— Все верно. Обратно прилетел сегодня утром. Вылететь пораньше не получилось из-за погоды. В Чарльстоне были сильные бури.

— Когда ваши служащие сообщили вам, что Лизи Эндрюс, молодая женщина, покинувшая ваш клуб перед закрытием в ночь с понедельника на вторник, исчезла?

— Звонок поступил на мой сотовый телефон вчера вечером примерно в девять часов. Я как раз ужинал с друзьями и телефона с собой не захватил. Если честно, как ресторатор, я совершенно не выношу людей, которые пользуются телефонами во время еды. Вернувшись в гостиницу около двенадцати, я проверил сообщения. А что, есть новости о мисс Эндрюс? Она звонила своим родным?

— Нет, — коротко ответил Ахерн и посмотрел за плечо Демарко.— Входи, Боб.

Николас Демарко даже не слышал, как открылась дверь. Он поднялся и обернулся к симпатичному седеющему мужчине лет под шестьдесят, который быстро пересек кабинет и, коротко улыбнувшись, протянул ему руку.

— Детектив Гейлор, — представился он и, выдвинув стул, повернул его так, чтобы сидеть лицом к Нику под прямым углом к столу капитана.

— Мистер Демарко, — начал Ахерн, — мы очень обеспокоены, что Лизи Эндрюс могла стать жертвой преступления. Ваши служащие рассказали нам, что вы посетили «Вудшед» в понедельник около десяти вечера и разговаривали с ней.

— Все верно, — сразу подтвердил Ник, — Из-за отъезда в Южную Каролину я задержался у себя в офисе на Парк-авеню допоздна. Затем заехал домой переодеться и отправился в «Вудшед».

— Вы часто наведываетесь в свой клуб?

— Я бы сказал, забегаю часто. Я больше не занимаюсь и не хочу заниматься практическим менеджментом. Все дела клуба ведет вместо меня Том Ферраццано. И могу добавить, он прекрасно справляется. За десять месяцев, что прошли после открытия, у нас ни разу не подали спиртное малолетке или подгулявшему клиенту. При приеме на работу мы тщательно отбираем персонал, как и группы, которые приглашаем для выступления.

— Репутация у «Вудшеда» хорошая, — согласился детектив Гейлор, — Но ваши собственные служащие сообщили нам, что вы довольно долго беседовали с Лизи Эндрюс.

— Я видел, как она танцует, — мгновенно отреагировал Ник, — Она красивая девушка и действительно превосходная танцовщица. Даже не скажешь, что она не профессионал. А еще она выглядит очень молодо. Я знаю, у нее проверили документы, но я бы мог поклясться, что она несовершеннолетняя. Поэтому я попросил одного из официантов подвести девушку к моему столику и сам проверил ее удостоверение личности. Оказалось, ей только-только исполнился двадцать один год.

— Она села за ваш столик, — бесстрастно произнес Гейлор, — вы купили ей выпить.

— Она выпила со мной бокал белого вина, а потом вернулась к своим друзьям.

— И о чем вы говорили все то время, что она потягивала вино, мистер Демарко? — поинтересовался капитан Ахерн.

— Обычный, ничего не значащий разговор. Она рассказала, что в следующем году заканчивает университет, но еще не решила, чем хочет заниматься. Ее отец и брат врачи, но медицина не для нее. Она сказала, что все больше и больше склоняется к тому, чтобы получить магистра в социальной сфере, но пока не уверена. Она собиралась сделать перерыв на год после колледжа, чтобы обдумать свой следующий шаг.

— Вам не показалось, что она чересчур разоткровенничалась с незнакомцем, мистер Демарко?

Николас Демарко пожал плечами.

— Я так не думаю. Потом она поблагодарила меня за выпивку и вернулась к друзьям. За моим столиком она провела меньше пятнадцати минут.

— Что вы делали потом? — спросил Ахерн.

— Я закончил ужин и пошел домой.

— Где вы живете?

— У меня квартира на пересечении Парк-авеню и Семьдесят восьмой улицы. Однако недавно я приобрел здание в Трибеке и на последнем этаже устроил себе квартиру. Там я и провел ночь с понедельника на вторник.

Ник сначала сомневался, стоит ли сообщать полицейским эту информацию, но потом решил выложить карты на стол.

— У вас квартира в Трибеке? Никто из ваших служащих об этом даже не упомянул.

— Я не делюсь с ними новостями о своих личных приобретениях.

— А привратник в вашем здании в Трибеке есть?

Он покачал головой.

— Как я уже сказал, квартира расположена на последнем этаже. Всего их в доме пять. Я приобрел его целиком, выкупив аренды у жильцов. Остальные этажи сейчас пустые.

— Как далеко дом от вашего бара?

— Примерно в семи кварталах, — Николас Демарко замялся, потом добавил: — Уверен, вы должны знать все детали. «Вудшед» я покинул незадолго до одиннадцати. Прошелся пешком до Трибеки и сразу лег спать. Будильник прозвенел в пять утра. Я принял душ, оделся и поехал в аэропорт Тетерборо. Вылетел в шесть сорок пять и приземлился в Чарльстоне. В двенадцать я уже сделал первый удар на поле для гольфа.

— Вы не приглашали мисс Эндрюс зайти к вам выпить по рюмочке перед сном?

— Нет, не приглашал, — Николас Демарко обвел взглядом обоих детективов, — Возвращаясь из аэропорта, я услышал в новостях по радио, что отец Лизи предложил награду в двадцать пять тысяч долларов за любую информацию о ее местонахождении. Я намерен предложить такую же сумму. Больше всего я хочу, чтобы Лизи Эндрюс нашли живой и здоровой, в первую очередь потому, что было бы ужасно, если бы с ней что-то случилось...

— В первую очередь? — изумленно переспросил Ахерн, — По какой еще причине вы хотите, чтобы ее нашли?

— Моя вторая причина весьма эгоистична. На приобретение участка, где расположен «Вудшед», ремонт, обстановку и наем служащих потрачена огромная сумма денег. Я хотел создать безопасное, интересное заведение для молодежи и людей постарше, где они могли бы хорошо проводить время. Если исчезновение Лизи окажется как-то связано с моим клубом, пресса спустит на нас всех собак и через полгода двери клуба закроются. Я хочу, чтобы вы проверили моих служащих, посетителей и меня. Но могу уже сейчас утверждать, что вы зря теряете время, если думаете, будто я имею какое- то отношение к исчезновению девушки.

— Мистер Демарко, вы один из многих, кого мы проверяем и будем проверять, — спокойно отреагировал Ахерн.— Вы зарегистрировали полет в Тетерборо?

— Разумеется. Если вы проверите записи, время в пути вчера утром было отличное. Сегодня, из-за близких бурь, показатели несколько хуже.

— Еще один, последний вопрос, мистер Демарко. На чем вы добирались в аэропорт, туда и обратно?

— На машине, я сам был за рулем.

— Какая у вас машина?

— Обычно я езжу на «мерседесе»-кабриолете, если только по какой-то причине не везу с собой много багажа. Вообще-то клюшки для гольфа всегда хранятся у меня в багажнике джипа, поэтому я воспользовался им для поездки в аэропорт вчера и сегодня.

Николас Демарко заметил, как переглянулись детективы, и сразу понял, что стал основной фигурой, представляющей интерес в деле исчезновения Лизи Эндрюс. Хотя и без всяких взглядов ему было все понятно. «Я разговаривал с ней за несколько часов до того, как она исчезла, — подумал он, — Никто не сможет подтвердить, что мы не встретились позже у меня дома. Рано утром я улетел на частном самолете. Я не имею нрава обвинять их в подозрительности — это их работа».

Коротко улыбнувшись, он обменялся рукопожатиями с обоими и сказал, что немедленно сделает публичное заявление об увеличении награды за любую информацию о Лизи еще на двадцать пять тысяч.

— А я могу заверить вас, что мы будем работать сутки напролет, без выходных, чтобы отыскать ее, и если с ней все-таки что-то случилось, мы найдем того, кто это сделал, — сказал Ахерн тоном, который Николас Демарко правильно воспринял как предупреждение.



15

Когда я выходила из квартиры на Саттон-плейс, просигналил мобильник. Пришлось ответить. Звонивший представился детективом Барроттом, и хотя пульс у меня участился, я разговаривала подчеркнуто холодно. В понедельник он меня отшил, так с чего вдруг ему понадобилось звонить мне теперь?

— Мисс Маккензи, как вы, быть может, знаете, исчезнувшая прошлой ночью молодая женщина, Лизи Эндрюс, живет по соседству с вами, на Томпсон-стрит. Я как раз сейчас опрашиваю соседей в квартале. Увидел ваше имя в списке жильцов на дверях подъезда. Я был бы очень благодарен за возможность поговорить с вами снова. Мы можем увидеться в ближайшее время?

Прижимая трубку к уху, я подала сигнал швейцару, чтобы он поймал мне такси. У дома стояла машина, из которой выгружался пассажир. Я ждала, пока пожилая дама выберется из машины, а сама продолжала разговор с детективом, которому сообщила, что уже в дороге и, в зависимости от пробок, буду дома минут через двадцать.

— Я вас подожду, — сказал он, не давая мне возможности выбрать другое, более удобное время.

Иногда поездка от Саттон-плейс до Томпсон-стрит занимает пятнадцать минут. Иногда машина из-за пробок не едет, а просто ползет. Это был один из тех «ползучих» дней. Хотя, конечно, я не спешила повидаться с детективом Барроттом — просто если я куда-то еду, то мне не терпится туда добраться, еще одна черта характера, унаследованная от отца.

Я невольно вспомнила, как волновался мой отец, когда исчез Мак. Каково, должно быть, сейчас отцу Лизи Эндрюс. Во вчерашних вечерних новостях доктор Эндрюс, с трудом сдерживая слезы, показывал фотографию дочери и просил о помощи. Мне казалось, я способна понять, что он сейчас испытывает, но потом засомневалась, так ли это. Как ни тяжело нам было, Мак все-таки ушел в никуда среди бела дня. Другое дело — Лизи Эндрюс. Хрупкая девушка, одна на ночных улицах, разве она сможет справиться с безжалостным громилой?

Все это крутилось у меня в голове, пока такси медленно ползло к Томпсон-стрит.

Барротт сидел на ступенях кирпичного особняка — нелепое зрелище, подумала я, расплачиваясь с водителем. Днем снова потеплело, и он расстегнул пиджак, ослабил узел галстука. Заметив меня, он быстро поднялся, затянул галстук и застегнул пуговицу на пиджаке.

Мы сдержанно поздоровались, и я пригласила его войти. Поворачивая ключ во входной двери, я заметила пару фургонов с надписью «Телевидение», припаркованных перед соседним домом, где живет Лизи Эндрюс — или жила.

Моя студия расположена в задней части дома ми первом этаже, где других квартир нет. Я сняла ее на год в прошлом сентябре, когда начала работать у судьи Хьюота. За прошедшие девять месяцев она с тала для меня прибежищем покоя — не то, что Саттон-плейс, где меня никогда не покидают чувства потери и тревоги.

Мама пришла в ужас от размеров этого жилища. «Каролин, да тебе тут не повернуться», — сокрушалась она. Но я была в восторге от тесноты, которую воспринимала как уютный кокон, значительно способствующий, как мне кажется, моему решительному настрою перейти от состояния хронической печали и тревоги к острому желанию, даже потребности покончить с этим, жить дальше. Благодаря хорошему вкусу мамы я выросла в доме среди красивого убранства, но все равно мне доставляло определенную радость ходить по дешевым распродажам, чтобы обставить свою студию.

В моей просторной спальне на Саттон-плейс нашлось место и для кресел с диванами. На Томпсон-стрит поместился лишь раздвижной диван, снабженный, к счастью, очень удобным матрасом. Пока детектив Барротт проходил за мной в квартиру, я заметила, как он оглядывает комнату с ее черными эмалевыми приставными столиками и ярко-красными современными светильниками, маленьким черным эмалевым кофейным столиком и двумя стульями, обитыми такой же белоснежной тканью, как и диван. Он охватил взглядом и белые стены, и ковер с черно-бело-красным узором.

Узкий кусок жилой комнаты отгорожен под кухню. Простой столик, словно перекочевавший из кафе-мороженого, и два кованых стула с мягкими сиденьями под окном — вот и вся ее обстановка. Но окно широкое, впускает много света, а цветы герани и зеленые растения на подоконнике создают иллюзию палисадника.

Барротт все внимательно осмотрел, потом вежливо отказался от моего предложения выпить воды или кофе и уселся напротив меня. Я удивилась, услышав, что он начал с извинений.

— Мисс Маккензи, — сказал он, — я не сомневаюсь, что вы подумали, будто я не воспринял всерьез вашу тревогу, когда мы с вами разговаривали в понедельник.

Я не стала возражать, промолчала.

— Вчера я начал просматривать дело вашего брата и, признаюсь, не слишком продвинулся. Поступил звонок насчет Лизи Эндрюс, поменявший, разумеется, приоритеты, но потом я понял, что теперь у меня появился еще один шанс поговорить с вами. Как я уже сообщал, мы опрашиваем всех соседей. Вы знакомы с Лизи Эндрюс?

Вопрос меня удивил. Возможно, и не следовало удивляться, но я подумала про себя, что, когда он позвонил мне и попросил о встрече, я бы сразу призналась, что знаю Лизи, если бы так оно и было.

— Нет, я ее не знаю, — сказала я.

— Вы видели ее фотографию по телевизору?

— Да, вчера вечером.

— И у вас не появилось чувство, что лицо знакомое? — настаивал он, словно пытался подловить меня на лжи.

— Нет, хотя, конечно, живя по соседству, я, вероятно, проходила мимо нее на улице. В том доме живет много молодых студенток.

Я понимала, что говорю с раздражением. Я действительно была возмущена. Неужели Барротт предполагает, что я могу быть как-то связана с исчезновением девушки только потому, что у меня пропал брат?

Барротт поджал губы.

— Мисс Маккензи, надеюсь, вы понимаете, что я задаю вам те же самые вопросы, которые мои коллеги задают всем в округе. Но мы уже с вами знакомы, и вы, больше чем кто-либо, понимаете, какую муку сейчас испытывают ее отец и брат, поэтому я надеюсь, что вы каким-то образом можете нам помочь. Вы чрезвычайно привлекательная молодая женщина, а как юрист, вы обучены наблюдательности.— Он слегка наклонился вперед, сцепив руки.— Вам когда-нибудь приходится прогуливаться пешком по этому району ночью, скажем, после ужина, или кино, или, быть может, вы возвращались откуда-то домой перед самым рассветом?

— Иногда, — Я невольно смягчила тон, — Обычно я совершаю пробежку в шесть утра, а если встречаюсь с друзьями вечером, часто возвращаюсь домой одна.

— У вас никогда не бывает чувства, что за вами следят, что кто-то вас преследует?

— Нет, не бывает. С другой стороны, должна сказать, я редко возвращаюсь после полуночи, а в Виллидж это самое оживленное время.

— Понимаю. Но я был бы вам очень благодарен, если бы вы согласились внимательнее присмотреться к окружающим и сообщить нам, если что заметите. Маньяки, как и поджигатели, иногда любят понаблюдать за волнением, которое сами создают. Но это не все. Вы можете помочь нам еще кое в чем. Ваша соседка на втором этаже, миссис Картер, очень вас любит.

— Я ее тоже люблю. У нее сильный артрит, и она боится выходить из дома в плохую погоду, — пояснила я.— Пару раз она падала и сильно ушибалась. Я забегаю к ней, иногда делаю покупки в бакалейном магазине, если ей что-то нужно.— Я откинулась на спинку стула, не понимая, к чему клонит Барротт.

Детектив кивнул.

— Она мне об этом рассказывала. Если честно, пела вам дифирамбы. Но вы знаете, как это случается со стариками. Они боятся навлечь на себя неприятности, если поговорят с полицейским. Моя собственная тетушка такая же. Ни за что не признается, если увидит, как сосед стукнет машину другого соседа. «Это не мое дело», как она выражается.— Барротт задумчиво помолчал.— Я сразу почувствовал, что миссис Картер нервничает в разговоре со мной, — продолжил он.— Но она проговорилась, что любит сидеть у окна. Утверждает, будто не признала Лизи на фотографии, но мне все-таки кажется, что она лукавит. Быть может, дело только в том, что она обратила внимание на Лизи, когда та проходилa мимо, и теперь миссис Картер не хочет быть связанной со следствием. Хотя, наверное, если бы вы попили с ней чайку, она рассказала бы вам больше, чем мне.

— Хорошо, я так и сделаю, — охотно согласилась я.

Миссис Картер, возможно, и стара, но от нее ничего не ускользнет, к тому же она действительно любит посидеть у окна, подумала я. И про своих соседей на трех этажах выше ее она знает всю подноготную. Какая ирония, что мы с Барроттом поменялись ролями, и теперь я буду проводить для него расследование, а не наоборот.

Барротт поднялся, собираясь уходить.

— Спасибо, что позволили зайти к вам, мисс Маккензи. Как вы сами понимаете, сейчас мы круглые сутки работаем над этим делом, но, когда мы его закончим, я сразу намерен вернуться к делу вашего брата и выяснить, не найдутся ли там какие- то новые зацепки.

В понедельник он уже давал мне свою визитку, но, вероятно, подумал, что я тогда же ее порвала (кстати, так и было). Протягивая мне вторую карточку, которую я приняла, он пообещал поддерживать со мной связь. Я проводила его, заперла за ним дверь и только тогда почувствовала слабость в коленях. Что-то в его манере дало мне повод заподозрить, что детектив Рой Барротт был со мной неискренен. Для него я была не просто соседка пропавшей молодой женщины. Он старался найти повод не прерывать со мной контакт. Но почему? Я терялась в догадках.



16

Лил Крамер нервничала с той минуты, как Каролин Маккензи позвонила в понедельник и попросила о встрече, но в среду, вскоре после ухода девушки, Лил направилась в спальню, легла, закрыла глаза и начала беззвучно плакать.

Она слышала, как Гас попрощался с Говардом, потом прошел в спальню и остановился над ней, нетерпеливо поинтересовавшись, что стряслось. Она моментально открыла глаза.

— Что стряслось? Я отвечу тебе, Гас! В прошлое воскресенье я была на латинской мессе в церкви Святого Франциска Сальского. Я все время хотела пойти, с тех пор как в прошлом году там снова начали проводить утреннюю мессу на латыни. Не забывай, мой отец был католик и время от времени водил меня в церковь, а тогда все мессы служили на латыни.

— Ты не говорила, что была в церкви в воскресенье, — сказал, как отрезал, Гас.

— А с какой стати мне было тебе рассказывать? Ты считаешь бесполезной любую религию, а я не хотела выслушивать твои громогласные обвинения, что все священнослужители — мошенники.

Гас Крамер сменил тон.

— Ладно, ладно. Ты побывала в церкви. Надеюсь, помолилась за меня. Ну и что?

— Там было полно народа. Ты бы глазам своим не поверил. Люди стояли в проходах. Ты слышал, о чем только что рассказывала Каролин Маккензи. Там был Мак! Я знаю, ты бы меня слушать не стал, но во время мессы мне показалось на какую-то секунду, что в толпе мелькнул кто-то знакомый. Хотя, сам знаешь, я слепа как крот, если не захвачу с собой очки, а в тот день я поменяла сумочку и оставила их дома.

— Повторюсь, ну и что?

— Гас, разве ты не понимаешь, о чем я тебе толкую? Там был Мак! Что, если он решит вернуться? Сам знаешь, — закончила она шепотом, — сам знаешь.

Как она и ожидала, Гас мгновенно разозлился.

— Проклятье, Лил, у того парня наверняка были свои причины, чтобы исчезнуть. Мне осточертело видеть, как ты страдаешь из-за него. Брось. Прекрати. Ты сказала его сестре вполне достаточно, чтобы она осталась довольна. А теперь помалкивай. Посмотри на меня, — Он наклонился над кроватью, грубо схватил ее за подбородок и повернул голову так, чтобы она не смогла отвести взгляд, — Да ты почти слепа без своих очков для дали. И ты еще пытаешься строить какие-то умозаключения из-за бумажки, которую Мак якобы оставил среди пожертвований. Ты его там не видела. Поэтому забудь об этой истории раз и навсегда.

Лил сама не знала, откуда у нее взялась смелость спросить у мужа, почему он так уверен.

— Откуда ты знаешь, что Мака там не было? — напряженным шепотом поинтересовалась она.

— Просто поверь мне на слово, — ответил Гас с потемневшим от гнева лицом.

Точно так он разгневался десять лет назад, когда она рассказала ему, что обнаружила при уборке в комнате Мака. С тех пор все эти годы она в отчаянии задавалась вопросом, не повинен ли Гас в исчезновении Мака.

Неловким жестом Гас ласково провел мозолистой ладонью по лбу Лил, а потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Знаешь, Лил, я начинаю подумывать, что нам, наверное, все-таки стоит уйти на покой и перебраться в Пенсильванию. Если эта сестрица Мака зачастит сюда, рано или поздно она тебя так расстроит, что ты проговоришься.

Лил, которая обожала Нью-Йорк и с ужасом думала о праздной жизни на покое, проскулила:

— Я хочу уехать немедленно, Гас. Я очень за нас боюсь.



17

В конце рабочего дня Брюс Гэлбрейт всегда связывался с секретаршей. В отличие от большинства его знакомых он не носил с собой коммуникатор «Блэкберри» и часто отключал мобильник. «Чтоб не отвлекали, — пояснял он. — А то получается как у жонглера, у которого в руках летает слишком много шариков».

Брюс, тридцати двух лет, среднего роста, светловолосый, в очках, подшучивал на свой счет, мол, он такой неприметный, что его никогда не замечает даже камера наблюдения. С другой стороны, он не был настолько скромен, чтобы не сознавать, чего он на самом деле стоит. Он превосходно заключал сделки, а его коллеги считали, что он обладает почти физической способностью предвидеть направления развития рынка недвижимости.

В результате Брюс Гэлбрейт умножил стоимость семейного бизнеса до такой цифры, что его шестидесятилетний отец просто передал ему все бразды правления. На обеде по случаю своего выхода на пенсию отец произнес:

— Брюс, снимаю перед тобою шляпу. Ты примерный сын и гораздо лучший бизнесмен, чем я, а ведь я был хорош. Продолжай в том же духе, делай для нас деньги, а я постараюсь улучшить свои показатели в гольфе.

В среду, когда Брюс, по обыкновению, позвонил секретарше в конце рабочего дня, он находился в Аризоне. Секретарь сообщила, что был звонок от некой Каролин Маккензи, которая сказала, что Мак снова связался с семьей, и попросила Брюса перезвонить ей.

Каролин Маккензи? Младшая сестра Мака? Он не обрадовался, услышав знакомые имена. Лучше бы вообще их не слышать.

Брюс только что вернулся в люкс собственной гостиницы в Скоттсдейле. Покачав головой, он подошел к мини-бару и потянулся за холодным пивом. Было всего четыре часа, но он почти весь день провел на жаре и заслужил глоточек, успокоил он себя.

Он устроился в большом кресле, лицом к окну от пола до потолка с видом на пустыню. В любое другое время он полюбовался бы своим любимым видом, но только не сейчас, когда перед глазами стояла студенческая квартира, которую они снимали на паях с Маком Маккензи и Ником Демарко. Он вновь переживал то, что тогда произошло.

«Не хочу я видеться с сестрой Мака, — мысленно твердил он, — Прошло целых десять лет, но уже тогда родители Мака знали, что мы никогда не были с ним близки. Он даже ни разу не пригласил меня поужинать на Саттон-плейс, хотя вечно таскал с собой Ника. Ему и в голову не пришло, что мне, быть может, тоже хочется пойти. Для него я был всего лишь незаметным типом, который, так уж случилось, снимал с ним квартиру.

Ник — известный сердцеед; Мак — всеобщий любимец, отличный парень. Он был настолько мил, что даже извинился, когда обошел меня на несколько десятых при подсчете баллов десяти лучших выпускников курса. Никогда не забуду, как изменился в лице отец, узнав, что мне не удалось попасть в их список. Четыре поколения окончили Колумбийский университет, и я был первым, кто не оказался в десятке лучших. Да еще Барбара... В то время я просто с ума по ней сходил. Боготворил ее... А она даже не смотрела в мою сторону», — вспоминал Брюс.

Он запрокинул голову и допил пиво. «Все-таки придется позвонить Каролин, — решил он.— Но я скажу ей то же, что когда-то говорил ее родителям. Мы с Маком жили в одной квартире, но держались порознь. Я даже не видел его в день, когда он пропал. Ушел до того, как он и Ник проснулись. Поэтому оставь меня в покое, сестричка».

Он поднялся с кресла. «Забудь, — нетерпеливо велел он себе, — Просто выкинь из головы». И вновь припомнил цитату, которая часто всплывала в памяти, стоило ему только подумать о Маке. Он знал, что цитата далеко не точна, но для него она была хороша и так: «Но то случилось в другом краю, да и король умер давно».

Он подошел к телефону, снял трубку и набрал номер. На звонок ответила жена, и он сразу оживился, услышав ее голос.

— Привет, Барб, — сказал он, — Как дела, милая? Как малыши?



18

Эллиотт Уоллас вернулся к себе в офис после ланча с Эроном Клайном и невольно вспомнил о Чарльзе Маккензи-старшем и дружбе, которая завязалась у них во Вьетнаме. Когда они познакомились, Чарльз был новоиспеченным офицером, лейтенантом, после курсов подготовки офицерского резерва. Эллиотт рассказал Чарли, что родился в Англии, в американской семье и почти все детство провел в Лондоне. Когда ему исполнилось девятнадцать, они с матерью вернулись в Нью-Йорк. Его забрали в армию, где через четыре года он заработал себе офицерское звание и сражался бок о бок с Чарли в некоторых самых жестоких битвах той войны.

«Мы сразу прониклись друг к другу симпатией, — вспоминал Эллиотт, — Чарли был самым пробивным и самым амбициозным из всех людей, кого я знал. Он собирался поступить в юридическую школу сразу после демобилизации и поклялся, что станет весьма преуспевающим юристом и миллионером. Он даже гордился тем, что вырос в семье, с трудом сводившей концы с концами. И частенько подтрунивал надо мной из-за моего происхождения. \"А как звали вашего дворецкого, Элл? — обычно спрашивал он, — Берти, а может быть, Чонси или Дживз?\"»

Откинувшись в кожаном кресле, Эллиотт улыбался воспоминаниям.

«Я рассказал Чарли, что дворецкого звали Уильям, но к тому времени, как мне исполнилось тринадцать, в доме его уже не было. Я рассказал ему, что мой отец, упокой, Всевышний, его душу, был самым образованным человеком и худшим бизнесменом в истории цивилизованного мира. Вот почему моя мать, в конце концов, сдалась и увезла меня домой из Англии.

Чарли мне тогда не поверил, но я поклялся ему, что у меня тоже есть амбиции. Он стремился к богатству, которого никогда не знал. Я же был когда-то богачом, а потом стал нищим, поэтому хотел все вернуть. Пока Чарли учился на юриста, я окончил колледж и получил своего магистра делового администрирования.

Мы оба преуспели в финансовом плане, но наши личные жизни сложились по-разному. Чарли встретил Оливию, и союз их был безупречным. Боже, каким аутсайдером я себя чувствовал, когда видел, как они смотрят друг на друга! Они прожили двадцать три прекрасных года, но потом исчез Мак, и после того у них не было ни одного дня, не наполненного тревогой за сына. Затем наступил день 11 сентября, и Чарли не стало. Мой брак с Нормой никогда не был счастливым для нее. Как там сказала принцесса Диана в одном из интервью — что в браке с принцем Уэльским их было трое? Да, именно так сложилось и у меня с Нормой, только менее гламурно».

Поморщившись от воспоминания, Эллиотт взял ручку и начал чертить каракули в блокноте. «Норма этого не знала, разумеется, но между нами всегда стояло то, что я чувствовал к Оливии. Теперь, спустя столько лет, когда мой брак превратился лишь в далекое воспоминание, мы с Оливией, возможно, сумеем спланировать наше совместное будущее. Она сама признает, что больше не в силах строить свою жизнь вокруг Мака, и я вижу, что ее чувства ко мне переменились. В ее глазах я уже не просто лучший друг Чарли и доверенный консультант по финансам, а нечто большее. Я сразу это понял, когда поцеловал ее перед сном. Я сразу это понял, когда она призналась, что Каролин нужна свобода, чтобы дочь перестала о ней беспокоиться. Но больше всего меня убедило ее неожиданное решение продать квартиру на Саттон-плейс».

Эллиотт поднялся, подошел к той секции книжного шкафа из красного дерева, где размещался холодильник, и открыл дверцу. Доставая бутылку воды, он спрашивал себя, не будет ли слишком рано предложить Оливии пентхаус на Пятой авеню, в квартале от музея Метрополитен, где было бы так чудесно поселиться.

«Мой пентхаус, — с улыбкой подумал он, — Еще двадцать пять лет назад, приобретая его после развода с Нормой, я мечтал, что здесь будет жить Оливия».

Зазвонил телефон, затем в переговорном устройстве сухо прозвучал голос секретарши, говорившей с британским акцентом:

— Звонит миссис Маккензи, сэр.

Эллиотт бросился к столу и снял трубку.

— Эллиотт, это Лив. Я собиралась поужинать с Джун Крабтри, но в последнюю минуту оказалось, что она не может пойти. А Каролин, как я знаю, встречается сегодня со своей подружкой Джеки. Ты, случайно, не хотел бы поужинать с дамой в ресторане?

— С удовольствием. Как насчет того, чтобы выпить у меня около семи, а потом отправиться в «Le Cirque»?

— Превосходно. Увидимся.

Положив трубку, Эллиотт почувствовал, что на лбу выступила легкая испарина. «Я в жизни ничего так сильно не желал, — подумал он.— Ничто не должно нам помешать, и все же я не могу избавиться от страха и неуверенности». Затем он расслабился и громко рассмеялся, представив реакцию отца на такие мрачные мысли.

«Как говорил дорогой кузен Франклин, — подумал он, — единственное, чего нам следует бояться, — это самого страха».



19

В среду весь вечер и до глубокой ночи притихшие студенты Нью-Йоркского университета клеили листовки в Гринвич-Виллидж и Сохо на всех телефонных столбах, деревьях и витринах в надежде, что кто-то, быть может, узнает Лизи Эндрюс и сообщит хоть какие-то сведения, которые смогут помочь в ее поисках.

На листовке была напечатана фотография улыбающейся Лизи, которую ее соседка по квартире сделала всего за несколько дней до исчезновения девушки, а еще ее рост и вес, адрес бара «Вудшед», время, когда она оттуда ушла, домашний адрес и сообщение о награде в пятьдесят тысяч долларов, предложенной ее отцом и Николасом Демарко.

— Обычно указывают меньше информации, но сейчас мы выкладываемся на все сто, — сказал капитан Ларри Ахерн брату Лизи в девять часов вечера, — Буду с тобой откровенен, Грегг. Если Лизи похитили, наши шансы найти ее живой и здоровой уменьшаются с каждым часом.

— Понимаю.

Грегг Эндрюс пришел в штаб после того, как дал отцу сильное успокоительное и заставил прилечь в гостевой в своей квартире.

— Ларри, я чувствую себя чертовски бесполезным. Чем я могу помочь? — Он обмяк, сидя на стуле.

Капитан Ахерн перегнулся через стол к Греггу, вид у него был мрачный.

— Ты можешь быть опорой отцу. Заботься о своих пациентах в больнице. Остальное предоставь нам, Грегг.

Грегг постарался выглядеть успокоенным.

— Пытаюсь.— Он медленно поднялся, словно каждое движение давалось ему с трудом, и направился к двери, но тут же обернулся.— Ларри, ты сказал: «Если Лизи похитили». Прошу тебя, не трать попусту время, думая, что она намеренно подвергает нас такому испытанию.

Грегг распахнул дверь и оказался лицом к лицу с Роем Барроттом, который как раз собирался постучаться к своему начальнику. Барротт услышал последнее замечание Эндрюса и понял, что оно созвучно заявлению Каролин Маккензи, сделанному в этом же самом кабинете два дня назад. Отмахнувшись от подобного сравнения, он поздоровался с Эндрюсом и шагнул через порог.

— С пленками покончено, — сообщил он.— Хочешь взглянуть на них сейчас, Ларри?

— Хочу, — ответил Ахерн, глядя вслед удаляющемуся Греггу.— Как ты думаешь, будет какая-то польза, если на них взглянет и ее брат?

Барротт быстро обернулся, проследив за взглядом Ахерна.

— Возможно, будет. Я поймаю его, пока он не сел в лифт.

Барротт перехватил Грегга, как раз когда тот нажимал кнопку вызова, и спросил, не может ли он спуститься с ними вниз, в техотдел, пояснив при этом:

— Доктор Эндрюс, мы увеличили кадр за кадром пленки, снятые камерами наблюдения в баре « Вудшед», и теперь пытаемся выяснить, кто держался поближе к Лизи на танцплощадке и кто последним покинул клуб.

Не говоря ни слова, Грегг кивнул и последовал за Барроттом и Ахерном в техотдел.

Во время показа Барротт, успевший дважды внимательно просмотреть пленку, вводил Грегга и капитана Ахерна в курс дела.

— Весь вечер она общалась только с друзьями, на пленках не зафиксировано ничего значительного. Все друзья в один голос твердят, что Лизи была с ними, если не считать тех пятнадцати минут, что она провела за столиком с Демарко, или когда танцевала. Ее компания ушла в два часа пополуночи, после чего она только танцевала и за столик присела, лишь, когда музыканты начали собирать инструменты. Публика к тому времени почти вся разошлась, поэтому у нас есть несколько очень четких ее снимков до ухода.

— Нельзя ли перекрутить к тому кадру, где она сидит за столиком? — попросил Грегг, заметно погрустневший при виде сестры на экране.

— Конечно, — Барротт перемотал пленку на видеомагнитофоне.— Ничего не замечаете, доктор, что мы могли пропустить? — спросил он, стараясь говорить ровным тоном.

— Посмотрите, как изменилась в лице Лизи. Она все время улыбалась, когда танцевала. А вот что теперь. Смотрит печально и задумчиво, — Он помолчал, — Два года назад умерла наша мама, Лизи очень тяжело переживала это горе.

— Грегг, а ты не думаешь, что ее душевное состояние могло вызвать временную амнезию или приступ тревоги, заставивший бежать куда глаза глядят? — Вопрос Ахерна требовал прямого ответа.— Разве это не вариант?

Грегг Эндрюс сжал виски пальцами, словно пытаясь подстегнуть мысли.

— Не знаю, — наконец произнес он, — Просто не знаю, — Он в нерешительности запнулся, потом продолжил: — Но если бы мне пришлось поставить на кон свою жизнь и жизнь Лизи, я бы сказал, что этого не может быть.

Барротт быстро перекрутил пленку вперед.

— Ладно. В последний час, когда бы она ни попадала в поле зрения камеры, у нее ни разу не было рюмки в руке, что подтверждает показания официанта и бармена: за всю ночь она выпила только пару рюмок вина и не была пьяна, когда уходила.— Он выключил видеомагнитофон, — Ничего, — с досадой изрек он.

Грегг Эндрюс, собравшись уходить, с напряжением сказал:

— Пожалуй, я пойду домой. Утром мне предстоит оперировать, так что нужно хотя бы немного поспать.

Барротт подождал, пока тот ушел, затем поднялся и потянулся.

— Я бы сам не прочь немного поспать, но пойду в «Вудшед».

— Думаешь, Демарко появится там сегодня вечером? — спросил Ахерн.

— Полагаю, что да. Он знает, что в баре будет полно наших людей. И он достаточно сообразителен, чтобы предвидеть большой наплыв публики. Многие придут просто из любопытства, и, разумеется, туда слетятся так называемые знаменитости второго сорта, чтобы лишний раз засветиться перед телекамерами. Можешь мне поверить. Там будет полно чудиков.

— Согласен.— Ахерн поднялся, — Не знаю, ты в курсе последних сведений или нет, но мы отслеживаем мобильник Лизи. Так вот, тот, у кого он в руках, весь день передвигался по Манхэттену. Демарко вернулся из Южной Каролины сегодня утром, ближе к полудню, так что если это сделал он, то у него в Нью-Йорке есть сообщник.

— Было бы славно, если бы оказалось, что девушка просто на что-то рассердилась и теперь бегает по Манхэттену, — прокомментировал Барротт, потянувшись за пиджаком, — Но думаю, все не так безобидно. Тот, кто ее похитил, успел избавиться от тела. Он достаточно умен, чтобы догадаться, где мы начнем поиски, если телефон включен.

— И он достаточно умен, чтобы понимать, что, передвигаясь по городу с ее телефоном, он создает видимость, будто она все еще жива.— Ахерн задумался, — Мы проверили Демарко так тщательно, что теперь знаем даже, когда он потерял молочные зубы. Ничего в его прошлом не указывает на то, что он способен совершить такое.

— Наши парни отыскали что-нибудь в делах трех других исчезнувших девушек?

— Ничего такого, что мы не исследовали бы до конца. Сейчас мы проверяем чеки кредиток, которыми пользовались в понедельник вечером, чтобы выяснить, не будет ли совпадений с именами людей, которые фигурируют как завсегдатаи баров в тех делах.

— Угу. Ладно, увидимся позже, Ларри.

Ахерн внимательнее присмотрелся к Барротту.

— Признайся, Рой, ты взял на заметку еще кого-то кроме Демарко?

— Пока не уверен. Нужно сначала подумать, — туманно ответил Барротт, но Ахерн видел, что не ошибся.



20

Джеки Рейнолдс стала моей ближайшей подругой еще в первом классе школы, когда нам было по шесть лет. Таких умных, как она, я редко встречала. А еще она отличная спортсменка, ее удару в гольфе может позавидовать любой профессионал. В сентябре, после окончания Колумбийского университета, мы вместе перевелись в Дьюк. Пока я изучала юриспруденцию, она работала над докторской диссертацией по психологии.

В ней с первого взгляда безошибочно угадывается спортсменка: высокая, с тренированным телом, с длинными каштановыми волосами, которые чаще всего она перехватывает на затылке резиночкой. Самая ее яркая черта — удивительные карие глаза. Они буквально источают тепло и сочувствие, мгновенно вызывая в людях желание исповедаться. Я всегда ей говорю, что она должна делать скидки своим пациентам.

— Тебе не приходится вытаскивать из них признания, Джеки. Стоит им переступить порог твоего кабинета, как они тут же выкладывают все, что у них на душе.

Мы с ней много болтаем по телефону и встречаемся не реже раза в месяц. Раньше встречались чаще, но теперь Джеки завязала довольно серьезные отношения с парнем, к которому бегает на свидания последний год. Тед Сойер — лейтенант пожарного департамента и вообще птица высокого полета. Он намерен стать в будущем руководителем пожарной службы Нью-Йорка, а затем баллотироваться в мэры, и я готова побиться об заклад на последний доллар, что ему удастся и то и другое.

Джеки всегда волновало, насколько маленький интерес я проявляю к свиданиям. Она правильно объяснила недостаток моего интереса тем фактом, что я эмоционально опустошена. Сегодня вечером, если об этом зайдет разговор, я намеревалась успокоить ее, что отныне начну активно избавляться от своей инертности.

Мы встретились в нашем любимом ресторанчике «Il Mulino», где подают спагетти. За тарелкой лапши с соусом из моллюсков и бокалом белого вина я рассказала Джеки о звонке Мака и записке, оставленной в корзинке для пожертвований.

— «Дядя Девон, скажи Каролин, чтобы не искала меня», — повторила Джеки, — Прости, Каролин, но, если Мак действительно написал эту записку, мне кажется, он попал в беду, — тихо произнесла она, — Если бы он не испытывал стресса и просто хотел, чтобы его оставили в покое, то, на мой взгляд, он выразился бы по-другому: «Пожалуйста, не ищите меня» или просто: «Каролин, оставь меня в покое».

— Именно этого я и боюсь. Чем больше я смотрю на записку и думаю о ней, тем больше чувствую отчаяние.

Я рассказала Джеки о своем походе к детективу Барротту.

— Он разве что не указал мне на дверь, — сказала я, — И записка его не заинтересовала. Он дал мне понять, что если Мак хочет остаться один, то мне следует уважать его желания. Поэтому я начала собственное расследование и встретилась со смотрителями дома, в котором Мак снимал квартиру.

Она выслушала мой рассказ о встрече с Крамерами, перебив только раз, чтобы поинтересоваться насчет миссис Крамер.

— Так говоришь, тебе показалось, будто она нервничала во время разговора с тобой?

— Не показалось, она действительно нервничала, и все время поглядывала на мужа, словно ждала его одобрения. Ей как будто хотелось удостовериться, что она дает правильные ответы. А потом, они оба противоречили друг другу, рассказывая, когда в последний раз видели Мака и во что он был одет.

— Память, как известно, вещь ненадежная, особенно если речь идет о событиях десятилетней давности, — медленно проговорила Джеки.— На твоем месте я бы попыталась повидаться с миссис Крамер в отсутствие ее мужа.

Я взяла это себе на заметку, после чего рассказала о второй встрече с детективом Барроттом у меня в студии. Джеки даже не подозревала, что я живу по соседству с Лизи Эндрюс. Я не скрывала подозрений, вызванных его желанием поддерживать со мной контакт.

Взгляд у Джеки изменился, я прочла в нем серьезную озабоченность.

— Уверена, детектив Барротт уже пожалел, что не взял у тебя записку, — с жаром сказала она.— Вот увидишь, совсем скоро он снова объявится, чтобы забрать ее.

— К чему ты клонишь? — спросила я.

— Каролин, ты не забыла, что незадолго до исчезновения Мака в новостях рассказывали о пропавших людях? И что целая группа студентов, включая Мака, была в том самом баре в Сохо, в котором проводила время первая из исчезнувших девушек? И случилось это всего за несколько недель до того, как Мак тоже исчез.

— Я как-то об этом не подумала, — призналась я.— Но почему вдруг это стало важным сейчас?

— Потому что ты указала детективу на возможного подозреваемого. Мак не хочет, чтобы ты искала его, а это значит, как я только что предположила, что он попал в беду. Или это может означать, что он сам причина этой беды. Он позвонил вашей маме в воскресенье, а позже оставил в церкви записку. Предположим, Мак решил проверить, где ты теперь живешь, чтобы снова предостеречь. Адрес твоей студии занесен в телефонную книгу. Предположим, он проходил мимо твоего дома ранним утром во вторник и заметил Лизи Эндрюс, возвращавшуюся к себе. Бьюсь об заклад, именно так детектив Барротт и рассуждает.

— Ты с ума сошла, Джеки! — возмутилась я, но замолкла, не договорив.

Я отчаянно боялась, что она правильно проанализировала мыслительный процесс Барротта. Из-за меня мой пропавший брат мог стать подозреваемым в деле исчезновения Лизи Эндрюс и, возможно, в деле той молодой женщины, которая исчезла десять лет назад, всего за несколько недель до его ухода из дома.

Потом, придя в полное смятение, я вспомнила, что за эти десять лет, до того как Лизи Эндрюс не вернулась домой, исчезла не одна, а три молодые женщины.

Неужели Барротт смел думать, что Мак превратился в серийного убийцу?



21

Иногда самым лучшим в том мгновении, когда он забирал чужую жизнь, был запах страха, достигавший его ноздрей. Они все знали, что умрут, и в последнюю минуту успевали пролепетать несколько слов.

В одном случае это был вопрос: «Почему?»

В другом — молитва, произнесенная шепотом: «Господь, прими... меня...»

В третий раз была попытка вырваться, за которой последовали плевок и оскорбление.

Та, что была моложе всех, взмолилась: «Не надо, пожалуйста, не надо».

Ему очень хотелось вернуться в «Вудшед» сегодня вечером и послушать все, что там будут говорить. Его забавляло наблюдать за работой детективов в штатском. Он видел их за километр. Прикроют веки, а сами так и зыркают вокруг маленькими глазками.

Час назад в Бруклине он позвонил на номер, указанный в листовке, воспользовавшись незарегистрированным мобильником и телефонной картой с предоплатой, и взволнованно произнес:

— Я только что был в ресторане Питера Люггера и видел там ту девушку, Лизи Эндрюс. Она ужинала с каким-то парнем.

После чего отключил оба мобильника, и свой, и Лизи, и поспешил в метро.

Он с удовольствием представлял, как копы кинулись к ресторану со всех сторон, ворвались толпой, побеспокоив посетителей, и принялись допрашивать официантов... К этому времени они, вероятно, уже пришли к выводу, что это очередной звонок какого-то ненормального.

«Интересно, сколько шизиков уже позвонили и сообщили, что якобы видели Лизи? — думал он, — Но только один человек ее видел. Я! Но родственники все равно будут сомневаться — а вдруг это правда? Родственники надеются до последнего, пока не увидят тело. Не рассчитывайте на это, родственнички. Если не верите мне, поговорите с семьями других девушек».

Он включил телевизор, чтобы посмотреть одиннадцатичасовые новости. Как он и ожидал, главный репортаж передавался с места событий, напротив клуба «Вудшед». Перед клубом выстроились толпы желающих в него попасть. Репортер произнес:

— Полученный полицией звонок о том, что Лизи Эндрюс замечена в одном из ресторанов Бруклина, оказался ложным.

Его разочаровало, что полиция ничего не сообщила о ее мобильнике, отслеженном в Бруклине. «Но позже я отнесу телефон Лизи на Томпсон-стрит и включу ненадолго, — подумал он.— Вот тогда они по-настоящему сойдут с ума от мысли, что ее прячут где-то так близко от родного дома». Он едва не расхохотался.



22

Ник Демарко дал о себе знать только в пятницу. Как назло, мобильник зазвонил, когда я стояла в коридоре нашей квартиры на Саттон-плейс и прощалась с мамой.

Эллиотт заехал, чтобы отвезти ее в аэропорт Тетерборо, где ей предстояло присоединиться к Кларенсам и лететь на их частном самолете на Корфу, а там их уже ждала яхта.

Шофер Эллиотта успел вынести из квартиры багаж и теперь нажимал кнопку лифта. Секунд через тридцать все уехали бы, но я машинально ответила на звонок, сказав: «Привет, Ник», после чего мне захотелось откусить себе язык. Мама и Эллиотт мгновенно насторожились, а значит, правильно догадались, кто звонит. Заявление, которое он сделал на пресс-конференции, выразив свое глубочайшее сожаление, что Лизи Эндрюс, возможно, познакомилась с преступником в его клубе, транслировалось по всем каналам вот уже двое суток.

— Прости, Каролин, что не перезвонил раньше, — сказал Ник.— Последние несколько дней были такими суматошными, сама понимаешь. Как у тебя со временем? Мы могли бы встретиться сегодня вечером или, скажем, завтра?

Я чуть отвернулась, сделав шаг в гостиную.

— Я свободна сегодня, — поспешила ответить, чувствуя пристальные взгляды Эллиотта и мамы.

Оба напомнили мне игру в «статуи», в которую мы часто играли, когда мне было лет десять. Ведущий раскручивал игроков за руку, а потом отпускал, и нужно было замереть в том положении, в котором оказался, прекратив вращение. Побеждал тот, кто умудрялся дольше всех продержаться неподвижно.

Мама напряженно замерла, держась за дверную ручку, а Эллиотт застыл с маминой сумкой в вестибюле. Я хотела сказать Нику, что перезвоню ему позже, но побоялась упустить свой шанс и подтвердила встречу.

— Куда за тобой заехать?

— В квартиру на Саттон-плейс, — ответила я.

— Я буду в семь. Согласна?

— Прекрасно.

Мы оба дали отбой.

Мама в тревоге нахмурилась.

— Это был Ник Демарко? С какой стати он тебе звонит, Каролин?

— Я первая ему позвонила в среду.

— Зачем тебе это понадобилось? — поинтересовался изумленный Эллиотт, — Вы ведь, кажется, не общались после похорон отца?

Я наскребла парочку правдивых фактов и состряпала вранье.

— В прошлом я была серьезно в него влюблена. Может, и сейчас остались кое-какие чувства. Когда я увидела его по телевизору, то подумала, хорошо бы позвонить ему и выразить сочувствие по поводу случившегося с Лизи Эндрюс. В результате — он позвонил!

По маминому лицу я поняла, что у нее отлегло от сердца, хотя она старалась не подавать виду.

— Мне всегда нравился Ник, когда Мак приводил его на ужин. И я знаю о его блестящей карьере.

— Да, за последние десять лет он, безусловно, преуспел, — согласился Эллиотт, — Насколько я помню, его родители держали какой-то ресторан. Но, должен сказать, я не завидую известности, которую он получил сейчас.— Он дотронулся до руки мамы, — Оливия, нам пора. Мы и так попадем в пробку, а туннель Линкольна вообще превратится в кошмар.

Мама всегда выходит в последнюю минуту, надеясь только на зеленые светофоры. Я сейчас невольно сравнивала мягкую обходительность Эллиотта с отцовской реакцией на ситуацию, будь он здесь.

«Лив, ради бога, нас бесплатно везут в Грецию. Так давай хотя бы не опоздаем!» — примерно так он стал бы ее поторапливать.

Последовали прощальные поцелуи и наставления, мама вошла в лифт с Эллиоттом, и ее последние слова: «В случае чего, обязательно позвони, Каролин» — прозвучали приглушенно из-за закрытых дверей.

Должна признаться, меня взволновало предстоящее свидание с Ником, если эту встречу можно назвать свиданием. Я заново накрасилась, расчесала волосы, решила оставить их распущенными, затем, в последнюю минуту, надела новый костюм от «Эскада», который мне купила мама, несмотря на мое сопротивление. И пиджак, и брюки были бледно-салатного оттенка, подчеркивавшего, как я знала, рыжинку в моей каштановой шевелюре.

Зачем было так утруждаться? А затем, что спустя десять лет меня по-прежнему смущало откровенное признание Мака насчет очевидности моих чувств к Нику. И вовсе я не для него наряжаюсь, твердила я себе, просто хочу убедиться, что не выгляжу как застенчивая фанатка, падающая в обморок при встрече с кумиром. Но когда снизу позвонил консьерж и сообщил, что приехал мистер Демарко, должна признаться, что на какую-то долю секунды я действительно превратилась в шестнадцатилетнюю девчонку, не умеющую скрывать чувства.

Когда я открыла ему дверь, то поразилась, что от того с виду беззаботного мальчишки, каким я его помнила, ничего не осталось.

Когда я увидела Ника по телевизору, я сразу отметила, что лицо у него стало более жестким и что в свои тридцать два он уже начал слегка седеть. Но сейчас, оказавшись лицом к лицу, я заметила больше. В его темно-карих глазах всегда сквозила игривость и насмешка, но сейчас они смотрели серьезно. Однако, взяв мою руку, он улыбнулся той прежней улыбкой и, казалось, был искренне рад меня видеть. Он вежливо клюнул меня в щеку, но избавил от банальностей типа «малышка Каролин, как ты выросла».

Вместо этого он произнес:

— Каролин Маккензи дипломированный юрист! Я где-то слышал, что ты прошла адвокатуру, а потом работала у судьи. Хотел позвонить и поздравить, но все было некогда. Прости.

— Дорога в ад вымощена благими намерения-ми, — деловито ответила я.— Или так, по крайней мере, утверждала сестра Патриция, когда я училась в пятом классе.

— А брат Мерфи, когда я учился в седьмом, говорил нам: «Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

Я рассмеялась.

— И они оба были правы, — сказала я, — Но ты, как видно, его не слушал, — Мы заулыбались. Примерно такими же репликами мы обменивались в прошлом за ужином. Я взяла в руки сумочку, — Можно идти.

— Отлично. Машина внизу, — Он огляделся. С того места, где он стоял, он мог разглядеть кусочек столовой.— У меня остались такие хорошие воспоминания от этого дома, — признался он, — Когда я иногда забегал к родителям по выходным, моя мама всегда расспрашивала все до мельчайших подробностей: что мы ели, какими были скатерть и салфетки, какие цветы стояли в центре стола.

— Уверяю тебя, мы так ужинали не каждый вечер, — сказала я, вытаскивая из сумочки ключ.— Маме нравилось подсуетиться, если к ужину она ждала вас с Маком.

— Мак любил показывать друзьям свой дом, — сказал Ник, — Но я тоже не оставался в долгу, тебе это известно? Я водил его в наш ресторан, где подавали лучшую пиццу и пасту во всей вселенной.

Я так и не поняла, почудилась ли мне напряженная нотка в голосе Ника Демарко, словно ему до сих пор было неприятно это сравнение. В лифте по дороге вниз он заметил на пальце у лифтера Мануэля кольцо выпускника колледжа и поинтересовался им. Мануэль с гордостью ответил, что совсем недавно закончил колледж Джона Джея и теперь намерен поступить в полицейскую академию.