Не было никаких сомнений: в этой сцене Рэйко стала святой. Она преодолела ложь и правду повседневности, мелкие неурядицы и разлад с любимым мужчиной. И в этой небесной стране, где плавают сияющие облака, она поистине слышала «музыку».

18

Троюродный брат Рэйко вскоре умер; на похоронах она была убита горем.

В безутешной своей скорби она неизбежно осознала: ни родители, ни другие родственники, естественно, понять ее горя не могут.

Формальные утешения. Неуместно сочувственные взгляды. Перед лицом всего этого Рэйко горевала еще сильнее; она не находила себе места.

– Я же говорил! – восклицал ее отец, вполне, впрочем, осознавая всю тщетность своих жалоб. – Девушки очень упрямы, но с такими необдуманными решениями никогда не знаешь, как все обернется. Сейчас в нашем демократичном обществе принято давать детям все, чего их душе угодно, но даже после вечеринки на совершеннолетие они в свои двадцать лет ничего не знают о жизни и мужчинах. Поэтому для их же блага лучше, чтобы решения принимали взрослые, руководствуясь здравым смыслом. В прошлом многие девушки выходили замуж, даже не зная жениха в лицо, но супруги прекрасно уживались и были счастливы. А теперь девушки ищут недостатки в каждом встречном, родители им потакают, а в результате счастье уходит из-под носа их детей… Если я не позволил Рэйко разорвать помолвку, то лишь потому, что ждал, когда же она одумается. Я не хотел, чтобы это произошло при таких печальных обстоятельствах. Я очень жалею, что не поехал в Токио, не вернул Рэйко силой и не выдал замуж. Ну, что сейчас ни говори, прошлого не вернешь. Но Рэйко самоотверженно заботилась о женихе до самого конца – я уверен, он ушел в иной мир счастливым. Этим она частично искупила свою вину.

Некоторые родственники утешали ее иначе, например, так:

– Рэй-тян, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но Сюн-тян тоже виноват. Если бы он по-настоящему любил тебя, он должен был доказать свою страсть – поехать за тобой в Токио и привезти обратно, чего бы ему это ни стоило. Но он был слишком слабым, нерешительным, ничего не понимал в женском сердце, а значит, ты не просто так уехала, хотя и любила его. Подумать только, ему пришлось неизлечимо заболеть, чтобы тебя вернуть. Как это печально. Но хотя бы перед самой его смертью, забыв о своем тщеславии и упрямстве, ваши любящие сердца воссоединились. А это такое счастье!

Отец хотел оставить Рэйко в родном доме, но при виде ее отчаянного горя отцовская любовь и слабость взяли верх, и он снова позволил ей делать все, что она хочет.

Сама Рэйко сначала подумывала год оплакивать Сюн-тяна, носить траур и уединиться где-нибудь в горах. Но окружающие не хотели оставить ее в покое, а неуместные утешения лишь растравляли рану, и вскоре Рэйко овладело закономерное желание как можно скорее уехать из родного города.

И когда она, вопреки всеобщим возражениям, практически сбежала из Кофу в Токио, первым делом она пришла не к своему любимому Эгами, а в мою клинику.



Несмотря на весеннее тепло, центральное отопление в здании не выключали. В кабинетах, где было слишком жарко, пациенты сильнее нервничали, поэтому я регулярно открывал окна, но с улицы доносился шум машин, порывы ветра приносили с собой белую пыль, оседавшую на полированной столешнице… короче говоря, в то время все раздражало безо всякой причины.

В перерыве между сеансами я вышел в приемную, открыл окно, подставил лицо ветру, доказывая себе, что меня не волнуют шум и пыль, и посмотрел на толпу внизу. Внезапно я заметил женщину – она разглядывала афишу кинотеатра напротив. В руках она держала женскую дорожную сумку небесно-голубого цвета, в тон пальто, но под пальто одежда ее была темной. Сначала я подумал, что она кого-то ждет, но нет. Время от времени она бросала быстрый взгляд на наше здание, затем снова переводила глаза на киноафишу и без интереса смотрела, как на фоне разгорающегося сражения рвутся вперед танки, солдаты беспорядочно бегут из окопов – такие жестокие рекламные картинки девушкам обычно не нравятся.

Вскоре стало понятно, что она борется с желанием войти в наше здание, – тогда-то, глядя из окна четвертого этажа, я и узнал Рэйко. В ее сомнениях естественно было бы обращать особое внимание на окна моей клиники. Вывески у меня не было, но Рэйко не могла не знать, что из приемной открывается вид на фасад кинотеатра. Я помахал, но она не поднимала глаз на наши окна, так что привлечь ее внимание мне не удалось.

Если подумать, именно страх мешал Рэйко взглянуть на окно моей приемной. Ведь во всем огромном Токио именно за этим окном хранилась ее тайна. Вероятно, Рэйко в страхе воображала, как даже в ее отсутствие эта тайна за оконным стеклом распускается в лучах весеннего солнца, точно исполинский цветок в оранжерее.

В конце концов, решившись, она пересекла дорогу и вошла. Мне показалось, что с этого момента и до стука в дверь прошло несколько бесконечных часов.

По счастью, мне удалось встретить Рэйко невозмутимо, но меня поразило ее бледное, осунувшееся лицо без намека на пудру и губную помаду. Несмотря на причудливое украшение из циркона, ее черное платье с воротником под горло и длинными рукавами выглядело траурным нарядом. На белом лице жили только устремленные на меня большие, печальные, влажные глаза. Рэйко была идеальным воплощением «женщины в трауре», «скорбящей женщины». Именно ради того, чтобы сохранить себя в чистоте для «музыки», которую она услышала, поклясться в верности пережитому незабываемому сладострастию, она влезла в шкуру «святой».

Выбор одежды – тоже в некотором роде проявление симптомов болезни. Одежда скрывает и одновременно выражает подавленные желания. На этом лице без макияжа, под этим траурным платьем я разглядел одно – радость.

– Сегодня сеанс проводить не будем, – сказал я. – Я прекрасно понимаю, в каком вы сейчас состоянии. Давайте вы расскажете мне обо всем, как другу. Но нам все равно придется пройти в кабинет, там нам будет спокойно.

– Да, пойдемте, – отозвалась Рэйко. – Я так хотела попасть в кабинет. Приехала в Токио и сразу направилась к вам.

Я не понял, из смущения или из вредности она не сказала: «Я хотела вновь увидеть вас». Но едва я упомянул кабинет, в ее глазах вспыхнула радость, как у ребенка, которому дали конфету, и это придало мне сил.

Тут появилась Акэми в белом медицинском халате и неприветливо произнесла:

– Вот и вы. Давно не виделись. Заплатите, пожалуйста, за пропущенные сеансы.

– Нельзя ли потом?

– Нет, вносить плату – это часть лечения, – твердо ответила она и взяла деньги.

Я не стал ей мешать. Отдав деньги, Рэйко, похоже, немного успокоилась.

В кабинете она села, оглядела строгую безликую обстановку и сказала с глубоким вздохом:

– Здесь всегда так тихо. Нигде больше я не чувствовала себя как дома.

– Вам не жарко? Может, открыть окно?

– Нет, так даже лучше.

Она устроилась поудобнее. Как ни странно, телесный образ Рэйко, который я хранил в памяти в ее отсутствие, пропал, и передо мной снова был лишь комок расшатанных нервов, их запутанный клубок.

– Что с вами происходило, я понял из письма. Есть ли что-то, о чем вы не смогли упомянуть?

– Думаю, пиши не пиши, вы и так все поймете. Я снова целыми днями в странном состоянии и боюсь, что моя болезнь вернется.

– Вы заметили какие-нибудь симптомы?

– Нет, никаких, – уверенно ответила она. – Мне кажется, с тех пор, как я начала ухаживать за Сюн-тяном, я никогда не чувствовала себя настолько здоровой.

– Это хорошо, – неопределенно поддакнул я.

– И все-таки, доктор, в дни траура у меня было очень странное настроение. Думаю, вы сможете меня понять. Я так старательно ухаживала за Сюн-тяном, всем сердцем желала, чтобы он выздоровел, а когда он умер, погрузилась в ужасную скорбь, но не понимаю, почему день за днем какая-то часть души полнится счастьем. Я знаю, дело не в Сюн-тяне, но мое состояние, безусловно, исходит оттуда. Получается, я преданно ухаживала за ним, молилась, скорбела ради этого чувства покоя… Если его смерть и опустошила меня, то лишь потому, что мне пришлось распрощаться и с этим коротким счастьем, которым я наслаждалась вместе с ним. Я уже не могу отделить свои эгоистичные чувства от горя, которое испытываешь, когда смерть разлучает тебя с любимым человеком. Потому что Сюн-тян, которого я так ненавидела, и это необъяснимое счастье слились воедино, стали одним целым… Сейчас я скажу о самом неприличном. Когда после его смерти родственники собрались в больничной палате и я рыдала, прижавшись лицом к его руке, мне было так хорошо, что я почти теряла сознание, хотя мысль о разлуке с ним была для меня невыносима. Его лицо не было красивым, оно напоминало череп, но я была счастлива и хотела, чтобы меня положили в гроб вместе с ним. Я повсюду слышала музыку. Она омывала небо и землю, мягкими волнами плыла внутри и вокруг меня. Столь желанная для меня музыка была, похоже, похоронным маршем. Думаю, я очень грешная, ужасная женщина.

– Это нездорово – так издеваться над своей совестью, пятнать даже самые благородные чувства, – произнес я. – Подумайте вот о чем. Прежде вы ставили на первое место свои ощущения, а теперь полностью забыли о себе, посвятили себя умирающему человеку. Это освободило ваше тело и разум, дало возможность вашей женственности раскрыться во всей полноте. Психоанализ не ставит целью специально усложнять то, что можно истолковать просто. Оплакивать смерть жениха естественно, вам незачем чувствовать себя виноватой и грешной.

– Вы так хорошо все объяснили, – смиренно отозвалась Рэйко. – Слушая вас, я склоняюсь к мысли, что вы правы.

– Вам нужно просто принимать это ощущение, не мучая себя. Тогда все будет хорошо.

– Доктор, это невозможно! – внезапно с горячностью возразила она. – А вдруг ради того, чтобы я могла сохранить ощущение счастья, кому-то близкому придется умереть? Опять неизлечимая болезнь, страдания, муки? Я чувствую себя ужасной, грешной женщиной, готовой приносить в жертву одного человека за другим ради собственного удовольствия.

– Вы говорите, что готовы приносить людей в жертву ради себя, но на самом деле все не так. Ваш жених смертельно заболел по воле случая, а вы поехали ухаживать за ним по собственной воле.

– В том-то и дело… Я как стервятник. Ворон, который стремительно летит на запах смерти.

Затянутая в черное платье, без помады на губах, Рэйко действительно чем-то напоминала ворона.

– Мне кажется, все не настолько драматично.

– Нет, я сейчас поняла. Если я не стану драматизировать события, доходить до предела, «музыка» во мне не зазвучит. Вот какая я женщина.

– Ну, думайте что хотите. По правде говоря, я тоже считаю, что за радостью, которую вам доставлял уход за умирающим женихом, наверняка скрывалось желание отомстить. Но каким бы ни было побуждение, важно, что оно проявилось в благом деянии. Множество трогательных историй из жизни и самоотверженных поступков можно объяснить сексуальными мотивами, но нельзя сказать, что это их обесценивает.

– Да вы иронизируете. – Рэйко устало улыбнулась. – Но сейчас мне почему-то страшно. Очень страшно. Почему так?

– Чего вы боитесь? – мягко спросил я, глядя на нее.

И тут по ее щеке пробежал тик.

Эта короткая, точно молния, судорога была как диковинная птичка. Эта птичка, что постоянно следовала за Рэйко, на время улетела, но теперь вернулась в прежнее гнездо – трепеща крыльями, проскользнула в ее измученное сердце, в свое теплое, темное логово.

Для врача такая ситуация крайне неприятна, но не могу отрицать, что этот симптом, означавший провал терапии, не только не огорчил меня, но вызвал ликование сродни радости победы. Рэйко, которая, казалось мне, отдалилась навечно, вернулась под мое крыло.

– Боюсь… Доктор, я боюсь, что превращаюсь в женщину, которая способна услышать «музыку» только в ужасной ситуации, ухаживая за умирающим. Ведь чтобы удовлетворить это желание, я стану уничтожать людей. Если бы я сделала нечто подобное с Рюити, я возненавидела бы себя. Я стала бы себе так отвратительна, что покончила бы с собой.

– Вы, наверное, шутите! Неужели вы думаете, что молодые люди только и делают, что вот так за здорово живешь заболевают раком? Рюити здоровый, сильный мужчина, его так просто не убить.

– Откуда мне знать? Я не видела его с тех пор. Наверное, он очень зол на меня, но я ничего не могу поделать. И если я увижу его снова… Если увижу его снова, то… Боюсь, я пожелаю ему смерти, и это меня пугает.

– Не говорите ерунды.

– Доктор, в этом кабинете не бывает «глупостей». Все может случиться! Я очень люблю Рюити и поэтому решила сейчас не встречаться с ним, у меня нехорошее предчувствие. Наверное, есть женщины, которые идут на встречу с любимым, желая, чтобы тот смертельно заболел. Но я так не могу. Ни за что. Не могу. Ради него.

Рэйко говорила страстно, по ее бледным щекам катились слезы, и она быстро вытирала их носовым платком.

– То есть вы не можете с ним встретиться, потому что слишком его любите?

Она молча кивнула.

– Тогда что вы будете делать? Вернетесь домой?

Она по-детски помотала головой на изящной нежной шее.

– Будете одна жить в Токио?

– Нет.

– Что же тогда?

– Доктор, я думаю, пока воспоминания о смерти Сюн-тяна не померкнут, мне лучше всего тихо пожить где-нибудь одной, хотя это меня тоже пугает. Ночами, в темноте, мне является его мертвое лицо, будто он зовет меня, и я боюсь, что он заберет меня с собой. Я не хочу оставаться в Токио, это грязный город; мне нужно уехать подальше от семьи и родственников.

– Хорошая мысль. Но если учесть обстоятельства, лучше бы вам поехать с другом, которому можно доверять.

– У меня такого нет.

Потупившись, Рэйко задумалась. Затем вскинула на меня прояснившийся взгляд и вдруг предложила:

– Доктор, не хотите отправиться со мной в путешествие?

19

Я оторопел. Почему она меня позвала? В тот миг я этого не постигал, но сердце дрогнуло от радости.

Однако я не мог стать мужчиной, с которым она услышит «музыку», поэтому быстро вернул себе профессиональное спокойствие. Однако этот краткий миг походил на радугу после дождя, ненадолго возникшую в серой пустыне моих трудовых будней. Может, Рэйко и лгала, но человек во мне должен был оценить хотя бы эту радость.

– В вашем нынешнем состоянии, – шутливо сказал я, – было бы идеально поехать под присмотром врача.

– Я не это имела в виду.

– Значит ли это, что вы считаете меня другом, которому можно доверять?

Едва эти слова слетели с губ, я сообразил, что, хотя у нас и не психотерапевтический сеанс, я веду себя неловко и непрофессионально.

– Вы вольны думать что угодно. Это было простое предложение, не более того. Но если вы не хотите, то не надо.

Она произнесла это спокойно и сухо, и мне ничего не оставалось, как тоже перейти на деловой тон:

– Я бы очень хотел поехать с вами, но у меня слишком много дел. Стоит мне хоть на день оставить клинику, все пойдет кувырком.

– Очень жаль, доктор.

– Да, но пока что вы моя пациентка, поэтому прошу сообщить мне, когда и куда едете, название гостиницы и предполагаемую дату возвращения в Токио. Я буду очень беспокоиться, если вы опять внезапно исчезнете.

– Не волнуйтесь. Раз вы не едете со мной, я могу с вещами сразу вернуться на вокзал Токёэки, чтобы успеть на поезд. Я уже решила, куда поеду.

Из кармана небесно-голубого пальто Рэйко достала небольшую сумочку, а из нее – маленький кошелек. Я с интересом наблюдал за этим сложным маневром, представляя, как из этого кошелька появится второй, крошечный, из которого возникнет еще один, совсем микроскопический. В общем, я как бы случайно погрузился во фрейдистский символизм.

В конце концов Рэйко вытащила две бумажки – посадочный талон и билет с местом на скорый поезд. Он отправлялся в двенадцать пятьдесят две – оставалось около часа.

– Купила в Кофу, – пояснила она.

Меня захлестнула злость – в глубине души вспыхнула ярость обманутого мужчины. Но я понимал, что единственный способ выкрутиться из этого жалкого положения – спрятаться за профессиональной маской врача.

Прямой поезд до города S на южной оконечности острова Идзу ходил всего раз или два в день, и купить билеты было не так-то просто. Значит, Рэйко еще в Кофу спланировала поехать отдохнуть в S и приобрела билеты в туристическом агентстве, а сегодня утром, прибыв в Синдзюку, решила посетить меня, чтобы убить время. Даже если предположить, что визит ко мне был для нее важен, что побудило ее спросить, глядя мне прямо в лицо, как будто мысль только что пришла ей в голову, не хочу ли я поехать с ней? Это не могло быть сиюминутной прихотью – лишь намерением подшутить надо мной, чтобы посмотреть, как я себя поведу. Прими я ее приглашение, я не смог бы купить билет на тот же поезд, а предложи я поехать в другой город, она объявила бы, что пункт назначения уже определен. Наверняка и гостиница уже забронирована, подумал я, и Рэйко спокойно это подтвердила:

– Я остановлюсь в туристической гостинице в S на четыре-пять дней. Пожалуй, этого мне будет довольно.

Я попросил ее сообщить мне время отправления, пункт назначения, название гостиницы, и на все вопросы Рэйко прилежно ответила. Короче говоря, мне как врачу не в чем было ее упрекнуть.

Но этот маленький, ловко спланированный обман в который раз оставил у меня крайне двойственное впечатление о моей проблемной пациентке.

– Очень хорошо. Счастливого пути, берегите себя. Надеюсь, ничего такого не случится, но, если почувствуете беспокойство, не стесняйтесь, звоните в любое время. В вашем состоянии лучше всего отдохнуть душой и телом на свежем воздухе, среди прекрасных пейзажей, – непринужденно сказал я на прощание.

– Благодарю вас, – так же непринужденно ответила она, покорно кивнув.

20

Едва Рэйко вышла из кабинета, меня охватило нестерпимое желание броситься за ней, но, подумав об Акэми, я сдержался. И тут на меня снизошло почти болезненное осознание: я пленник Акэми! Я всегда считал, что использую ее как удобную женщину, которую можно держать рядом, но, вопреки своей иллюзии свободы, был целиком в ее власти.

Как и следовало ожидать, недовольная Акэми тотчас явилась и принялась язвить:

– Что она от вас хотела? Явилась с дорожной сумкой, изображает из себя шикарную даму!

– Она едет в одиночестве отдохнуть и пришла попрощаться.

– В одиночестве? Не смешите меня! Наверняка ее на вокзале ждет мужчина. Какой-нибудь огромный американский негр, например, которого она не хотела показывать своему дорогому доктору!

И тут меня осенило: именно это подозрение и подталкивало меня последовать за Рэйко. В подобные минуты мне казалось, что Акэми – голос моего подсознания: тайны моего сердца она раскрывала гораздо быстрее меня.

В этот миг за окном прозвучала полуденная сирена.

– Пора пообедать. Пойдем куда-нибудь поедим?

Несколько раз в неделю мы с Акэми перекусывали в одном из заведений на подземном этаже нашего здания: в китайском ресторанчике, в кафе «одного блюда», в ресторанчике суси. Но когда я хотел поработать с документами в своем кабинете, то заказывал себе легкие закуски прямо в клинику. Иногда Акэми отправлялась на обед с моим ассистентом Кодамой или я шел в кафе без нее. Все зависело от настроения и обстоятельств. Сейчас я не упустил своего шанса и брюзгливо сказал:

– Не стоит, сегодня я пообедаю один.

После того как Акэми наговорила гадостей, желание побыть одному было вполне естественно.



Я вышел на улицу и, опасаясь слежки из окна четвертого этажа, обогнул здание, чтобы поймать такси с другой стороны. Я запутался и уже не различал, где стыд за собственное поведение, а где жажда научного поиска. Так или иначе, я больше не мог лицемерно оправдывать свои поступки изучением пациента.

Упростив, можно было бы сказать, что меня обуяли ревность и злость, но я был честен с собой: преобладали во мне чувство поражения и мазохистский порыв человека, решившего удостовериться, насколько он жалок.

Когда я выскочил из такси у выхода Яэсу на Токийском вокзале, на часах было половина первого. Если Рэйко действительно едет одна, небольшой подарок, чтобы пожелать ей доброго пути, станет отличным предлогом; среди привокзальных магазинчиков я нашел книжный и купил карманное издание «Женщина и психоанализ», популярную монографию, недавно опубликованную одним из моих друзей. Среди последних публикаций в области психоанализа эта книга заслуживала всяческих похвал (если не считать комиксовых иллюстраций весьма сомнительного вкуса), поскольку доступным и понятным языком знакомила читателя с новым научным направлением.

У меня в памяти отпечатались номер вагона – четвертый и номер места – А9. Но кто же мужчина, с которым Рэйко встречается на станции, чтобы вместе поехать в S? Если Рюити, ей не нужно было бы скрывать это от меня. Значит, другой человек. Но как он выглядит? Прошло всего ничего со дня смерти ее троюродного брата – и уже новый любовник, которого она, видимо, нашла в провинциальном городишке, где все всё друг о друге знают. Сколько ему лет? Чем он занимается? Впрочем, это вполне могла быть мистификация: Рэйко скрыла от меня поездку с Рюити, чтобы еще больше все усложнить, и сейчас в вагоне я увижу его.

Размышляя об этом, я купил перронный билет и начал протискиваться через толпу к выходу на платформу. Что мне сказать, если рядом с Рэйко сидит незнакомый мужчина? И что мне сделать? Я был уверен, что держу себя в руках, но при мысли о том, что мне останется только проводить их ироничной улыбкой, я почувствовал отвращение к себе.

Я прошел через контроль, поднялся на платформу, откуда отправлялся скорый поезд в S. Состав уже подали, до отправления оставалось минут десять, и большинство мест было занято. Я вошел в четвертый вагон, принялся искать место А9.

– А, доктор! – раздался звонкий голос.

Рэйко уже устроилась в кресле, а рядом с безразличным видом сидела средних лет женщина в очках. Рэйко едет одна, никаких сомнений! Когда я обернулся на ее оклик, мое лицо озарила радостная улыбка, и она наверняка это заметила.

– Я тут хотел пообедать поблизости и подумал, что стоит прийти и проводить вас. Вот, это вам. – Протягивая ей книгу, я со стыдом заметил, что моя рука дрожит. – Прочтите в дороге.

– Неужели домашнее задание? – Рэйко очаровательно пожала плечами, и в этом движении было столько простодушия, что я спросил себя, не была ли сложная, загадочная женщина лишь плодом моего воображения.

Несколько минут до отправления поезда я говорил без умолку и, все еще терзаясь сомнениями, тайком оглядывал пассажиров в поисках мужчины, который мог ехать вместе с ней и просто сидел на другом месте. Здравый смысл подсказывал, что эти подозрения беспочвенны: если Рэйко не предполагала, что я приду ее провожать, то в таком огромном городе, как Токио, ей незачем было прятать спутника. Все места в вагоне занимали пары или семьи, и я не заметил мужчины, который мог бы быть ее любовником.

– Поезд отправляется, провожающих просят выйти из вагона, – объявили по внутренней связи, а затем прозвучал сигнал.

– Большое спасибо, вы так добры, – очень вежливо поблагодарила Рэйко.

– Берегите себя. Если будет о чем сообщить, пришлите мне письмо, – ответил я.

Дама в очках подняла глаза и внимательно посмотрела на меня – возможно, сочла мои слова достойными простака из другого века.

Я вышел на платформу. Поезд тронулся. Бледное, без макияжа лицо улыбающейся Рэйко за окном было размытым, словно тень кружевного платка на стекле, и вскоре исчезло из поля зрения.

21

Убедившись, что Рэйко отправилась в путешествие одна, я вернул себе обычное самообладание, хотя прекрасно понимал, что могу сомневаться бесконечно. В клинику я вбежал чуть позже часа дня, извинился перед пациентом, который ждал меня к этому времени, и без помех приступил к сеансу.

У этого пациента был распространенный «синдром покраснения»[8], по многим признакам дело шло к выздоровлению, и с ним все было просто. Несколько дней я провел в мыслях о Рэйко, но работы было много, так что мне не пришлось оказаться в нелепом положении доктора, донимающего звонками пациента на отдыхе. Через неделю, когда я мало-помалу успокоился, экспресс-почтой прибыл толстый конверт от Рэйко. В письме она рассказывала о неожиданном новом повороте в ее жизни.

Уважаемый доктор Сиоми!
Сколько еще Вы будете прощать мне мои выходки? Иногда я спрашиваю себя об этом, и меня охватывает ужасный страх – вдруг Вы от меня откажетесь? Я надеюсь, что Вы будете настолько добры, что сочтете подробный рассказ о произошедших со мною переменах и событиях, за которые я не несу ответственности, знаком моей преданности Вам.
В первый день в гостинице города S я впервые за долгое время наслаждалась ничем не нарушаемым одиночеством, читала подаренную Вами книгу и даже думала, не написать ли Вам письмо, в котором изложу результаты самоанализа гораздо лучше, чем в предыдущих письмах.
Гостиница находится в южной оконечности полуострова Идзу, на обращенной к морю скале, отсюда открывается на редкость красивый вид. Единственный недостаток – сильный западный ветер весной. Но залив с его глубокими бухтами, пенные волны, разбивающиеся о скалы, которыми усеян берег, лодки в открытом море – словом, прекрасный вид из моего номера, – зрелище, от которого я не устаю. Как ни странно, едва я приехала сюда, ко мне вернулся аппетит, я даже смогла спокойно зайти в шумный игровой зал, где гости целыми семьями развлекались, бросая монетки в американские игровые и музыкальные автоматы. Похоже, я здесь единственная женщина, путешествующая в одиночестве; признаться, это меня немного беспокоило. В первый же вечер я заметила в вестибюле мрачного молодого человека в черном свитере (ему около двадцати, так что молодой – подходящее слово). По-видимому, он тоже путешествовал один, но потом я его больше не видела.
На следующий день после завтрака я вышла погулять в гостиничный сад. Сад тянется на юго-запад, и, если идти на юг по длинной каменной лестнице, на полпути вверх по склону можно увидеть клубничные поля – под виниловой пленкой там и сям краснеют спелые ягоды. При одном взгляде на них рот мой, казалось, заполняет кисловатая свежесть.
Доктор, я чувствовала себя одной из тех образцовых вдов, которые считают непростительным наслаждаться прекрасным здоровьем, ведь это неуважение к покойному мужу. Но кто может меня винить? Я настолько одержима смертью жениха, что даже блистающее синее небо виделось мне траурным покрывалом. Может, это странное просветленное состояние и есть счастье? Но если бы можно было достичь этого чистого счастья, свободного от всех желаний, испытав плотское наслаждение, из-за которого так беспокоился и к которому стремился Рюити, через услышанную мной «музыку», это означало бы, что само удовольствие – пустая, бессмысленная вещь. Сейчас я благодарна троюродному брату, которого прежде так ненавидела. Раньше я не чувствовала ничего подобного ни к одному мужчине. О, простите! Ни к кому, кроме вас, разумеется!
У подножия каменной лестницы есть бассейн, уже до краев наполненный чистой водой, несмотря на пронизывающий западный ветер. Поскольку сейчас не сезон, я думала, что смогу побыть здесь в уединении, но ошиблась – около бассейна царило оживление. Молодожены фотографировали друг друга. Родители фотографировали детей. Дети не сидели на месте, а бегали вокруг бассейна. Тут были две молодые пары с детьми, и мне показалось, что мужья ведут серьезный разговор, но на самом деле они играли в кости на бетонной площадке. Один с криком «Черт! Я проиграл!» скинул одежду, под которой оказались плавки, и, к моему изумлению, решительно бросился в холодную воду бассейна. Все разбежались, спасаясь от брызг, а я вдруг позавидовала этим простым людям, которым, возможно, никогда не понадобится прибегать к психоанализу. В то же время у меня возникло необъяснимое презрение к двум парам, которые пришли с детьми и радостно резвились.
Спасаясь от толпы, я прошла через плетеную калитку неподалеку от бассейна и вышла на дорогу, ведущую к морю. Дорога – одно название: это крутая, извилистая тропинка, опасно скользкая в сезон дождей, которая то терялась, то вновь появлялась между зарослями на склоне. К счастью, за мной никто не последовал, и я решила дойти до берега, чтобы в полной мере насладиться одиночеством, но на полпути остановилась полюбоваться морем.
Бухта глубоко врезалась в берег на западе, и сильный ветер теснил волны, пытаясь помешать их упорным попыткам прорваться глубоко в залив. Поверхность воды ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца.
На вершине большой скалы над морем я увидела черную птицу, похожую на баклана. Эта крупная, совершенно черная птица не улетала, и в ней было что-то зловещее. Вскоре я поняла, что в ослепительном блеске воды глаза меня обманули и это сидящий на корточках человек. Да, теперь я была уверена, что это человек. Он был в черных брюках и черном свитере, шею окаймляла белая линия воротничка рубашки. Я вспомнила юношу, которого вчера видела в вестибюле, и поняла, что это он. Не знаю, почему так, но мне показалось, что в его застывшей позе я увидела отражение собственных чувств, спускаться к воде расхотелось: я поспешила назад, пробралась сквозь шумную толпу у бассейна и вернулась к себе в номер.
Тот, кто сидит в одиночестве в таком месте и тоскливо смотрит на море, не может быть счастливым человеком. И потом, даже издалека я видела, что вершина скалы скользкая, что это опасное место: значит, есть какая-то скрытая причина, по которой юноша отважился на риск.
Но какова эта причина? Вопрос захватил мой разум, разрушил вчерашнюю безмятежность. Как могла душа незнакомого человека бросить такую мрачную тень на мое сердце? Я старалась прогнать это чувство, но темный силуэт не исчезал и сидел на вершине скалы, как птица, предвещающая беду.
По непонятной причине в тот день я больше не видела этого юношу, хотя мы жили в одной гостинице. Растущее беспокойство почти толкнуло меня пойти и справиться о нем у портье, но я постеснялась интересоваться другим постояльцем. К тому же вдруг он, к примеру, телевизионный сценарист, который приехал сюда в поисках вдохновения. Конечно, он слишком молод, однако при наличии у него таланта в этом не было бы ничего странного. Я успокаивала себя такими мыслями, но когда легла в постель, не смогла заснуть. В конце концов я приняла снотворное. Я радовалась, что оно у меня с собой, но проклинала обстоятельства, из-за которых мне потребовалось лекарство.
Подозреваю, что после смерти Сюн-тяна мое чутье на чужие несчастья многократно обострилось. Как только во мне зарождалось ощущение счастья, я тут же хотела его разрушить. Я выискивала любой способ все испортить. Той ночью во сне мне вновь явились эти отвратительные ножницы. Они со скрежетом кромсали мою радость, резали мое платье святой девы, тщились обнажить мое тело. Я отчаянно защищалась от них и с криком проснулась.


22

Письмо Рэйко было очень длинным, с большим количеством подробностей, поэтому, думаю, лучше всего представить вам лишь сжатую версию второй части.

На следующий день Рэйко опять захотела спуститься к морю, и опять ей помешала фигура черного баклана на вершине скалы – того юноши в черном свитере. Но теперь она набралась смелости и подошла к нему.

Этот поступок открывает новые особенности ее поведения. Это инстинкт медсестры, который дает ей прекрасный предлог действовать из этических соображений и тем самым позволяет продвигаться к цели. По ее словам, она теперь необычайно остро чувствует смерть и болезни.

Оказалось, что молодой человек думает о самоубийстве. На вершине скалы у них с Рэйко состоялся такой разговор:

– Сюда так страшно подниматься. А вы часто любуетесь отсюда морем?

– Оставьте меня в покое.

– Вчера я вас тоже здесь видела.

– Лучше оставьте меня.

– Но я не могу не волноваться!

Молчание.

– Вы ведь живете в гостинице?

– Да.

– И сколько еще здесь пробудете?

– Я… представления не имею.

– Я тоже.

Молчание.

– Простите за бестактность, но вы, случайно, не собираетесь покончить с собой?

Задать прямо столь деликатный вопрос было вполне в духе Рэйко, но молодой человек не удивился и ответил с усталой улыбкой:

– Так и есть. И что?

– Я этого не понимаю. Но я здесь не для того, чтобы останавливать вас.

– Вы мне не поможете.

После этого отрывистого разговора она в беспричинно хорошем настроении спустилась со скалы. Юноша, до этого провожавший Рэйко холодным взглядом, вдруг догнал ее со словами:

– Не вздумайте рассказать об этом в гостинице! Случится ужасный переполох. Я и про самоубийство сказал, только чтобы удовлетворить ваше любопытство, это просто ничего не значащая шутка. Ну же, пообещайте мне, что никому ничего не скажете.

Тогда Рэйко наконец разглядела его: бледное, с правильными чертами лицо, ясные, но какие-то безжизненные глаза. Жизнь в его глазах, несомненно, погасили душевные муки, достаточно сильные, чтобы склонить к мыслям о самоубийстве, но во всем его облике пробивалось нечто цветущее. Во всяком случае, Рэйко сразу интуитивно почувствовала, что он не опасен, поэтому решилась подойти.

С этой минуты она приступила к непрерывному допросу. Вернувшись в гостиницу, она весь день и вечер пыталась разными способами выяснить причину, которая заставила юношу задуматься о смерти, но он переводил разговор на другую тему и не открывался. Желание все выяснить стало для Рэйко самой важной задачей на свете, а их бесконечный обмен вопросами и уклончивыми ответами превратился в игру, в которую молодой человек, судя по всему, тоже начал играть с удовольствием.

Вечером третьего дня он пригласил Рэйко к себе в номер, напился до бесчувствия и заявил:

– Я понимаю, почему ты мной заинтересовалась. Ты, видимо, невротичка или истеричка. У меня тоже нервы не в порядке. Короче говоря, тебе нужен был тот, кто говорил бы с тобой на одном языке. Уверен, ты такая же, как я, и наверняка пыталась покончить собой.

– Что за ерунда! Я не только не пыталась, но никогда даже не думала о самоубийстве!

– Не хочешь говорить – не надо. Мне невыносимо стыдно перед смертью признаваться в своем позоре, но чувствую, что могу тебе довериться. Я чудовище, а не человек, как все остальные.

– Правда? А выглядишь так безобидно.

– Не перебивай меня!

И молодой человек в изысканных литературных выражениях, используя в отношении себя различные метафоры, принялся объяснять. Он называл себя «ледяным столбом», «фрагментом ископаемого мамонта», «чудовищным стеклянным механизмом, наделенным только самосознанием», «последним мужчиной в мире». Но разумеется, это ничего не прояснило.

– Если ты последний мужчина в мире, то я – последняя женщина! – расхохоталась Рэйко.

Молодой человек уже несколько дней провел в этой гостинице – значит он из богатой семьи; вдобавок он носил очень дорогие часы, и номер у него был гораздо больше, чем у Рэйко.

У Рэйко возникло искушение надавить на него посильнее, задав последний бесцеремонный вопрос, но она сдержалась и терпеливо ждала, пока он сам ей доверится. Поздно вечером, после множества бредовых излияний, он признался, что импотент и поэтому приехал сюда, чтобы покончить с собой, а потом разрыдался, уткнувшись лицом в подушку.



Должен признаться, что прочитанное вызвало у меня невыразимое отвращение. Я был в гневе не только из-за мастерства, с каким было составлено письмо – и в романтической его части, и в комической, – но и потому, что в истории о случайной встрече фригидной женщины и импотента прочитывался нестерпимый способ посмеяться над собеседником.

Несомненно, Рэйко выдумала эту фантазию во время своего одинокого путешествия. Но даже если предположить, что за ее желанием развлечься за мой счет, предлагая мне такую ложь, не скрывался откровенно злой умысел, это презрение к фригидности и импотенции, их беспричинно карикатурное изображение были нездоровыми и отдавали весьма дурным вкусом. Рэйко считала других людей своими игрушками. Предположим, что эта неправдоподобная история произошла на самом деле, – тогда настойчивые допросы, при помощи которых она, прикрываясь собственной фригидностью, стремилась раскрыть импотенцию молодого человека, были чудовищно бесцеремонны. Куда же делась наша святая?

Крупицей правды в рассказе Рэйко можно считать момент, когда она, спускаясь от бассейна по крутой тропинке, увидела на вершине скалы силуэт, напоминающий баклана. Возможно, сначала ей почудилось, что она видит свой собственный призрак в трауре. Но затем благодаря прекрасной, куда более развитой, чем у большинства людей, интуиции разглядела в этой черной тени импотента.

В остальном ее история выглядела довольно глупой и заурядной, а в пьяном признании молодого человека было что-то неправдоподобное. В такой ситуации чем больше юноша пьет, тем сильнее путаются его мысли, и он бесконечно далеко уходит от правды.

Но поскольку интуиция была единственным качеством Рэйко, которому я доверял, у меня возникло предположение, что одна настоящая сцена в ее длинном письме – это их встреча. Не случайная, а неизбежная встреча. Морской бриз, смех счастливых людей вдалеке, зеленый отблеск набегающих волн и посреди всего этого – истина: одно горе разглядело другое, недостаток учуял недостаток. В конце концов, люди всегда встречаются именно так.

23

Я с большой настороженностью относился к фантазиям Рэйко, поэтому не ответил на ее письмо, хотя это было моим долгом как ее лечащего врача. Кроме того, я отчасти опасался из-за нее вновь утратить душевное равновесие.

От Эгами Рюити тоже не было никаких вестей, а погожие весенние дни – самое время, чтобы прогнать из головы мысли о Рэйко. Я даже подумывал отправиться с Акэми на горячие источники, чтобы отдохнуть телом и душой.

И тут на мой стол легло загадочное анонимное письмо.

Психоанализ разрушает традиционную японскую культуру. Фрустрация[9] и другие столь же отвратительные гипотезы оскверняют добрый, прекрасный душевный мир японца. Низкое, грязное учение, которое без малейшего почтения к японской культуре ищет сексуальный подтекст во всем, что возникает в мыслях, во всяком поступке человека, и тем самым якобы освобождает его от душевных страданий, – идеи, родившиеся в самых развращенных и гнусных европейских умах. А ты, легкомысленный врач, порабощенный европейской идеологией, подобен навозной мухе, что откладывает свои грязные яйца в благородную и чистейшую человеческую натуру. Чтоб ты сдох!


Акэми, прочитав письмо, испугалась, решила, что это угрозы ультраправых, и хотела немедленно позвонить в полицию, но я ее остановил:

– Успокойся. Ты же видишь, в письме нет никаких конкретных угроз. А для шизофреника написано слишком связно и лаконично. Возможно, это прислал коллега, завидующий моему успеху. Если ты придешь с этой анонимкой в полицию и заявишь об угрозах, над тобой просто посмеются – такой вывод напрашивается сам собой.

Похоже, этот случай заставил Акэми понять, что я уверенный в себе, надежный человек, – обычно она о таком не думала; я же в глубине души был не прочь, чтобы письмо действительно оказалось угрозой от ультраправого экстремиста. Во-первых, это приятно щекотало мое тщеславие, поскольку означало бы, что мою работу впервые критикуют во имя политической идеологии; во-вторых, такой интересный материал позволял предвидеть рост в Японии фашизма американского типа.

Социолог Лёвенталь[10], который эмигрировал в Америку, спасаясь от преследований нацистов, в своей книге «Лжепророки» упоминает о нападках на психоанализ со стороны американских правых. Он пишет об этом так: «Целью его (агитатора) атаки становятся все символы либерального просвещения. Вытаскивается на свет, подвергается грубым нападкам психология, особенно психоанализ».

Почему так? Потому что эти науки поколебали уверенность «простого американца». И если я стал в Японии, как в Америке, объектом нападок реакционеров, это означало бы, что важность психоанализа в нашем обществе наконец-то признана.

Но этой мечте не суждено было сбыться. Через несколько дней я понял, что письмо – вовсе не угроза ультраправых. На самом деле это послание стало первым из многих, и в дальнейшем я ежедневно – а иной раз дважды в день – получал столь же загадочные письма или открытки, написанные тем же почерком.

В одних были оскорбления: «Ты – разрушитель личной жизни! Ты паразитируешь на самых сокровенных тайнах! Искупи свой грех смертью!» В других – увещевания: «Оставь сейчас же свою мерзкую работу! Разве ты не видишь, что своими руками наносишь рану священному человеческому достоинству?!» Третьи содержали глупые бессильные упреки: «Тебе плевать, что ты пожираешь тайны других. Но я из-за тебя вынужден выбрать смерть!»; в этих случаях на открытках были вдобавок и карикатуры. Например, на картинке в стиле «Капричос» Гойи[11] напоминавшее бульдога гротескное чудовище с надписью «Сиоми» на ошейнике обеими руками запихивало себе в рот хрупкого человечка. Все эти произведения отражали утонченное воспитание автора.

Со временем бесконечное разнообразие этих писем стало для меня прекрасным источником развлечения: я понял, что их содержание, слишком связное для шизофреника, продиктовано гневом и таит под собой некую цель. Я не был сыщиком, но все же начал догадываться, кто их пишет.

В очередном письме от меня потребовали встречи, и после этого послания изменились, стали заметно откровеннее. Я не знал, что за этим кроется, но без моего вмешательства гнев автора, казалось, мало-помалу утихал и ему становилось гораздо лучше. Более того, в его тоне появилась уверенность, даже легкое самодовольство, как бывает, когда человек обращается к другу, перед которым хочет похвастаться. Размышляя, в чем причина такой перемены, я предположил, что мой анонимный корреспондент скоро объявится.

С тех пор все его письма были посвящены самооправданию: он многословно извинялся за прежнюю грубость, объяснял, что не опасен при личной встрече; именно его давнее уважение ко мне приняло столь парадоксальную форму; он не из тех, кто доставляет людям неприятности, и я пойму это, если соглашусь встретиться с ним… Тем не менее в письмах не было ничего о сути проблемы. Затем он назначил время и место встречи, на которую я, естественно, не пришел.

После этого я получил письмо, в котором он жаловался, что напрасно прождал меня; также в конверте обнаружилась его фотография и приписка: «Вполне возможно, что вы меня не узнали». Взглянув на фотографию, я испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение – моя гипотеза попала в точку: вне всякого сомнения, то был портрет молодого человека в черном свитере, «бледного, с правильными чертами лица, ясными, но какими-то безжизненными глазами», как описала его Рэйко.

На этот раз я написал ответ, сам назначил встречу и уточнил, что, если он готов оплатить первый прием и консультацию, я с радостью приму его у себя в клинике. Молодой человек придет, даже если будет вынужден за это заплатить. Я не забыл фразу из письма Рэйко, что он носит дорогие часы.

24

Молодых людей, страдающих нервными расстройствами, с каждым днем становится все больше, и в последнее время даже те, кто на первый взгляд совершенно здоров, не стесняются запросто обращаться к врачу. Насколько я могу судить, среди бледных интеллектуалов, чей образ приходит на ум при устаревшем термине «неврастения», кандидатов в пациенты меньше, чем среди внешне здоровых, спортивного сложения людей, при взгляде на которых сложно предположить, что у них нервное расстройство. «В здоровом теле – здоровый дух» – гласит известная пословица, но на самом деле это неверный перевод, а оригинальное изречение, которое появилось благодаря стихотворению римского поэта Ювенала, звучит так: «В здоровом теле здоровый дух – редкая удача»[12], и его смысл поистине очень глубок.

Хотя оба эти заболевания относятся к невротическим расстройствам, истерия, от которой в основном страдают женщины, проявляется в физической боли, в то время как основной симптом обсессивно-компульсивного расстройства, или невроза навязчивых состояний, у мужчин – душевные страдания. Поистине ирония судьбы, что именно благодаря неврозу современные молодые люди в обществе, где почти никто больше не читает (а они меньше всех), подвержены этим мучительным страданиям. Нет нужды обращаться к фрейдизму, чтобы подтвердить: неврозы этих юношей имеют под собой сексуальные причины. У мужчин сексуальное влечение связано с сознанием, и когда они не могут подавить желание, все выливается в показную детскую склонность абстрагироваться от своих чувств – что и приводит к душевным страданиям.

Я сделал интересное открытие: среднестатистические молодые японцы, живущие в период, который должен был стать эпохой полной сексуальной свободы, в стране, где, в отличие от других стран, нет религиозных запретов на сексуальные удовольствия, тем не менее все еще подсознательно подавляют сексуальные желания.

Но вернемся к молодому человеку в черном свитере, который в назначенный день и час появился в моем кабинете: в свете тенденций, о которых я только что говорил, он относился, скорее, к типу классических неврастеников. Глаза у него действительно оказались ясными, красивое бледное лицо с тонкими чертами, словно вырезанное из слоновой кости, вызывало ощущение, будто перед вами «молодой аристократ из Чанъаня»[13], но, к сожалению, было каким-то безжизненным. Конечно, на мое суждение могло повлиять письмо Рэйко, но сегодня юноша надел не черный свитер – символ своего одиночества, – а прекрасно сшитый светлый костюм, и непринужденность, с которой он носил такую одежду, подтверждала версию об очень богатой семье.

Он пришел точно к назначенному времени – его пунктуальность мне понравилась. Акэми потребовала плату за первичный визит, он без возражений заплатил и проследовал за мной в кабинет.

– Эта комната… – произнес он, беспокойно оглядывая голые стены. – Та самая, где вы принимали Юмикаву Рэйко?

Этот вопрос не стал для меня неожиданным.

– Нет. У нас три одинаковых кабинета. С госпожой Юмикавой мы работали в соседнем. Я подумал, что с вами нам лучше беседовать в другом кабинете.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего особенного.

– Ну вот, начинается. Эти мне психологи… – сказал он, но, видя, что эти наглые слова, сказанные явно для того, чтобы меня разозлить, не возымели никакого действия, озадаченно замолчал.

Я же поразился, насколько ему подходит имя Ханаи[14].

Думаю, Ханаи боялся, не представляя, что я буду делать с ним в этом темном замкнутом пространстве. Я сразу заметил характерные признаки мании преследования, но не стал придавать слишком большое значение тревоге, которую испытывают все пациенты во время первой беседы.

Ханаи немного подождал, затем, раздраженный моим молчанием, вдруг повернулся ко мне со словами:

– Доктор, вы читали «Арманс» Стендаля?

Стыдно признаться, но мне очень не хватает литературного образования. У Стендаля я знаю лишь «Красное и черное» и «Пармскую обитель», а вот об «Арманс» слышать не приходилось.

– Нет, не читал.

– А содержание знаете?

– Нет, не имею представления.

– Вы же не притворяетесь, что не знаете?

– Нет. Никогда не притворяться – это моя сильная сторона, я этим горжусь.

– Значит, вы правда не знаете, о чем речь?

– Не знаю.

– Какой же вы невежда! – воскликнул Ханаи, скривив в усмешке тонкие губы. – А я хотел спросить уважаемого доктора, правильно ли поступил в финале Октав, совершив самоубийство.

Вопрос Ханаи я понял уже потом, когда прочитал «Арманс», где главный герой, Октав, будучи импотентом, в конце героически покончил с собой. Если бы я знал это заранее, мне бы не составило труда, основываясь на намеках Ханаи, проникнуть в его сердце. Так я понял, насколько необходимы психоаналитику глубокие познания в литературе.

Если бы Ханаи лечился у меня, я бы причислил его к классическим пациентам, которые не желают сотрудничать и с самого начала замыкаются в себе, чтобы показать свое несогласие с врачом. В этом он напоминал Рэйко во времена ее первых сеансов, только вел себя куда агрессивнее. Я молчал, поэтому он бросил мне вызов. И, судя по язвительной силе его высказываний, физическая немощь более чем уравновешивалась высоким интеллектом.

– Скажите, доктор, что значит «излечиться»? Как психоанализ может помочь пациенту «выздороветь», не оказывая на него давления? Можно рассматривать это как способ адаптации пациента к социуму?

– Пожалуй, да.

– Я понимаю, почему психоанализ так популярен в Америке. Это модное течение, призванное ограничить человеческую природу во всем ее богатстве и разнообразии, вернуть заблудших овец в стадо одну за другой, заключить их в клетку конформизма; оно льстит желаниям мещан. Мужчина, «излеченный» психоанализом, будет каждое воскресенье посещать церковь, послушно ходить на коктейльные вечеринки к соседям, с удовольствием ездить с женой в супермаркет за покупками. А знакомые при встрече будут хлопать его по плечу и с радостной улыбкой говорить: «Как хорошо, что ты выздоровел! Теперь ты и впрямь один из нас». Иногда я думаю, что американские психоаналитики получают деньги от правительства. Даже у самого наивного человека хватит самоуважения взбунтоваться, если ему скажут: «Тебя дурачат!» Собственно, поэтому они ненавидят телевизионную рекламу. Но когда им говорят: «Мы откроем тебе глаза», они послушно соглашаются. Вот почему американцы в восторге от психоанализа.

– Как цинично, – удивился я.

– Да. Поэтому я не рассчитываю, что вы, доктор, меня вылечите. Я с удовольствием оплачу лечение, но…

– Зачем же?

– Чтобы вы слушали меня.

– А о чем вы хотите рассказать?

– Вы уже знаете от Юмикавы Рэйко.

Я изобразил непонимание:

– Но я спрашиваю, о чем вы хотите поговорить со мной? В чем заключается ваша проблема?

Сидя в кресле с поднятой спинкой, которое я не раскладывал в кушетку, Ханаи несколько мгновение смотрел в стену, затем пересохшими губами сдавленно произнес:

– Как я и думал, вы злой.

– Ничего подобного, у меня нет никакого злого умысла.

– Вы хотите, чтобы я обязательно сказал это сам. Ну хорошо. В конце концов, это уже не важно – Рэйко рассказала вам о моем позоре. Что ж… я… импотент, – с трудом, будто у него что-то застряло в горле, произнес Ханаи.

25

История, которую рассказал мне в тот день Ханаи, доказывает, что Рэйко в письме не лгала.

Как обычно, я опущу все подробности и расскажу только самое главное.

Ханаи быстро догадался, что за упорством донимавшей его Рэйко скрывалось не просто любопытство с оттенком чувственной любви, а нечто более темное. Но той ночью он напился почти до беспамятства и, когда наконец-то выплакал свое мучительное признание, был слишком поглощен душевной болью, чтобы понять, чем вызвана ее неумолимая настойчивость.

Ханаи рыдал на кровати и чувствовал, как Рэйко нежно гладит его по волосам.

Его смерть – смерть, на которую он решился, – виделась ему неминуемой. Если задуматься, здесь крылось противоречие: если раньше мысль о самоубийстве проистекала из желания навсегда похоронить постыдную тайну, теперь же он считал, что, доверив ее незнакомому человеку, сможет умереть спокойно. Произнести слово «импотенция» было для Ханаи невероятно смелым поступком, но в целом оказалось не столь позорно, чем если бы о его бессилии узнали физически, во время близости. Ведь слова ничего не доказывают. Более того, хотя бы одной женщине он успел сообщить о причине своих душевных страданий.

Чувствуя, как женская рука гладит его по волосам, он сказал себе, что должен покончить с собой до рассвета, через несколько часов. Для этого Ханаи припас таблетки, а мысль о том, что нужно улучить момент и принять их втайне от Рэйко, придавала всему предприятию некую пикантность.

Вдруг рука Рэйко замерла. И Ханаи услышал, как она прошептала нечто невероятное:

– Успокойся. Я такая же, как ты.

– Что?

Ханаи не сразу понял смысл сказанного и подумал, что Рэйко неудачно пошутила.

Она же бесстрастно рассказала, что регулярно ходит к доктору Сиоми, но знает, что никогда не излечится. Именно поэтому, увидев на скале у моря похожую на баклана фигуру, она сразу поняла, что у него такое же несчастье.

По словам Рэйко, понимающий человек явственно видит это физическое несчастье, как жемчужину на дне стеклянного стакана.

– У тебя в теле – черная жемчужина, у меня в теле – белая жемчужина, – напевно произнесла Рэйко.

Рядом с ней на Ханаи снизошло таинственное откровение: он был поражен силой характера этой женщины, которая превратила его несчастье в славу, и чем больше он слушал Рэйко, тем глупее казалась ему мысль о самоубийстве.

И тут история приняла еще один неожиданный оборот: закончив рассказ о своих переживаниях, Рэйко выпрямилась, как это сделала бы медсестра, договорилась с Ханаи о завтрашней встрече, пожелала ему спокойной ночи и вышла из номера. Оставшись в одиночестве, он понял, что желание покончить с собой полностью исчезло, и у него зародилось сомнение: вдруг Рэйко просто солгала, чтобы отговорить его от самоубийства? В голову ему пришла новая мысль: «Если так, покончу с собой специально, только чтобы досадить ей». Но теперь спешить было незачем, можно завтра еще раз встретиться с Рэйко, проверить, что у нее на душе, а уже потом…

26

На следующий день они с Рэйко встретились на обеде в ресторане гостиницы, сели за стол, и тут Ханаи услышал от нее шокирующее заявление:

– Я сегодня отправила письмо доктору Сиоми. Оно такое длинное, что я писала все утро. Почерк у меня ужасный, но ничего страшного – доктор привык читать мои каракули.

– Что за письмо?

– Письмо, в котором я рассказала ему о тебе.

– Что?

Ханаи на мгновение остолбенел, а потом разозлился. Его признание, сделанное дорогой ценой, утром отправили неизвестному врачу, его тайна перестала быть тайной; он чувствовал, что это грубое вмешательство навсегда украло у него возможность решать, когда свести счеты с жизнью, и именно это больше всего приводило его в ярость.

– Зачем ты это сделала?

– Это мой долг.

– Долг? Какой долг?

– Я должна сообщать доктору обо всем, что со мной происходит.

– И о других людях тоже?

– Конечно, если они имеют ко мне хоть какое-то отношение.

– Какие же у нас отношения?

– Черная жемчужина и белая жемчужина, – весело ответила Рэйко, с удовольствием поедая испанскую тортилью.

В накинутом на плечи белом кардигане она была так красива, что привлекала внимание всего ресторана. Ханаи подумал, что, если вчера вечером она не солгала, они подходят друг другу, как два странных искусственных цветка. Он отказался от предложения Рэйко прогуляться после обеда и написал мне то самое первое угрожающее письмо в стиле ультраправых.

Их отношения, державшиеся на грани между товарищескими и дружескими, развивались по загадочному, извилистому пути. Ханаи постепенно успокаивался, и этот покой впервые в жизни вытеснял унижение, что все еще тлело в нем, как огонь под пеплом. По ночам они запирались у нее или у него в номере. Рэйко заставила его рассказать, как он потерял уверенность в своих мужских способностях. Излагая свою историю с откровенностью человека, которому уже нечего скрывать, Ханаи видел, как взгляд Рэйко внезапно загорается, затем тускнеет, как выключенная лампа, и загорается снова…

Через два дня они вместе вернулись в Токио. До этого никакой близости, кроме шутливых поцелуев, между ними не было, и Ханаи выплескивал свои страдания в анонимных письмах ко мне. Мой адрес он узнал не от Рэйко. Еще до знакомства с ней он видел название моей клиники и адрес в газетном объявлении. В любом случае Ханаи был из тех людей, которые рано или поздно приходят на прием к психоаналитику.

В Токио Рэйко и Ханаи остановились в гостинице, где заранее забронировали номер на двоих.