теперь считает, что Уна в долгу перед ним.

Уна вдруг поймала себя на том, что вот уже минут пять протирает один и тот же стол, причем трет с такой силой, что уже начал сходить лак. Она покачала головой и перешла к подоконнику, но не удержалась и еще раз взглянула в сторону врача.

Через пару мгновений занудный старик объявил перерыв на ланч. Врачи и сестра Хэтфилд ушли. Уна уже было выдохнула. Теперь она наконец-то сможет спокойно продолжить свою работу. Но веснушчатый замешкался у койки одного из пациентов. Дождавшись, когда второкурсница нырнет в кладовую, Уна подошла к нему.

– Зачем вы это сделали? – прошептала она.

– Что, простите? – взглянул он на нее, делая вид, что изучает карту больного.

– Ну, мы же оба знаем, что вы не давали мне никаких поручений.

– То есть мне надо было позволить им вас отчислить?

– Да. То есть нет… – смутилась Уна. – Но не думайте, что я теперь навечно у вас в долгу.

Доктор рассмеялся. Этот искренний и невинный смех обезоружил Уну.

– А вы не такая, как остальные ученицы. Как вас зовут?

Уна помолчала пару секунд, затем сузила глаза, давая ему понять, что не доверяет ему.

– Мисс Келли!

– Так вот, мисс Келли, ваша наблюдательность и находчивость, возможно, спасла жизнь этому бедолаге! Если бы его накрыло во время операции, один Бог знает, чем это могло обернуться. Одно неверное движение скальпелем – и он истек бы кровью прямо на операционном столе. Или он мог просто задохнуться. Для этого не обязательно даже пить бренди. В припадке человек может захлебнуться даже собственной рвотой или слюной.

Уна оглянулась на койку, где преспокойно отдыхал тот самый пациент. Она никогда раньше не спасала жизнь человеку. В груди возникло ощущение легкости. Уна нахмурилась. Благие дела обходятся в итоге слишком дорого, напомнила она себе. И вообще, совершать благие поступки против всех ее правил.

– Мне самому надо было вовремя и правильно оценить состояние этого больного, – продолжил доктор. – Мой отец пытался бросить травиться алкоголем много раз…

Уна в удивлении подняла на него глаза, а он, в свою очередь, смотрел теперь не на нее, а куда-то в пол.

– А мне говорили, что докторами становятся только молодые люди из благородных семей. Сливки общества и все такое…

Мужчина залился краской, и Уна тут же подумала, что сказала сейчас довольно жестокую фразу.

– Я, конечно, никогда не верила в эту бредятину. Пить могут и благородные люди. И у большинства из них есть на то весомые причины.

Он снова поднял взгляд на нее и улыбнулся. Его запонки из слоновой кости были почти белоснежными и слишком ровными. Наверное, все-таки подделка. Но все равно Уна выручила бы за них кругленькую сумму!

– А вы, пожалуй, еще и самая смелая на язык из всех учениц.

Уна напряглась. Да, она говорила с ним чересчур фамильярно. Не стоило употреблять слова вроде «бредятина». Надо лучше следить за своей речью. Ведь она по легенде из вполне благовоспитанной семьи. Но ее обезоружил не только смех этого молодого врача. Он был каким-то особенным, совсем не похожим на остальных, хотя Уна и не могла понять, почему у нее сложилось такое впечатление. На нем был такой же скучный коричневый костюм из дорогой шерсти. И в целом он производил впечатление довольно уверенного в себе человека. И все же что-то неуловимое говорило о том, что он из не совсем типичной для докторов среды.

– Вы имеете в виду, что я не немая?

– Отнюдь нет. У доктора Прингли у самого чуть не случился припадок, когда вы подошли к нему и преспокойно признались, что дали бренди пациенту. За вас стоило вступиться уже за одно выражение его лица в тот момент.

Послышались торопливые шаги второкурсницы, а через секунду в палате появилась и сама она, неся корзину со множеством лекарств и материалов. Уна отступила от доктора на шаг назад и притворилась, что протирает пыль на тумбочке рядом. Не хватало обвинения еще и в том, что она строит глазки интернам вместо того, чтобы работать.

– Я и сама могу постоять за себя, спасибо!

И снова этот его раздражающий смех.

– О, несомненно, мисс Келли!

Глава 19

Следующим утром их повели не в демонстрационный зал и не по отделениям, а в библиотеку. Стеллажи сдвинули к дальней стене, а на освободившемся пространстве расставили стулья в несколько рядов. Перед этими стульями стояла большая доска на колесиках. Уна, конечно, предпочла бы сесть на последнем ряду – ведь там она могла бы поспать еще хоть немного, – но Дрю притащила ее на самый первый ряд.

Рядом с доской стоял стол, на котором на большом куске бархата лежали самые разные человеческие кости. Мороз пробежал по коже Уны. Она испугалась не самого вида костей, а нахлынувших на нее воспоминаний о том, как она провела ночь на кладбище, скрываясь от копов. Она инстинктивно поднесла руку ко лбу, собираясь перекреститься, но в последний момент передумала и сделала вид, что поправляет свой чепец. Если бы она перекрестилась, всего лишь увидев человеческие кости, ее бы потом высмеяли и сочли суеверной дурочкой.

– Как ты думаешь, эти кости украли из какой-то могилы? – услышала Уна перешептывание за спиной.

– А что, этим все еще промышляют? И что, за кости много дают? – переспросила другая девушка.

Уна не смогла сдержаться и обернулась.

– Нет, на костях уже ничего не заработаешь.

Девушки презрительно посмотрели на Уну.

– А ты откуда знаешь?

– Я…

Ну не может же она сказать им как есть: что она знает одного старика, который в молодости жил исключительно тем, что разрывал ночами могилы и продавал скелеты медикам. Он часто вспоминал эти старые добрые времена до выхода скандального «Закона о костях»[34], когда за свежевыкопанный скелет можно было выручить аж тридцать долларов!

И тут на помощь Уне пришла Дрю, поспешившая объяснить:

– В 1854 году в штате Нью-Йорк принят «Закон о поощрении развития медицины и запрете выкапывания из могил скелетов для их последующей продажи». По этому закону тела всех бездомных, которых некому похоронить, передаются в медицинские учреждения для использования в целях изучения и образования.

Теперь презрительные взгляды соучениц устремились на Дрю. Та спокойно улыбнулась и отвернулась к доске. Уна тоже отвернулась, но перед этим взглянула на соучениц в упор и победно фыркнула. Вот бы и остальные трудности этого дня преодолеть так же легко. И как жаль, что Дрю с ее энциклопедическими знаниями распределили в другое отделение. Хотя… если бы они еще и работали в одной палате, то у Уны бы точно уши отвалились от бесконечной болтовни Дрю. Та не смогла бы не трещать, хотя им строго-настрого велели работать в палатах молча, словно они те самые скелеты, которые им сегодня, похоже, придется изучать.

Удача еще раз улыбнулась Уне: в библиотеку вошла другая старшая медсестра – не мисс Хэтфилд.

– Доброе утро, дамы! Сегодня мы открываем цикл из довольно большого количества лекций, которые будут прочитаны вам нашими уважаемыми докторами. Темы будут самыми разными. Сегодня мы поговорим о строении тела человека. Об этом вам расскажет доктор Пингри из второго хирургического отделения.

Уна слегка присвистнула, увидев того самого старого бородатого толстяка, который вчера отчитывал ее. Ну вот, на этом приятные моменты сегодня, похоже, и закончились. Доктора встретили бурными аплодисментами. Уна тоже аплодировала, но весьма неохотно. Такой старый и напыщенный… Нет, он, конечно, не запомнил ее. К тому же в одинаковой форме и в этих глубоких чепцах Уна и ее сокурсницы на одно лицо – разве нет? Но когда он оглядывал аудиторию, его взгляд на пару секунд задержался именно на Уне, и он скривился, словно ел лимон без сахара.

Затем он начал свою лекцию без всяких вступительных слов. Он говорил о том, что тело человека – это очень сложный механизм, а скелет – та самая основа, без которого невозможна работа ни одной из систем человеческого организма. Он говорил о разветвленной системе капилляров, костном мозге и решетчатой структуре губчатых костей. Но потом перешел к другой теме, сказав, что не станет подробно разбирать упомянутые выше аспекты, так как они недоступны для понимания в данной аудитории. Медсестрам надо всего лишь понимать, как именно расположены кости в человеческом теле.

Уна почувствовала, как сидящая рядом с ней Дрю слегка ссутулилась. Похоже, она с восторгом прослушала бы более подробную лекцию. Уне тоже было довольно интересно представить себе кости внутри своего тела не просто как скелет, а как сложную живую часть ее организма. Простое перечисление длинных, коротких, плоских костей и костей неправильной формы, с указанием количества каждого из этих видов в теле человека – скучнее не придумаешь. К тому же доктор Пингри говорил так монотонно, и звук его голоса прерывался только стуком и скрипом мела по доске…

Уна стала смотреть в окно. Тяжелые шторы раздвинули, но легкие как паутина тюлевые занавески не давали разглядеть, что происходит на улице. Уна и не помнила, когда последний раз так долго не выходила в город. Она всегда – даже зимой, когда на улице было холодно, а под ногами сплошная каша из грязи и снега, – любила прогуляться по городским улицам. Ах, как хорошо было тогда. Весь мир был открыт ей. И она чувствовала себя намного свободнее. Вставала когда хотела, покупала себе сэндвич и кофе, если была голодна, а потом шла работать туда, где сама пожелает. Конечно, она выбирала место для работы по определенным соображениям. Например, на вокзале по субботам было больше всего народа, а в Центральном парке по выходным разгуливали состоятельные семейства. И она работала, конечно, по определенным правилам. И все же никто не стоял у нее над душой и не указывал ей, у кого и как воровать. Марм Блэй было все равно – лишь бы Уна возвращалась под вечер с товаром и не попадалась копам.

Черт бы побрал эти запонки! Черт бы побрал Дейдре, Бродягу Майка и копов! Если бы не эти обстоятельства, Уна наслаждалась бы сейчас прохладой в суете городских улиц, вместо того чтобы сидеть на этом ужасно жестком стуле и слушать лекцию этого слюнявого старикана, о… черт! а о чем же он говорит?

Уна попыталась сосредоточиться на том, что говорил доктор Пингри, в надежде, что пропустила не так много. Тот уже стоял не у доски, а у стола, и держал в руках короткую толстую кость, полую внутри и с крыловидными отростками спереди и сзади.

– В теле человека всего тридцать три позвонка. Кроме того, позвонковые кости есть и в черепной зоне. Каждый из позвонков назван по тому положению, которое он занимает в позвоночном столбе. Итак, семь позвонков находятся в шейном отделе, двенадцать в грудном, по пять в поясничном и крестцовом отделах и четыре в копчиковом отделе. Может мне кто-нибудь из вас сказать, к какому из отделов относится тот позвонок, что я держу в руке?

Доктор Пингри обвел глазами аудиторию и продолжал, явно не ожидая услышать ответ на свой вопрос:

– Это шейный позвонок. Смотрите, какой он относительно маленький, и обратите внимание на то, что его ширина значительно больше его глубины.

Потом доктор Пингри стал показывать образцы других позвонков, называя выступы и зубцы на них такими непонятными словами, как «дужка», «пластинка» и «отросток». Уна очень надеялась, что ей не придется запоминать все эти мудреные термины.

Тем временем доктор Пингри нарисовал на доске большую букву S и стал объяснять, какие правильные изгибы имеет позвоночник человека.

– Кто может сказать мне, как называется заболевание, обусловленное искривлением позвоночного столба?

Дрю тут же подняла руку.

– Сколиоз! Это когда позвоночник человека выгнут вбок.

– Верно! В зависимости от степени выраженности, сколиоз может провоцировать боли, потерю чувствительности и даже повреждение тканей легких или сердца. Есть еще версии?

Еще несколько девушек предложили свои варианты ответа на этот вопрос. И тут доктор Пингри уставился прямо на Уну.

– А вы что молчите? Можете назвать какое-нибудь заболевание, связанное с нарушением положения позвонков? Вчера вы были весьма красноречивы!

Уна постаралась отвлечься от того, как нагло он смотрит на нее, и стала судорожно вспоминать всех тех калек, что видела в трущобах. Всех этих уродцев с вывихнутыми, сплющенными или перекошенными конечностями. Но Уна не знала медицинских названий всех этих диагнозов.

– Так что, у вас нет идей? – торжествующе посмеивался доктор Пингри. – Я так и думал!

Он стряхнул мел с воротничка своей рубашки и продолжил:

– Теперь перейдем к костям черепа. Здесь расположено восемь…

– Горбуны! – воскликнула Уна.

– Э-э… Что, простите?

– Заболевание, связанное с деформацией позвоночника. Горб на спине.

– Я могу лишь предположить, что вы имеете в виду кифоз, но это не заболевание как таковое, а состояние, которое может быть вызвано целым рядом заболеваний. Так вот, как я уже сказал, череп состоит из восьми костей.

Уне опять захотелось как следует взгреть этого доктора Пингри. Он полноватый и ростом ненамного выше нее. Она уже дралась с мужчинами, даже намного моложе и крепче этого доктора, – и неизменно выходила победительницей и лишь с парой царапин.

Но как ни сладко ей было представить, как она засветит ему прямо в его мясистый нос, она понимала, что не может себе этого позволить. Слишком велика цена. Да, он сам не может исключить ее из школы, но он тут же побежит к директрисе, если почувствует хотя бы тень своенравия в ее поведении.

Поэтому Уне пришлось сложить руки на коленях и придать своему лицу максимально спокойное выражение. Ей надо просто слушать – или хоть делать вид, что она слушает, – и этот докторишка не сможет обвинить ее ни в чем.

Но вот доктор Пингри закончил, наконец, свою пространную лекцию… и попросил сестру Хэтфилд раздать всем доски и мел для проверки усвоенного. Уну бросило в холодный пот. Экзамен? Если она сделает сейчас хоть одну ошибку, она сегодня же окажется опять в кабинете директрисы.

Взяв доску и мел, она почувствовала себя как в школе много лет назад. В животе заурчало от страха, как бывало перед контрольной по математике и географии. И то, что тогда у нее были всегда только высшие баллы и за знания, и за поведение, сейчас ей не поможет. Ей не простят даже единственной ошибки. Любой другой ее сокурснице простили бы – но не ей.

– Сейчас я буду показывать вам образцы костей. Вам нужно будет описать каждую из них: название, тип и местоположение в скелете человека. По окончании экзамена у вас будет пять минут, чтобы проверить написанное. Затем я соберу доски для проверки. У кого-то есть вопросы?

«Да! – хотела выкрикнуть Уна – Какого черта никто не предупредил перед лекцией, что после нее сразу будет экзамен?»

Если б Уна знала это, она ловила бы каждое его слово. Вообще ей следовало бы восхищаться им как раз за то, что он не предупредил об экзамене. Так поступил бы любой хитрый и опытный напарник по воровству. Но сознавая это, она возненавидела его еще сильнее. И ей становилось все страшнее, прямо до дрожи.

Слава богу, Дрю сидит прямо рядом с ней. И вот доктор Пингри показал всем первый образец кости. Уна притворилась, что пишет ответ, а сама стала коситься на доску Дрю. «Ключица, длинная кость, плечевой отдел». Не успела Уна написать все это на своей доске, как доктор Пингри перешел уже к другой кости. Уна подняла на него глаза, ведь если она попадется на списывании, ее все равно исключат.

И он показал так с дюжину костей. Уна не успевала за ним. Некоторые из них – например, позвонки, о которых доктор говорил так долго, – Уна узнала и сама. Но в большинстве случаев ей приходилось списывать у Дрю. Все-таки годы воровства не прошли даром: Уна подглядывала незаметно и запоминала быстро. А то, что не успела списать, она надеялась дописать в то время, что доктор Пингри отвел девушкам на последующую проверку. Но… после того как доктор Пингри показал последний образец кости, Дрю лишь быстро взглянула на свою доску и сдала ее.

Уна шумно сглотнула и вновь уставилась на свою доску. Она успела записать только половину ответов. Еще пару она могла бы попробовать угадать. Затылочная кость выглядела вроде как плоская… или неровная?.. нет, все-таки плоская, и относится она, конечно же, к черепному отделу. Но форму большинства костей она не запомнила совсем и не могла точно определить, к какому из отделов их отнести. Уна слегка заерзала на стуле, косясь на доску другой своей соседки. Но у той ответов было еще меньше, чем у Уны. Да и почерк такой, что разобрать хоть что-то было абсолютно невозможно. Придется попытаться списать еще у кого-нибудь. Но у кого? Из-за Дрю она сидит в самом первом ряду, так что шансов списать практически нет. Подглядеть на доску соседки – это еще куда ни шло, но вот обернуться, чтобы посмотреть на доски сидящих сзади, уже совсем другое дело.

Нужен отвлекающий маневр, какая-нибудь заварушка, что-то, что отвлечет внимание доктора Пингри, старшей медсестры и всех этих добропорядочных девиц, которые сразу наябедничают, если увидят, что Уна списывает. Но она ведь не на вокзале, где все постоянно в движении и постоянно что-то происходит… Она в школе медицинских сестер, где все чинно, размеренно и без происшествий.

– Осталась одна минута, – предупредил доктор Пингри.

В животе Уны заурчало еще сильнее. Взгляд то и дело подергивался какой-то пеленой. Но даже сквозь нее она видела, что на ее черной доске слишком мало белого… И у нее слишком мало времени. Нет, медлить больше нельзя. Придется самой поднять какой-нибудь кипеш, как говаривала Марм Блэй. Между тем девушки начали подходить к столу, протягивая доктору свои доски для проверки. Между первым рядом и столом, за которым сидел доктор Пингри, образовалась очередь. Уна улыбнулась. Толпа – прекрасное прикрытие. Сейчас или никогда. Уна видела, как к столу подходит очередная ее сокурсница с доской в руке. В тот момент, когда девушка почти вплотную подошла к столу, Уна быстро поставила ей подножку. Девушка резко подалась вперед и толкнула стол. Сама девушка не упала, но вот стол с шумом повалился на бок. Кости рассыпались вокруг.

Уна поспешила подхватить девушку под локоть.

– Вы не ушиблись?

– Нет, спасибо, я… – девушка обвела глазами рассыпанные кости и вмиг стала красной как помидор. – Просто споткнулась обо что-то и… о, я такая неуклюжая!

– Нет-нет, это была просто складка на ковре, уверяю вас! – заботливо сказала Уна, сжимая руку девушки, но при этом напряженно всматриваясь в ее доску. – Давайте я помогу вам все быстренько собрать.

Под негодующее ворчание доктора Пингри они поставили на место стол.

– Аккуратно, не повредите ничего! – недовольно шипел он.

Оступившаяся девушка энергично закивала и покраснела еще больше. Они с Уной стали собирать образцы костей с пола. При этом девушка положила свою доску на стол. Уна медленно раскладывала на столе позвонки, реберные и прочие кости, названий которых так и не смогла запомнить, напряженно вглядываясь в доску своей сокурсницы. К тому времени, как они подняли последние образцы, Уна успела запомнить все, что ей было нужно. Девушка поблагодарила Уну и вернулась в очередь. Уна тоже, и пока она стояла в очереди, успела вписать все недостающее.

От доктора Пингри сильно пахло табаком и камфарным маслом. Несколько крошек от утреннего сэндвича застряло в его седеющей бороде. Он мельком просматривал доски всех девушек, отмечая галочкой правильные ответы и зачеркивая неправильные с таким равнодушием, словно не считал это занятие достойным траты своего драгоценного времени. Одна девушка, получившая в итоге неудовлетворительный результат, начала со слезами на глазах умолять его разрешить ей пересдать экзамен, но доктор Пингри просто молча и безучастно проверял ответы следующей.

Но вот настала очередь Уны, и уж ее доску он проверил несколько раз, вычеркивая неправильные ответы с таким нажимом на мел, что Уне казалось, что он вот-вот разломится на куски.

– Но это же действительно был позвонок! – запротестовала Уна, указывая на один из трех ответов, которые доктор Пингри вычеркнул.

– Да, но вы не написали, какой именно.

Уна точно видела, что другим девушкам он не считал за ошибку отсутствие указания типа позвонка в этом пункте, но она подавила в себе желание спорить дальше. Всего три ошибки – это хороший результат, вполне проходной. А поквитается она с ним по-другому. В тот момент, когда он возвращал ей доску с ответами, она взяла ее правой рукой, а левую запустила в его карман… и прихватила карманные часы.

* * *

Наступил вечер. Уна лежала на своей кровати, разглядывая часы доктора Пингри. Дрю все еще торчала в библиотеке, обложившись толстенными трудами по медицине. Она поднимется в комнату только около десяти, когда выключат общий свет. Часы были обычные, практичные, а не для красоты. Спереди не было украшенной богатым орнаментом крышки, а сзади – гравировки с инициалами. За них дадут десять долларов, ну… максимум двенадцать. Она, конечно, не отважится сбегать в город и сбыть их. Но и оставлять их у себя нельзя. А если миссис Бьюкенен обнаружит их в ходе уборки? Взяв их, она нарушила правило номер девятнадцать: никогда не красть, если не сможешь быстро избавиться от краденого. Равно как и новое правило, которое установила для себя: не красть ничего, пока скрываешься.

Уна вздохнула и нехотя встала с кровати. Она как-то машинально потянулась в карман доктора. Воровство у нее уже в крови. И так ему и надо. Разве честно он обошелся с ней? Но надо быть осмотрительнее. Или, вернее сказать, похитрее. Она сегодня опять была на волосок от исключения, и всезнайка Дрю не всегда будет рядом!

Уна открыла свой сундук и слегка надорвала обивку изнутри. В эту щелку она и опустила карманные часы доктора Пингри. Они скользнули вниз между тканью и деревом и провалились со стуком. Тайник, конечно, не самый лучший, но хоть не прямо на глазах… Она закрыла сундук и стала спускаться вниз, хотя больше всего на свете хотела уже сейчас лечь спать.

В библиотеке было довольно много девушек: одни листали журналы, другие играли в шахматы или карты, двое тихо беседовали у камина. Дрю сидела за столиком в дальнем углу и листала толстенную книгу. Уна снова подумала, что больше всего на свете хочет сейчас или на свою уютную кровать, или к теплому камину. Но она заставила себя подойти к Дрю. Та изучала страницу, на которой была изображена грудная клетка. Она что, не насмотрелась еще на кости? Уну так и подмывало спросить это у Дрю, но вместо этого она сказала другое:

– Можно я посмотрю книгу вместе с тобой?

– Конечно, – просияла Дрю.

Глава 20

Два дня спустя Уна, зайдя в шестое отделение, увидела там второкурсницу, сидящую на стуле, склонившись над ведром. Она посмотрела на Уну красными от слез и напряжения глазами, сморщилась, и ее стошнило в зажатое между коленями ведро. Уна быстро принесла влажную тряпку – и как раз вовремя: девушку стошнило снова.

– Вы как? – спросила Уна. – Может, вам прилечь?

Девушка замотала головой.

– Мне позвать сестру Хэтфилд?

– О нет!

Девушка выкрикнула это так громко, что Уна от испуга попятилась. За все то время, что Уна провела в отделении, она редко слышала, чтобы эта девушка говорила. И уж если говорила, то только шепотом.

– Все хорошо, – добавила второкурсница чуть слышно, – скоро пройдет.

Ее лицо было бледным, на лбу испарина. Ноги дрожали. Так что Уна быстро поняла, что эти симптомы – чем бы они ни были вызваны – не пройдут так скоро. Но Уна оставила девушку в покое и принялась за свою работу.

Она работала с этой девушкой в одном отделении, но они за все это время даже словом друг с другом не перемолвились. Уна даже не помнила точно ее фамилию. Мисс Кэдди? Мисс Катсон? Мисс Карлайл? Как бы то ни было, второкурсница сразу дала Уне понять, что в ее глазах она занимала положение немногим выше, чем уборщицы и прачки из работных домов и нежеланные гости в виде крыс.

Задачей Уны было протирать пыль, перестилать койки, сворачивать бинты, помогать пациентам в личной гигиене – и при этом не мешать прочему персоналу больницы. Только когда – вернее сказать, если – Уна пройдет испытательный срок, ее, может быть, заметят.

Но сама Уна все замечала, и, пожалуй, последние несколько дней второкурсница вела себя как-то странно: часто присаживалась отдохнуть, почти ничего не ела, то и дело бегала в туалет.

Прошло около часа. За это время второкурсница смогла-таки с трудом подняться на ноги и обслужить нескольких пациентов, то и дело подбегая к своему ведерку. Когда приступы тошноты, наконец, отступили, второкурсница подозвала Уну к себе.

– У мистера Кеплера – четвертая койка – операция через час. Я должна сопровождать его, – еле выдавила она из себя, снова хватаясь за живот так, словно ее сейчас опять начнет тошнить. – Я не в состоянии сейчас. Придется тебе пойти вместо меня.

– Ты с ума сошла? Да я понятия не имею, что надо делать в операционной!

– Во время операции врачам будет помогать другая медсестра. Тебе нужно будет только подготовить носилки, на которых пациента доставят в операционную, и быстро подавать им материалы.

– Но я…

– Да это всего-навсего литотомия, больше часа не займет.

– Сестра Хэтфилд ни за что не разрешит такое!

– А она и не узнает. Ты вернешься задолго до вечернего обхода.

Уна сложила руки и окинула второкурсницу строгим взглядом с головы до пят.

– Почему ты не хочешь сказать сестре Хэтфилд, что плохо себя чувствуешь? Те ж ведь не заразная?

– Нет, конечно! Это просто… – девушка криво улыбнулась. – Ерунда, скоро пройдет!

И тут Уну осенило:

– Да ты залетела!

– Я… что?

Уна прошептала ей на ухо:

– В положении!

– Нет, конечно! – выпалила девушка.

Но при этом так раскраснелась, что больше не нужно было никаких слов.

Встречаться с мужчинами во время обучения в школе было категорически запрещено. Исключить могли даже за один фривольный взгляд. А уж беременную выгонят просто в два счета.

– Они же рано или поздно все равно заметят, – не без сочувствия сказала Уна. Она много раз видела женщин в самом начале беременности, и далеко не всегда беременность эта была желанной. – Если ты не сделаешь аборт.

Девушка зашикала на Уну.

– Еще четыре месяца – и у меня на руках диплом. Никто ничего не узнает, если только ты не расскажешь. Не дай бог…

– Да не буду я ничего рассказывать. Какое их дело?

Девушка облегченно вздохнула.

– Так ты сопроводишь мистера Кеплера на операцию вместо меня?

– А ты обещаешь расхваливать меня перед сестрой Хэтфилд до конца моего испытательного срока?

Девушка закивала головой.

– Хорошо, тогда я пойду вместо тебя, если мне действительно нужно будет во время операции просто подносить материалы.

Но чем больше второкурсница рассказывала Уне, что той предстоит делать, тем больше Уна начинала беспокоиться. Сначала надо помыть пациента и надеть на него свободную рубаху, которую можно будет легко и быстро снять с него в операционной. Затем надо подготовить носилки, чтобы отнести пациента наверх. Разместив мистера Кеплера на операционном столе, Уна должна проследить, чтобы под рукой у врачей было следующее: полотенца, лотки для мытья рук с чистой водой, мыло, холодная и горячая вода, карболовая кислота, карболовое масло, небольшие лотки для мусора, губки, тканевые и марлевые бинты разных размеров, вата, пакля, корпия, мелкие кусочки ткани, компрессы, булавки, иглы и медицинская нить.

– И убедись, что губки чистые, без песка и прочего мелкого мусора! – предупредила Уну второкурсница, помогая ей уложить мистера Кеплера поудобнее на носилках. – Во время операции ассистирующая медсестра будет подавать тебе пропитанные кровью губки. Тщательно выполаскивай их и отжимай так сильно, как только сможешь!

Сказав это, девушка поправила Уне воротничок и чепчик.

– И умоляю тебя, постарайся держаться уверенно и никому не говори, что ты на самом деле первокурсница на испытательном сроке!

Раз она в силах раздавать команды, то, может, она все же сама пойдет с мистером Кеплером на операцию? Только Уна хотела сказать ей все это, как девушка снова побежала к ведру и ее в очередной раз стошнило.

Прибежали два санитара, просунули деревянные длинные жерди по бокам петель в полотне носилок и довольно бесцеремонно поволокли мистера Кеплера из палаты. Уна в тревоге оглянулась на второкурсницу. Что за адский план! Хотя… Если она справится, то эта девушка будет перед ней в долгу. А поскольку выжить ее хотят целых двое – и сестра Хэтфилд, и доктор Пингри, – то союзница ей очень пригодится.

Но если хоть что-то пойдет не так, Уна вылетит из школы вместе со второкурсницей. К тому же на кону сама жизнь мистера Кеплера. Обчищать карманы было, конечно, рискованным, но далеко не таким ответственным делом. В конце концов, все, кого она обворовывала, были богатеями, и Уна лишала их далеко не последних средств к существованию. Но жизнь человека… Уна вовсе не хотела быть виновной в смерти этого мужчины. Она и так не могла отделаться от ощущения, что частично, или лучше даже сказать косвенно, виновна в смерти Бродяги Майка. Перед ее внутренним взором вновь предстало его тело, распростертое на свежем снегу. Бр-р-р, аж до мурашек! Конечно, она не убивала его, но именно из-за нее Бродяга Майк оказался в том темном дворе.

Уна стояла в нерешительности и качала головой. Второкурсница сделала ей знак, чтобы она поторопилась. Даже отчаяние, написанное на лице второкурсницы, не вселило в Уну уверенности.

Уна сделала глубокий вдох, а затем поспешила за уносившими мистера Кеплера санитарами: через все палаты, мимо главного холла в какую-то тесную комнатушку.

– Дверь закрой! – прикрикнул один из санитаров.

Уна огляделась, но так и не увидела никакой двери. Санитар вздохнул, закатил глаза и кивнул в сторону металлической конструкции, похожей на сжатую гармонь. Потянув за ручку, Уна обнаружила, что конструкция раздвигается, превращаясь в дверную решетку. И вот они уже стоят в комнатушке за плотно закрытой решетчатой дверью.

Но зачем они пришли в эту тесную комнатушку? Здесь же не поместится ни хирург, ни все его инструменты. И если ей не изменяет память (ведь их водили на экскурсию по всей больнице в самый первый день), операции проводятся на пятом этаже, а не на первом.

В следующую секунду Уна получила ответы на все свои вопросы. Над ними раздалось какое-то визжание, и кабинка поехала вверх. Уна вскрикнула и прижалась к стене. Санитары хмыкнули.

– Ты что, никогда лифт не видела? – спросил один из них.

Уна выпрямилась, но на всякий случай так и осталась стоять, опираясь на стену.

– Видела, конечно! – солгала она. – Просто задумалась.

Скрип механизмов очень пугал ее, да и от резкого подъема в животе начало бурлить еще больше. Она, конечно, слышала об этих катающихся вверх-вниз клетушках, но думала, что они есть только в дорогих отелях и магазинах. И она всегда недоумевала: как это люди могут доверять свою жизнь каким-то тросам и противовесу, который весит якобы столько же, сколько вся эта клетка, до отказа забитая людьми? Если бы она только знала, что эта комнатушка и есть та самая «камера смерти», то предпочла бы взбежать по лестнице.

Когда лифт, наконец, остановился, Уна просунула сквозь решетчатую дверь ногу и убедилась, что там действительно твердый пол. И только потом осторожно открыла дверь. Подумать только – она проехалась на лифте! На лифте! Да в Углах обзавидовались бы, если б только узнали.

Но Уне было некогда наслаждаться мыслями о том, как ее носили бы на руках в трущобах. Санитары понесли мистера Кеплера дальше, в огромный продолговатый операционный зал. Солнечный свет заливал его через целый ряд огромных окон. Вдоль стен рядами поднимались сиденья, а в самом центре вместо сцены стоял операционный стол.

У Уны вмиг пересохло во рту. В аудитории яблоку было негде упасть. Студенты стояли и сидели плечом к плечу, многие даже на лестнице. Второкурсница предупредила Уну, что операцию могут прийти посмотреть несколько студентов. Но Уна никак не ожидала, что зал будет набит битком.

Санитары положили мистера Кеплера на операционный стол, вынули из носилок жерди и удалились. Судя по испуганному умоляющему взгляду, сам мистер Кеплер был тоже потрясен размерами операционного зала и толпой зрителей. Уна подошла к нему и взяла за руку. Та была холодной и липкой от пота. Или это у нее самой потные ладони?

Уна понимала, что как сестра милосердия должна попытаться успокоить пациента, сказать ему что-то ободряющее… Но не могла и рта раскрыть, боясь, что ее голос предательски задрожит. Она просто сжала посильнее его ладонь и постаралась улыбнуться.

– Ты кто? – раздался строгий голос за спиной Уны.

Она резко обернулась и увидела перед собой полноватую медсестру с лицом в форме большого сердца.

– Я… э-э… Я сестра Келли… Я вместо сестры…

Черт возьми, как бишь там фамилия этой второкурсницы?

– Сестры Кадди?

– Да-да!

– Вы уже работали в операционной?

Уна закивала, не решившись ответить вслух.

Полноватая медсестра с недоверием смотрела на Уну пару мгновений, сузив и без того слишком маленькие глазки до еле заметных щелочек.

– Хорошо, тогда приступайте!

Уна снова кивнула и стала озираться в поисках кладовой. За операционным столом было сразу несколько дверей. Уна выбрала одну из них наугад и уверенно пошла к ней. Медсестры – тоже люди, в конце концов. И им свойственно иногда ошибаться, ничего страшного. Открыв дверь, она обнаружила за ней только склад лопат и метелок. Уна тихонько прикрыла эту дверь и открыла соседнюю. За этой оказалась кладовая со всевозможными лоточками, губками, бандажами разных размеров и полотенец. Уна набрала доверху всего, что вспомнила из пространного списка сестры Кадди, и еще кое-чего на всякий случай.

Вернувшись в операционную, она разложила все на длинном столе. Начала растворять карболовую кислоту, разливать раствор в тазики для рук и губок… и в какой-то момент поймала себя на том, что руки у нее уже не дрожат. Приготовив несколько тазиков для полоскания губок, Уна наполнила большой деревянный лоток опилками и разместила его под операционным столом. Ведь если кровь будет на полу, то кто-то из врачей может поскользнуться – об этом сестра Кадди тоже предупредила ее.

Уна старалась не обращать внимания на гул голосов пришедших на операцию студентов. На шум закипающего на маленькой плитке чайника. Но постепенно сердце перестало рваться из груди.

Когда ассистирующая медсестра разложила на своем столе все многочисленные медицинские инструменты, она подошла к Уне и, окинув оценивающим взглядом стол, снова послала ее в кладовую за несколькими губками и еще одним большим куском фланели. Потом велела принести еще воды для того, чтобы чайник непрерывно кипел, напомнив, что воздух вокруг операционного стола должен быть влажным и чистым.

Как раз когда Уна возвращалась с очередным лотком воды, пришли хирурги во главе с доктором Пингри. Уна так и застыла, чуть не уронив чайник. Она так увлеклась подготовкой к операции, что даже не подумала о том, кто будет ее проводить. Она попятилась назад, пока не уперлась в стену, желая только одного – вжаться в нее и слиться с ней. Если он только заметит ее, то, конечно, сразу вспомнит, кто она – первокурсница на испытательном сроке, которой вовсе не место в операционной!

К счастью, он не обратил на нее абсолютно никакого внимания. Он снял с вешалки клеенчатый фартук с пятнами въевшейся крови и надел поверх своего халата, а затем пошел прямо к операционному столу, даже не остановившись у тазика с раствором карболовой кислоты, который Уна приготовила для дезинфекции рук. Доктор Пингри встал в самом центре у операционного стола и обратился к аудитории:

– Сегодня вы увидите операцию по литотомии – удалению камней из мочевого пузыря. Я начну с…

В отличие от того дня, когда он читал лекцию Уне и ее сокурсницам, сегодня его голос был громким и звонким. Он долго говорил о пациенте и его состоянии на данный момент, но при этом даже ни разу толком не взглянул на него – словно не было разницы между живым человеком и столом с образцами костей.

Два других врача, что ассистировали доктору Пингри, фартуков надевать не стали, но сняли пиджаки и закатали рукава своих рубашек. Уна чуть не вскрикнула, узнав в одном из докторов молодого человека, который спас ее тогда с бренди. Как бы сделать так, чтобы он тоже не узнал ее?

Оба доктора сполоснули руки в растворе карболовой кислоты и подошли к доктору Пингри. Закончив довольно пространное описание того, как именно он будет проводить операцию, доктор Пингри представил обоих молодых людей: старший ассистент доктор Аллен и младший ассистент доктор Вестервельт. Уна заметила, что аудитория ахнула, услышав фамилию Вестервельт. Она тоже слышала где-то эту фамилию, но не помнила, где и когда. Сам доктор Вестервельт – тот самый спаситель Уны – залился краской.

Уна долила воды в чайник и по стеночке пробралась обратно к своему столу, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания.

Доктор Пингри отвернулся от аудитории, окинул пациента взглядом – и снова побагровел от злости.

– Почему пациент лежит неправильно? – прогремел он, строго взглянув на ассистирующую медсестру.

Та, в свою очередь, метнула полный негодования взгляд на Уну, которой не оставалось ничего, как только виновато улыбнуться и потупиться.

Несмотря на то что Уна каждый вечер штудировала разные пособия по медицине вместе с Дрю, она до сих пор понятия не имела о том, что такое литотомия. Пока ассистирующая медсестра спешно просовывала ноги пациента в похожие на седло конструкции, приподняв и разведя таким образом его ноги, доктор Пингри снова обратился к аудитории:

– Вот почему женщина никогда не сможет быть хирургом: она будет оперировать мочевой пузырь через рот, а не через промежность!

В аудитории раздались смешки, а ассистирующая медсестра снова недовольно покосилась на Уну.

– Так-то лучше, – сказал доктор Пингри, поворачиваясь к пациенту, но говоря достаточно громко, чтобы его слышала аудитория. – Теперь, когда все, наконец, готово, мой младший ассистент подготовит эфир и введет пациента в состояние медикаментозного сна, а доктор Аллен будет ассистировать мне.

Не «доктор Вестервельт», а «младший ассистент», от Уны не ускользнула эта деталь. Неужели этот молодой человек чувствует себя задавленным доктором Пингри так же, как она в свое время с Марм Блэй? Как некое безликое и безвольное существо? Но выражение его лица ничуть не поменялось, когда он подошел к столу Уны. Он схватил полотенце и кусок ваты и вернулся к операционному столу, даже не взглянув на нее. Уна испытала одновременно и облегчение, и досаду.

Тем временем доктор Вестервельт свернул полотенце в конус, подготовил лист газетной бумаги, а затем вложил внутрь вату. Затем он разместил эту конструкцию на лице мистера Кеплера. Ассистирующая медсестра подала ему бутыль с эфиром. Он взял ее и стал потихоньку капать на вату внутри конуса, велев мистеру Кеплеру глубоко дышать. Вскоре тело пациента обмякло, как у спящего человека.

– Пациент готов, – доложил доктор Вестервельт.

И операция началась.

Уне не приходилось делать ничего, кроме отмывания пропитанных кровью губок.

Она стояла на цыпочках и тоже смотрела на то, что делает доктор Пингри. Тот деловито рассек кожу под мошонкой мистера Кеплера. Уна не испугалась вида крови и была в восторге, когда доктор Пингри – после весьма пространных разъяснений – достал из мистера Кеплера желтоватый камень величиной с кость от персика. Он показал его аудитории, и некоторые лица исказила гримаса отвращения.

Когда доктор Пингри вытянул медицинскую нить через петлю на лацкане своего пиджака и начал зашивать разрез, Уна перевела взгляд на доктора Вестервельта. Тот все время, что шла операция, стоял возле головы пациента, временами добавляя на вату несколько капель эфира. Уна редко встречала действительно красивых людей из высшего общества. Уж слишком нежная и бледная у них кожа, и держатся они, словно палку проглотили. И задирают нос, и зазнаются… И все же доктор Вестервельт показался Уне довольно привлекательным. За его внешним лоском чувствовалась некая твердость.

Неожиданно он поднял голову, и их взгляды встретились. Уна тут же потупилась, и ее бросило в жар. Закончив операцию, доктор Пингри объявил, что все могут быть свободны. Он бросил окровавленный фартук на стол Уны и сполоснул руки в одном из тазиков с раствором карболовой кислоты.

– Все выделения из надреза должны сразу удаляться! – скомандовал он, даже не взглянув на Уну. – И обязательно ведите дневник мочеиспускания!

Сказав это, он удалился из операционной. Доктор Аллен и доктор Вестервельт последовали за ним. Уна смогла, наконец, глубоко и свободно вздохнуть. Впервые с того момента, как она оказалась в лифте. У нее получилось! Уна Келли – воровка со стажем в бегах – провела незамеченной все время операции в роли рядовой медсестры. Раз уж она справилась и с этим, то может быть уверена, что теперь ее не исключат после испытательного срока.

Глава 21

Эйфория Уны по поводу того, что она справилась с работой в операционной, длилась еще два дня. Она не чертыхалась, вставая по будильнику в предрассветной мгле. Она не закатывала глаза в ожидании, когда ее сокурсницы закончат молитву, чтобы, наконец, приступить к еде. Она не зевала украдкой, слушая подробный рассказ Дрю о том, как прошел ее день. План Уны – пересидеть в этой школе – казался ей просто гениальным. А ведь еще пару дней назад она была сыта по горло этой сестрой Хэтфилд с этим надменным доктором Пингри и хотела послать все к чертям и сама сдаться полицейским.

Однако на третий день энтузиазм Уны – а с ним и ее решимость – начал угасать. Сестру Кадди по-прежнему тошнило по утрам, да и среди дня частенько тоже, поэтому Уне приходилось за нее готовить пациентам горячие компрессы, ставить им пиявки и перевязывать их. При этом ее прямых обязанностей никто не отменял. Уна полагала, что, заменив сестру Кадди во время операции, она приобрела союзницу, иными словами, некий козырь. На деле все оказалось гораздо сложнее и не так радужно. Уна знала о тайне мисс Кадди, и та может теперь использовать данный факт против Уны. И обязательно сделает это при первом же удобном случае. «Мисс Келли была в курсе с самого начала!» – вот и все, что нужно будет сказать, чтобы Уна тут же оказалась вновь в кабинете директрисы, а потом и на улице. Так что Уне нужно по-прежнему держать ухо востро. А держать язык за зубами она умеет хорошо.

Сразу после обеда в палату привезли нового пациента. «Шел себе своей дорогой, никого не трогал – как вдруг словно из-под земли передо мной выросла телега и проехала мне прямо по ноге!» – жаловался он Уне, пока та перекладывала его на койку и расправляла под ним белье. Судя по тому, как от него сильно пахло перегаром, в сказанное вряд ли стоило верить. Скорее всего, отсыпался на обочине после очередной ночи возлияний, и его приняли просто за груду старого тряпья. И хорошо, что телега проехала ему по ноге, а не по голове! Как бы то ни было, лодыжку ему раздробило. Точнее, раздробило большую и малую берцовые кости, названия и расположение которых Уна выучила в ходе ежевечерних бдений над учебниками в компании Дрю. Завтра пациенту предстоит ампутация.

Уна обрезала штанины на пациенте и помогла ему снять грязные пальто и рубашку. От него разило не только перегаром, но еще и по́том, и лошадиным навозом. Голова и прочие части тела кишели вшами. Сестра Кадди только взглянула на него – и весь вечер не могла отойти от своего ведерка. Так что раздевать и отмывать пациента пришлось снова Уне. Сестра Кадди смогла только сложить в коробку его нехитрое имущество.

Это напомнило Уне о ее детстве и юности, когда отец, сразу после смерти матери, то и дело засыпал лицом в своей собственной блевотине и Уне приходилось либо долго убирать за ним, либо чувствовать этот отвратительный кислый запах всю ночь. В эти моменты она ненавидела отца. Ненавидела войну и всех тех солдат, что возвратились домой целыми и невредимыми, тогда как отец вернулся с неизлечимой душевной травмой. Ненавидела мать за то, что та умерла и оставила ее в обществе и на попечении озлобленного и убитого горем отца.

Уне было девять, когда ее мать погибла во время пожара в трущобах. Все началось с того, что была оставлена без присмотра плита в пекарне, располагавшейся в подвале. Деревянному дому было лет тридцать как минимум, и огонь мгновенно охватил его целиком.

За год до этого был издан указ о том, что на всех многоквартирных домах должны быть пожарные лестницы, но большинство домовладельцев просто проигнорировали его. Поэтому мать Уны и та бедная семья, которую она навещала, никак не могли выбраться из огненной ловушки до тех пор, пока не прибыли пожарные команды со своими лестницами.

Они – родители Уны – накануне вечером как раз снова поссорились. Ну почему ее мать должна идти в самый бедный и опасный район города и помогать очередным «несчастным»? Ведь они там, в той семье, все – слава богу – живы и здоровы, а значит, худо-бедно могли бы и сами заработать себе на пропитание.

«Это благое дело, – настаивала мать, а потом она добавила гораздо тише, но так, что Уна все-таки смогла разобрать ее слова сквозь тонкую стенную перегородку: – И это, в конце концов, мои деньги. Ведь ты не работаешь уже несколько недель!»

В следующую секунду об стену ударилась бутылка, что заставило Уну отскочить и в ужасе свернуться под одеялом. Потом хлопнула дверь. Потом Уна услышала, что мама плачет и сметает на совок осколки.

Уна вжала голову в плечи. Она не вспоминала о своем детстве уже очень давно. Эти воспоминания прямо жгли ее изнутри. Нет смысла ворошить прошлое, снова и снова повторяла она себе. И все же никак не могла отделаться от мысли, что, наверное, в своем гневе перегнула палку и была несправедлива.

Когда Уна закончила мыть мужчину и уложила его на койку, мисс Кадди протянула ей полотняный мешок с имуществом пациента.

– Там только разодранная одежда и оружие дьявола. Отнеси это на помойку.

Оружие дьявола? Довольно странно слышать это от незамужней беременной женщины. Но Уна не стала уточнять. И не стала говорить, что она устала, у нее болят ноги и она не в лучшем настроении, и вообще уже дважды бегала сегодня к этой помойке. Она просто взяла мешок и пошла. Она сама узнает, что мисс Кадди имела в виду. Но пошла Уна не на задний двор с переполненными мусорными бакам, а на лужайку, которая выходила прямо на берег Ист-Ривер.

В детстве она купалась здесь и ныряла за бананами и прочими экзотическими фруктами, что падали с кораблей, приходивших с Карибских островов. Сбежав от отца, Уна прибилась к банде речных пиратов, которые были под впечатлением от того, как ловко и бесстрашно она плавала. Под покровом ночи и тумана они неторопливо и бесшумно гребли на маленькой лодчонке вдоль причала, осматривая пришвартованные суда. Выбрав одно из них, они подплывали к нему, а затем мальчишки забирались на палубу по канатам и хватали все, что только могли унести в одной руке, спускаясь обратно по веревочной лестнице. Уна должна была нырять за тем, что выпадало у них из рук. Это было очень опасным занятием, ведь надо было бегать и от речного патруля, и от матросов. Одного парнишку – немногим старше самой Уны – поймал рулевой и в гневе выбросил за борт. Они не успели подплыть к нему, и он утонул.

Уна прислонилась к дереву и стала рыться в мешке. Она провела в той банде всего несколько дней и ночей – и решила найти себе иное пристанище и другой способ добывать на пропитание. И виной тому не смерть того мальчишки и не постоянный риск попасть за решетку, и даже не боязнь замерзнуть в довольно холодной воде. Она просто поняла, что ей – мелкой соплячке – здесь ничего, кроме жалких объедков, не светит.

Уна улыбнулась, нащупав бутылку. Виски, судя по запаху изо рта пациента. Не доставая бутылки из мешка, она слегка встряхнула ее. Похоже, в ней осталась лишь пара глоточков. И еще в мешке был небольшой кисет с табаком. Да уж, оружие дьявола, это точно… Уна хмыкнула и огляделась в поисках укромного уголка, чтобы сполна насладиться своими находками.

Заметив широкие ворота за северным крылом здания больницы, она осторожно заглянула, чтобы увидеть, что же за ними. На большом внутреннем дворе стояли в ряд восемь крытых карет. Черные, с надписью «Скорая помощь» большими золотыми буквами по бокам. В одну из карет – номер три, судя по знаку на заднем стекле, – уже была впряжена лошадь.

В дальнем углу двора сидел мужчина в черной форме. Он положил вытянутые ноги на низкий табурет и надвинул свой козырек прямо на глаза. Уна уже собиралась уходить, как на дальней стене вдруг зазвонил пожарный гонг. Спавший мужчина подскочил и поспешил к небольшому столику, где стоял телеграфный аппарат. Гонг прозвенел двенадцать раз, и приемник защелкал.

Уна услышала торопливые шаги у себя за спиной и прижалась к стене. Из здания больницы выбежал врач с большой черной сумкой. Мужчина, принявший сообщение по телеграфу, уже сидел на месте кучера и держал вожжи в руках. Врач запрыгнул в карету, и она тут же тронулась.

Карета пролетела мимо Уны, которая придержала свою форменную юбку, проехала мимо недостроенной проходной и, звеня колокольчиком, понеслась вниз по Двадцать шестой. Прохожие разбегались с дороги.

Уна смотрела карете вслед, пока та не скрылась из вида, а потом прошла дальше. Здесь было так тихо. Похоже, теперь тут не осталось никого, кроме Уны. Тишину нарушало только тиканье часов на башенке, которое напоминало Уне, что сестра Кадди вот-вот спохватится о ней. Ну и пусть, решила Уна, медленно проходя мимо пустых карет. Она заслужила немного тишины и покоя после того, как все утро работала за двоих.

В дальнем конце двора находилась конюшня. И вот уже сено приятно хрустит у нее под ногами и лошади провожают ее тихим ржанием. Пахнет пылью, лошадиным потом и навозом, но это все равно приятнее, чем вонь гниющей плоти и дезинфицирующих средств.

Уна нашла свободное стойло и зашла в него, обходя кучи навоза. Оглядевшись еще раз, она, наконец, вынула бутылку из мешка. С грязной одежды на рукав платья Уны прыгнула блоха. Она брезгливо стряхнула ее и протерла рукавом горлышко бутылки. Виски приятно обожгло горло.

Чуть больше месяца прошло с того момента, как она пила дрянное разбавленное пиво в той забегаловке, выжидая время до встречи с Бродягой Майком, но, казалось, прошло полжизни.

Уна слизала последние капельки виски, долго смакуя их перед тем, как проглотить. Все это время она только и думала о том, как убежать от копов и залечь на дно, и даже не заметила никаких симптомов резкого отказа от алкоголя. А они вообще были? В конце концов, не так уж много она пила. Не то что некоторые из ее знакомых. Она и не могла пить много – у нее постоянно всплывал перед глазами образ ее пропойцы-отца… И все же вкус виски, даже скверного, был просто божественным. Прямо глоток прежней жизни. Она перевернула бутылку вверх дном еще раз, подставив под нее язык… Увы, тщетно. Тогда она вытряхнула содержимое кисета и скрутила самокрутку, но поняла, что у нее нет спичек. С досады Уна вытряхнула все содержимое мешка на пол. Нет, ну у него же должны быть где-то спички!

– Вам помочь?

Уна вздрогнула – и так и осела, лишь по счастливой случайности не угодив прямо в кучу лошадиного навоза. В проеме стойла она увидела мужчину со светлыми, чуть рыжеватыми волосами. На нем были такие же черные брюки, как на том кучере, но вместо куртки с блестящими пуговицами была только светлая рубашка и широкие подтяжки.

– Я… Э-э…

Уна стала торопливо запихивать вещи мужчины обратно в мешок. Где эта чертова самокрутка? Вокруг только сено. Теперь и не найти.

– Я вот несла этот мешок на сжигание и, видимо, не туда свернула.

Мужчина протянул Уне руку и помог ей встать.

– Вы, наверное, одна из новеньких, на испытательном?

Уна кивнула. Он говорил немного нараспев, еле уловимо, как все те, кто покинул Ирландию в глубоком детстве и десятилетиями вытравливал из себя этот акцент.

– Мне, пожалуй, пора, – заторопилась Уна, вытирая руки о фартук. – Будьте любезны, покажите мне, где помойка.

Мужчина даже не пошевелился, так и стоял, заслоняя собой выход из стойла, и смотрел на Уну своими огромными светло-голубыми глазами. Уна поежилась.

– Простите, что пялюсь, но я вас где-то уже видел…

Сердце Уны вмиг скатилось в пятки. Откуда он знает ее? Видел в трущобах? Или по фото в полицейском участке? Он такой… огромный и мускулистый, прямо как боксер. Жилистые руки, мозолистые пальцы… Явно из рабочих. Но ведь у нее блестящая память на лица. Стоило ей хоть раз увидеть человека – и она могла точно узнать его по разрезу глаз или форме носа много лет спустя. Но этого мужчину она не помнила. А вот он ее, похоже, помнил, и это пугало.

Она протиснулась мимо него и направилась во двор.

– Погодите, это не вы обронили?

Он догнал ее и протянул самокрутку.