– И как все прошло?
– Не так плохо, как я себе представляла, – уныло отвечает она.
– Наш разум – удивительная вещь.
Какое-то время она обдумывает сказанное мной.
– Ну, не то чтобы у меня не было веских причин для беспокойства, – наконец продолжает Беатрис. – В мире полно людей, которые возненавидели бы меня из-за того, что мне… нравятся девушки. Но мой отец не один из них. – Беатрис гордо вскидывает подбородок. – Мне даже жаль Ану Марию. Ее родители не похожи на моего отца, поэтому ей приходится все время врать. Даже самой себе.
Я не знаю, что на это ответить. Она права. В нашем мире хватает дерьма, и никогда не рано это понять.
– Я не вернусь в школу, – заявляет Беатрис. – Отец сказал, что разрешит мне посещать онлайн-курсы, но взамен взял с меня обещание поговорить с психотерапевтом. Вчера у нас была первая встреча в Zoom. – Беатрис морщится. – Опять-таки, все прошло не так плохо, как я себе представляла.
– Онлайн-школа? – повторяю я. – Через Zoom?
– Папа заплатил Елене за то, чтобы она открыла свой дурацкий отель и включила Wi-Fi для более устойчивого соединения, – объясняет Беатрис.
Я приподнимаю бровь и иронично спрашиваю:
– Интересно, чем именно он ей заплатил?
Губы Беатрис расплываются в улыбке, я тоже не могу сдержать ухмылки, и вскоре мы обе смеемся. Я обнимаю Беатрис, а она кладет голову мне на плечо. Вместе мы наблюдаем за играющим вдалеке морским львом.
– Знаешь, – говорит она, – ты могла бы остаться здесь. С нами.
Мне трудно ей перечить.
– Когда-нибудь все же придется вернуться к реальной жизни, – возражаю я.
Беатрис отстраняется от меня с задумчивым выражением лица.
– Но разве хоть иногда, – спрашивает она, – происходящее здесь не казалось тебе реальным?
Дорогой Финн!
Возможно, эту открытку я вручу тебе лично в руки по приезде домой. Но мне нужно сказать тебе кое-что, и это не может ждать.
Я много думала о том, что мы подчас совершаем непростительные поступки. Например, меня не было рядом с матерью, когда она умерла. А матери не было рядом со мной все мои детство и юность. Или то, что я оставила тебя одного во время пандемии. Или то, как ты уговорил меня отправиться в путешествие одной.
О последнем я думала чаще всего. Когда ты сказал, что пытаешься уберечь меня… Наверное, ты просто старался убедить себя в том, что подобное решение было самым разумным. Ты был так уверен, что я непременно заражусь? Неужели ты веришь, что, когда мир разваливается на куски, лучше быть порознь с любимым, а не вместе?
Конечно, я наверняка чересчур зацикливаюсь на этом, но в данный момент времени для размышлений у меня предостаточно. Я тебя не виню. Я тоже говорила и делала такое, чего говорить и делать мне не следовало.
Я знаю, все совершают ошибки. И до недавнего времени я искренне считала, что ошибки – это слабость. А потому не позволяла себе их совершать, чтобы в следующий раз превзойти саму себя. Это оказывается так утомительно – пытаться никогда не сойти с пути из опасений о том, что в противном случае я не смогу вернуться на правильный путь.
Итак, вот что я поняла: если, оглядываясь назад, ты понимаешь, что облажался – совершил какой-то непростительный поступок, – это не значит, что ему не суждено было произойти. Конечно, мы не хотели бы ошибаться, но если что-то идет не по плану, возможно, наш план изначально был неправильным. Не могу толком объяснить. Возьмем, к примеру, мой багаж. Быть может, нашедшему его человеку одежда была нужна больше, чем мне? Или Беатрис: как сложилась бы ее жизнь, если бы я не застряла на Исабеле? Или Китоми, которая получила возможность наслаждаться видом своей картины вместо того, чтобы отправить ее на склад и больше никогда не видеть. Или люди, которых ты спас, а также те, кого ты не смог спасти, но кого проводил до самого порога смерти. Теперь я понимаю: быть может, все не пошло наперекосяк. Быть может, все это время я ошибалась, и сейчас я нахожусь именно там, где и должна была оказаться.
Кому: DOToole@gmail.com
От кого: FColson@nyp.org
Я слишком устал, чтобы пересказывать все, что произошло сегодня в больнице.
Надеюсь, ты там в порядке.
У кого-то из нас должно быть все хорошо.
Через две с половиной недели после того, как мы с Габриэлем провели вместе ночь, вернувшись домой с пробежки, на пороге своей квартиры я внезапно обнаруживаю записку. Вероятно, ее подсунули мне под дверь. В ней Габриэль зовет меня в поход в место под названием Плайя-Бараона. Он будет ждать меня завтра в 9:00 утра, если я решу принять приглашение.
Я понимаю, что не смогу вечно прятаться от него, хотя мне бы этого очень хотелось. Сегодня 9 мая. Вот уже почти два месяца, как я живу на Исабеле. Однажды паром на Санта-Крус возобновит свою работу. На таком маленьком острове избежать встречи с Габриэлем мне вряд ли удастся. Я обязана с ним поговорить.
На следующее утро я выскальзываю через раздвижные стеклянные двери и вижу, что Габриэль уже ждет меня в компании двух ржавых велосипедов и термоса с кофе.
– Привет, – первой заговариваю я.
Его взгляд устремляется на меня.
– Привет, – отзывается Габриэль.
Мне странно чувствовать стеснение рядом с тем, кого я ощущала внутри себя. От этой мысли у меня краснеют щеки, и я стараюсь отогнать ее разговором.
– Велосипеды? Мы едем куда-то очень далеко?
Габриэль потирает затылок.
– Дальше, чем до Стены слез, но ближе, чем до Сьерры-Негры, – поясняет Габриэль. – Это секретное место, закрытое как для туристов, так и для местных жителей. В последний раз я бывал там в глубоком детстве.
– Нарушаем очередной закон, – легкомысленно замечаю я. – Ты плохо на меня влияешь.
Габриэль тут же поднимает глаза на меня.
Я отворачиваюсь, хватаю один из велосипедов и откашливаюсь.
– Я виделась с Беатрис. – Неуклюжая попытка сменить тему разговора. – Она заверила меня, что все… хорошо.
Габриэль долго смотрит на меня, а потом берется за руль второго велосипеда.
– Ладно, – тихо бубнит он себе под нос и кивает, как будто соглашаясь с моим решением насчет того, что подлежит обсуждению, а что – нет.
Габриэль катит велосипед к главной дороге, по пути рассказывая мне, как Беатрис поведала ему о краже 123 детенышей черепах из питомника в 2018 году, как он сам безуспешно пытается втолковать Абуэле, что ей нельзя идти в церковь поиграть в lotería, даже если она пообещает не снимать маску. Мы едем по пыльным грунтовым дорожкам, а Габриэль продолжает рассказывать, как он почти закончил строительство второй спальни в доме на ферме и как это хорошо, потому что Беатрис планирует остаться с ним даже после возобновления работы школы на острове Санта-Крус.
Потом около получаса мы едем в полной тишине.
– Моей первой любовью была Луз, – внезапно говорит Габриэль. – Она сидела передо мной в классе, потому что наши фамилии стояли рядом в школьном журнале, и я несколько месяцев изучал три родинки на ее шее, прежде чем набрался смелости заговорить с ней. – Он смотрит на меня. – А ты помнишь свою первую любовь?
– Конечно. Его звали Джаред, он был вегетарианцем. Поэтому я целый месяц отказывалась от мяса, только чтобы он обратил на меня внимание.
Габриэль смеется:
– Ты помнишь, что было до того, как ты поняла, что тебе нравятся мальчики?
Я вопросительно смотрю на него:
– Нет…
– Вот именно. – Его челюсть напрягается. – Я никому не позволю снова разбить ей сердце.
Настоящий рыцарь!
– Разве кто-то посмеет покуситься на ее сердце, когда ты так рьяно его защищаешь?
Он пристально смотрит мне в глаза. Я выдерживаю взгляд, но из-за этого чуть не врезаюсь в дерево. Габриэль вовремя успевает спрыгнуть с велосипеда и предупредить аварию.
– Нам придется спрятать велосипеды. Если смотрители парка их заметят, то поймут, что здесь кто-то есть.
Габриэль затаскивает свой велосипед в заросли кустарника и прикрывает ветками ржавый металл, затем проделывает с моим велосипедом то же самое.
– Что теперь? – спрашиваю я.
– Теперь мы пойдем пешком. Оставшийся путь займет не больше сорока пяти минут.
Габриэль избегает скользких тем и рассказывает мне о своем детстве. Отец обычно читал ему перед сном «Моби Дика», потому что Мелвилл узнал о китобойном промысле по пути на Галапагосские острова. Только он называл их «заколдованными островами». Габриэль также рассказывает, что в последний раз был на Плайя-Бараоне с Amigos de las Tortugas – с Друзьями черепах – группой детей, которые отправились туда вместе с сотрудниками Исследовательской станции Чарльза Дарвина считать гнезда морских черепах. Компанию им составляли волонтеры со всего мира, и один из них – турист из Соединенных Штатов – научил Габриэля серфингу.
Когда мы наконец преодолеваем дюну и видим расстилающийся внизу пляж, у меня перехватывает дыхание. Он прекрасен своей дикостью – ревущим морем и неухоженным песком, окаймленным кактусами и кустарником. Габриэль протягивает руку, и после секундного колебания я хватаюсь за нее. Он помогает мне перебраться через пригорок на пляж.
– Осторожно! – Он тянет меня влево, чтобы я не наступила на небольшую ямку в песке, похожую на лопнувший под землей пузырь. – Да, вот так. Это гнездо морской черепахи.
Я оглядываюсь и при внимательном рассмотрении замечаю еще двадцать таких же отверстий в песке.
– Что, правда? – удивляюсь я.
– Да. И как бы далеко в океан черепахи ни заплывали, они всегда возвращаются на этот пляж, чтобы отложить яйца.
– Как они его находят?
– По магнитному полю. По сути, у каждой части побережья есть свой отпечаток пальца, детеныши запоминают его и находят по памяти.
– Круто! – Я не в силах скрыть своего восхищения.
– Я привел тебя сюда не поэтому. – Габриэль указывает на извивающуюся линию на песке, которая теряется в прибое. – После того как самки черепах откладывают яйца, около сотни зараз, они уходят. – Он смотрит на меня. – И не возвращаются, чтобы позаботиться о своем потомстве.
Внезапно мне кажется, что самое яркое воспоминание о моей матери – то, в котором она покидает наш дом с небольшой сумкой.
– Но вот что невероятно, – продолжает Габриэль. – Два месяца спустя детеныши морских черепах вылупляются из своих яиц. Дело происходит ночью. Они должны добраться до океана прежде, чем ястребы, фрегаты или крабы доберутся до них. Единственный ориентир, который есть у малышей, – это отражение луны на воде. – Габриэль стоит позади меня, горячий, словно стена огня. – Не всем удается выжить. Но, Диана… выживают лишь сильнейшие.
Мои глаза начинает щипать от слез, я отворачиваюсь, пытаюсь сделать пару шагов, но спотыкаюсь, когда Габриэль дергает меня за руку.
– Cuidado, – предупреждает он.
Проследив за его взглядом, я вижу перед собой дерево, в которое чуть было не врезалась, – манцинелла, чьи плоды страшно ядовиты.
Я смеюсь, а может быть, всхлипываю.
Габриэль мягко накрывает своей рукой мою.
– Мы так и не обсудим то, что случилось? – спрашивает он.
– Я не могу, – отвечаю я, предоставляя ему самому решать, к чему относятся мои слова.
Он кивает, отпускает мою руку и идет по пляжу, стараясь не наступить на гнезда морских черепах.
– Тогда я начну, – тихо заявляет он. – Всего несколько раз в своей жизни я испытал ощущение того, что называется «звезды сошлись», то есть ощущение того, что я оказался именно там, где мне надлежало быть. В первый раз, когда родилась Беатрис. Во второй, когда я занимался дайвингом возле Кикер-Рок на Сан-Кристобале и увидел сразу полсотни молотоголовых акул. В третий раз, когда вулкан ожил прямо у меня под ногами. – Габриэль смотрит мне в глаза. – И в последний раз, когда был с тобой.
Если бы только не было этого карантина. Если бы только я была обычным туристом. Если бы только дома меня не ждали любимый и целая жизнь. Я делаю глубокий вдох.
– Габриэль… – начинаю я, но он качает головой.
– Не нужно ничего говорить.
Я беру его руку и смотрю на свои пальцы, переплетенные с его.
– Поплаваешь со мной? – наконец спрашиваю я.
Он кивает, и мы бредем по пляжу в обратную сторону. Я снимаю футболку, затем шорты и остаюсь в одном купальнике, затем начинаю медленно заходить в воду. Габриэль проносится мимо, нарочно брызгая водой во все стороны, и я смеюсь от души. Он погружается в воду и почти тут же выныривает, стряхивая капли с волос. Он брызгается в меня водой, чтобы я скорее намокла.
– Ты пожалеешь об этом! – С этими словами я ныряю под воду.
Мы словно бы проходим обряд крещения, и оба это понимаем: нам необходимо начать все с чистого листа и вновь стать просто друзьями, потому что другого пути для нас нет.
Вода достаточно прохладная и отлично освежает. Мои глаза горят от соли, а пряди мокрых волос струятся по спине. Время от времени Габриэль уходит глубоко под воду и выныривает с морской звездой или кусочком коралла в руке. Я любуюсь на эти сокровища буквально пару секунд, прежде чем Габриэль вновь опускает их на дно.
Я не сразу понимаю, что потеряла Габриэля из виду. В какой-то момент его голова видна над поверхностью воды, как у тюленя, но потом она тут же пропадает. Я кручусь на месте в тщетных попытках подплыть ближе к берегу. Независимо от того, как сильно я работаю руками, меня уносит в открытое море.
– Габриэль? – зову я и тут же чуть не захлебываюсь. – Габриэль!
– Диана?
Сначала я слышу его и лишь затем вижу – крошечная головка от булавки.
Он так далеко, что я не представляю, как он успел уплыть на такое расстояние за столь короткое время. Или это меня успело унести так далеко?
– У меня не получается доплыть до берега! – кричу я.
Он складывает руки рупором и кричит изо всех сил:
– Плыви по диагонали, доверься течению. Не пытайся ему противостоять.
Где-то в глубине души я понимаю, что меня уносит от берега приливом. Я вспоминаю о приятелях Габриэля, рыбаках, которые так и не вернулись домой. Я думаю о его отце, унесенном стремительным течением в глубь океана. Мое сердце начинает биться чаще.
Я делаю глубокий вдох и со всей силы размахиваю руками, делая максимально длинные гребки, но когда поднимаю голову, то понимаю, что ни на дюйм не приблизилась к пляжу. Единственное, что изменилось, – положение Габриэля, который с какой-то сверхчеловеческой скоростью мчится в мою сторону, оказавшись в самом сердце течения.
Он пытается спасти меня.
Несколько минут кажутся мне вечностью. Наконец он оказывается рядом со мной. Габриэль пытается дотянуться до меня, но хватается за цепочку моего чудесного медальона, которая рвется, и я вновь отдаляюсь от своего спасителя.
– Габриэль! – кричу я и бросаюсь к нему навстречу, когда он подплывает чуть ближе.
Как только Габриэль оказывается в пределах досягаемости, я хватаюсь за него и в панике начинаю карабкаться по нему, как по виноградной лозе. Он сбрасывает меня обратно в воду, а затем рывком поднимает на поверхность.
Я бешено моргаю и отплевываюсь. Завладев моим вниманием, Габриэль хватает меня за плечи.
– Так. Посмотри на меня. У тебя все получится, – командует он.
Он приобнимает меня одной рукой, а второй начинает грести в сторону берега, но я чувствую, как его гребки замедляются, а тело тяжелеет.
Боже мой! Случившаяся с ним трагедия не должна повториться.
Я чувствую, как его пальцы впиваются в мой бок. Вероятно, он пытается притянуть меня поближе к себе. Однако его силы на исходе. В одиночку он вполне мог бы выбраться из этого адского течения, но мой вес служит ему балластом. Если он продолжит попытки спасти меня, мы оба утонем. Поэтому я делаю то, на что у меня еще хватает сил.
Я выскальзываю из его объятий.
Течение немедленно уносит меня от него, и так быстро, что у меня кружится голова. Габриэль отчаянно бьет руками по воде, выкрикивая мое имя.
Волны в открытом море такие огромные, что захлестывают меня с головой. Каждый раз, вместо того чтобы прокричать что-то ему в ответ, я глотаю воду.
Я вспоминаю слова Габриэля о том, что, в отличие от животных, мы теперь можем говорить, но подобный прогресс имел свои последствия.
Я слышала, что самое страшное в смерти под водой – это момент непосредственно перед тем, как откажут ваши легкие, готовые вот-вот разорваться. Вы хватаете ртом воздух, но вместо него глотаете воду.
Ваше тело еще пытается сопротивляться, но конец неизбежен.
Я слышала, чтобы обрести покой, нужно сделать только одно – сдаться.
Глава 7
На помощь!
Глава 8
Держись, Диана! Посмотри на меня. Ты справишься.
Глава 9
Ты представляешь, где находишься?
Что с моим голосом?
Глава 10
Можешь сжать мою руку? Пошевелить пальцами ног?
Ты представляешь, где находишься?
Где Габриэль?
Глава 11
– Моргни один раз, чтобы сказать «да», – слышу я. – И дважды, чтобы сказать «нет». Не пытайся говорить.
Свет такой яркий, что мне приходится закрыть глаза.
– Ты представляешь, где находишься?
Я чувствую в своем горле какую-то трубку. Я слышу жужжание и пиканье приборов. Я в больнице. Я моргаю один раз.
– Хорошо, Диана, а теперь покашляй для меня.
В тот момент, когда я пытаюсь покашлять, трубка выскальзывает из моего горла, и оно ужасно саднит. У меня во рту так сухо…
Я кашляю и вспоминаю, как еще недавно не могла сделать вдох. Глаза фокусируются на надписи на пластиковом окошке в двери палаты. Буквы оказываются перевернуты, чтобы их легко могли прочитать те, кто находится по ту сторону двери. Мне же приходится разгадывать написанное, словно ребус.
COVID +
Кто-то крепко сжимает мою руку. Все силы у меня уходят на то, чтобы повернуться к этому кому-то лицом.
Он одет в костюм астронавта – на нем халат и перчатки, плотная белая маска, закрывающая нос и рот. Я замечаю, что из глаз за защитным экраном текут слезы.
– С тобой все будет хорошо, – говорит Финн.
Его не должно быть здесь.
Он поясняет, что упросил медсестру впустить его, потому что, хотя я и лежу в больнице, где он работает, я не являюсь его пациентом, и прямо сейчас в отделении реанимации и интенсивной терапии посещения запрещены. Он говорит, что я напугала всех до чертиков. Что я была подключена к аппарату ИВЛ в течение пяти дней. Он говорит, что вчера, когда они отключили аппарат, мои показатели остались достаточно хорошими, и было принято решение экстубировать меня.
Ничто из сказанного Финном не укладывается у меня в мозгу.
Какая-то медсестра заглядывает в палату и постукивает пальцем по запястью – время вышло. Финн гладит меня по лбу:
– Я должен идти, иначе могут возникнуть проблемы.
– Подожди. – Мой голос похож на карканье вороны. У меня миллион вопросов, но я задаю лишь самый важный из них: – Габриэль?
Брови Финна сходятся на переносице.
– Кто? – переспрашивает он.
– В воде, со мной, – выдавливаю я из себя. – Он… выжил?
Я втягиваю воздух в свои истерзанные легкие, словно вдыхаю битое стекло.
– Многие ковидные пациенты начинают бредить при отключении от ИВЛ, – мягко говорит Финн.
Многие – кто?
– Это нормально – не понимать, что происходит, ведь тебя так долго держали на успокоительных, – объясняет он.
Но я отлично понимаю, что происходит. Я отлично помню, что случилось: течение, которое унесло меня в открытое море, соль, обжигающая мое горло, момент, когда я выскользнула из объятий Габриэля.
Я хватаюсь за рукав белого халата Финна, и даже это маленькое движение отнимает у меня кучу сил.
– Как я сюда попала?
Взгляд Финна мрачнеет.
– Тебя привезли на «скорой», – бормочет он. – Ты упала в обморок, когда чистила зубы, и я подумал, что…
– Нет, – перебиваю я. – Когда я успела вернуться с Галапагосских островов?
Финн смотрит на меня в полном недоумении:
– Диана, ты не ездила ни на какие Галапагосские острова.
Часть вторая
Глава 12
Потом мне объяснили, что когда хотят отключить кого-то от аппарата ИВЛ, то прежде всего оценивают психическое состояние пациента, насыщение его крови кислородом, частоту дыхания и способность больного самостоятельно откашливать мокроту. Поскольку для нормальной работы мозга его нейронам необходимо постоянно получать кислород и питательные вещества, поступающие с кровью, уровень кислорода в крови должен превышать 90 %. Кроме того, пациент должен дышать без аппарата ИВЛ и самостоятельно откашливать мокроту, чтобы не подавиться собственной слюной при выведении трубки из гортани.
Для определения готовности пациента к отключению от ИВЛ проводится тест на спонтанное дыхание. В течение определенного времени за больным ведется наблюдение, чтобы проверить его способность нормально дышать на самом низком уровне поддержки давлением. Затем проводится тест на спонтанное пробуждение, чтобы выяснить, сможет ли пациент проснуться, когда введение седативных веществ в его вены замедлится. Наконец поддержка давлением прекращается и делается проба спонтанного дыхания. Если парциальное давление углекислоты в артериальной крови остается в допустимых пределах, пациент готов к экстубации.
Снижение скорости введения седативных препаратов называется отдыхом от седации.
По словам моего лечащего врача Сиреты, иного отдыха я не знала.
Бóльшую часть времени я нахожусь в палате одна, но кажется, у моей двери постоянно кто-то маячит, периодически заглядывая внутрь. Я спрашиваю у Сиреты, что это значит, и она отвечает: таких историй, как моя, со счастливым концом, в практике персонала было совсем немного.
Сирета заверяет, что чувствовать себя выжатым как лимон в моем состоянии вполне нормально. Я не могу самостоятельно принять сидячее положение. Мне не разрешают самостоятельно есть или пить – кормят меня через специальную трубку, и так будет продолжаться до тех пор, пока я не пройду так называемый тест оценки глотания. Испражняюсь я в подгузник. Однако ничто из перечисленного не расстраивает меня так сильно, как заверения всех и вся в том, что происходящее со мной абсолютно реально: медицинская бригада в костюмах астронавтов, дичайшая слабость моего тела, сообщения СМИ о закрытии предприятий и школ, а также о тысячах смертей от ковида.
Еще вчера я была на острове Исабела и чуть не утонула.
Но в это верю лишь я одна.
Сирету совершенно не удивляют мои рассказы о Галапагосах.
– Помню, другая моя пациентка уверяла, что у нее на подоконнике стоят две мягкие игрушки, которые всякий раз, когда я выходила из палаты, махали ей лапами. – Врач приподнимает бровь. – Но на ее подоконнике не было никаких мягких игрушек. У нее и окна-то в палате не было.
– Вы не понимаете! Я жила там. Я познакомилась с кучей людей, завела друзей… Я бродила по кратеру вулкана… Я ходила купаться… Ой! – Я пытаюсь взять телефон, лежащий на столике прямо передо мной, но он такой тяжелый, что выскальзывает из рук. Сирета перерывает все простыни в его поисках, после чего наконец протягивает телефон мне. – У меня же есть куча фотографий. Морские львы и голубоногие олуши, которых я хотела показать Финну…
Я нажимаю на иконку «Галерея», но последнее фото на моем телефоне – картина Китоми Ито – снято несколько недель назад.
Только сейчас я замечаю на экране дату.
– Сегодня не может быть двадцать четвертое марта. – Эта мысль затуманивает мне голову. – Меня не было дома два месяца. Я отпраздновала там свой день рождения.
– Думаю, вы сможете отпраздновать его еще раз.
– Все это просто не могло быть галлюцинацией! – протестую я. – Происходящее там казалось мне более реальным, чем то, что происходит со мной сейчас.
– Честно говоря, мне кажется, – размышляет Сирета, – что это – настоящее благословение.
Ковидное отделение реанимации и интенсивной терапии напоминает лепрозорий. Единственные, кому разрешено входить в мою палату, – это лечащий врач Сирета и медсестра Бетти. Даже ординаторы во время обхода разговаривают со мной через дверь. В больнице слишком много пациентов, и медперсонала на всех не хватает. Девяносто девять процентов времени я нахожусь в одиночестве, запертая в теле, которое мне не подчиняется.
Я продолжаю смотреть в окошко своей двери, чувствуя себя жуком в банке, на которого иногда поглядывают люди, благодарные уже за то, что он больше не делит с ними одно пространство.
Я чертовски хочу пить, но никто не дает мне воды. Такое ощущение, будто я несколько дней провела в аэродинамической трубе с открытым ртом. Губы у меня потрескались, а в горле сухо, как в пустыне.
Кислород по-прежнему подается мне через трубку в носу.
Я не помню, как заболела.
Единственное, что я отчетливо помню, будто это было вчера, – блеск каменных стен trillizos, запах рыбы и соли на причале в Пуэрто-Вильямиле, вкус нагретой солнцем папайи и мягкие переливы голоса Абуэлы, разговаривающей со мной по-испански.
Я помню сидящую на пляже Беатрис, которая вместе со мной лепит замок из мокрого песка.
Я помню ныряющего в океан с разбега Габриэля, который с ухмылкой брызгается в меня водой.
Всякий раз, вспоминая их, я начинаю плакать. Я скорблю о людях, которых, по мнению окружающих, никогда не существовало.
Единственное объяснение этому заключается в том, что я не только заразилась ковидом, но и сошла с ума.
Чувствуя тяжесть своего искалеченного тела, измотанная бесплодными попытками сделать полноценный вдох, я понимаю, что должна верить всем, кто рассказывает о тяжелом течении моей болезни. Но мне не кажется, что я болела. Мне просто кажется, что реальность… изменилась.
Я читала о людях, которые после убойной дозы успокоительного вдруг начинают свободно говорить на китайском, хотя у них нет родственников в Китае, да и в самой стране они никогда не были; о человеке, который, выйдя из комы, стал виртуозно играть на скрипке и выступать с аншлагами. Я всегда относилась к подобным историям с недоверием, потому что, честно говоря, на правду они походили мало. Возможно, у меня не открылись новые лингвистические или музыкальные таланты, но я бы поставила свою жизнь на то, что мои воспоминания последних двух месяцев не являются бредом. Я знаю, что была там.
Где бы это «там» ни было.
От подобных мыслей мой пульс учащается, и тут же в палате неизменно возникает Бетти. Я задумываюсь над тем, чтобы побольше нервничать и тем самым реже оставаться одной, – вот насколько мне приятно видеть другого человека.
– Что происходит с пациентом при нехватке кислорода? – спрашиваю я медсестру.
Она тут же проверяет мой пульс, но показатели остаются стабильными.
– С вами все в порядке, – настаивает Бетти.
– Это пока, – уточняю я. – Но прежде, по-видимому, мне было так плохо, что понадобилось подключать меня к ИВЛ, не так ли? Что, если это повлекло за собой… необратимые изменения в моем мозгу?
Бетти сочувственно смотрит на меня:
– Туман в голове после ковида – вполне распространенная вещь. Если мысли путаются у вас в голове или если вы забываете начало фразы к ее концу, это не значит, что ваш мозг поврежден. Это просто… последствия ковида.
– Проблема не в том, что я что-то забываю. Проблема в том, что я помню то, чего не было. Все вокруг уверяют, что я давно уже лежу в больнице с ковидом, но я ничего об этом не помню. Все мои воспоминания связаны с другой страной и людьми, которых вы все считаете плодом моего воображения.
Мой голос дрожит от слез. Я не хочу видеть жалость в глазах Бетти. Я не хочу считаться пациентом, который утратил ощущение реальности. Чего я хочу, так это чтобы кто-нибудь, черт побери, наконец поверил мне!
– Послушайте, – говорит Бетти, – почему бы мне не вызвать вам дежурного анестезиолога-реаниматолога? В конце концов, это ведь их работа. Любой, переживший нечто подобное, скорее всего, будет испытывать ПТСР. Мы могли бы дать вам какое-нибудь лекарство, чтобы снять напряжение…
– Нет! – перебиваю я. – Больше никаких наркотиков.
Я не хочу утратить свои воспоминания из-за лекарств, которые превращают меня в зомби. Я не хочу, чтобы мне стерли память.
Потому что у меня такое чувство, будто однажды со мной уже проделали нечто подобное.
Я отказываюсь от предложения Бетти вызвать мне врача, и тогда мы решаем связаться с Финном. Медсестра набирает на моем телефоне его номер, однако Финн не берет трубку. Зато через десять минут он стучит в окошко моей двери. Я испытываю облегчение от одного вида его лица – лица человека, которому я небезразлична. Я машу рукой, приглашая Финна войти ко мне в палату, но он качает головой. Он изображает, будто прижимает телефон к уху, после чего исчезает из виду. По-видимому, он отправляется на поиски Бетти, которая вскоре возвращается ко мне. Рукой в перчатке она берет телефон и подносит к моему уху, потому что я все еще слишком слаба.
– Привет, – тихо начинает Финн. – Я слышал, что в этой палате лежит какой-то буйный пациент.
– Не буйный, – поправляю я. – Просто… немного растерянный. И очень, очень одинокий.
– Если тебя это утешит, то изоляция явно идет тебе на пользу, потому что ты уже выглядишь намного лучше.
– Наглая ложь! – бормочу я.
Финн подмигивает мне – я вижу это в окошке своей двери.
«Это реально, – уверяю я себя. – Финн реален».
Однако это утверждение тут же рождает внутри меня своего антипода: «А Габриэль – нет».
– Финн? Что, если я больше не смогу отличить сна от яви? – спрашиваю я.
Финн отвечает не сразу:
– У тебя были… еще… эпизоды?
Я понимаю, что он хотел сказать «галлюцинации».
– Нет.
Однако я умалчиваю о том, что всякий раз, закрывая глаза, я надеюсь вернуться туда, где была еще вчера.
Я хочу начать все сначала, несмотря на постоянные заверения моего сознания в том, что это оно и есть, новое начало.
– Медсестра говорит, что ты немного напряжена, – беспокоится Финн, и у меня слезы наворачиваются на глаза.
– Никто ничего мне не говорит.
– Я говорю. Диана, я готов рассказать все, что тебе хочется знать.
– Я не помню, как заболела, – начинаю я.
– Ты проснулась посреди ночи от головной боли. Наутро твоя температура подскочила до тридцати девяти градусов. Твое дыхание стало поверхностным, ты начала задыхаться. Я вызвал «скорую», и они привезли тебя сюда.
– А что насчет Галапагосских островов?
– А что с ними? – переспрашивает Финн. – Мы решили не ехать.
Эти четыре слова стирают весь шум в моей голове. Мы?
– Твой пульс был семьдесят шесть ударов в минуту, тест на ковид оказался положительным, – продолжает Финн. – Тебя положили в ковидное отделение реанимации. Я не мог в это поверить. Ты ведь так молода и совершенно здорова, и ты просто не могла заразиться этим вирусом. Все, что мы знаем о ковиде, – это то, что мы ничего о нем не знаем. Я прочитал о вирусе, кажется, все, что мог. Я пытался включить тебя в исследования новых лекарств от ковида, не в силах поверить, что даже шесть литров воздуха, пропущенных через канюлю, не могут повысить уровень кислорода в твоей крови. У меня были пациенты, которые так и не слезли с ИВЛ. – Финн делает паузу, и я понимаю, что он плачет. – Мы не могли тебя стабилизировать, – продолжает он. – Мне позвонили и сказали, что нужно интубировать прямо сейчас. Я дал отмашку. – (Мое сердце начинает болеть при мысли о том, как, должно быть, ему было тяжело.) – Я прокрадывался к тебе в палату при любой возможности, сидел у твоей кровати и разговаривал с тобой, рассказывая о своих пациентах, о том, насколько чертовски страшен этот вирус, о том, как мы палим по нему из всех орудий в надежде, что одно из них попадет в цель.
Значит, спорадические электронные письма от Финна вовсе не были электронными письмами.
– Я заставил наших врачей положить тебя на живот, несмотря на дырку в трахее. Я читал, что один врач на Западном побережье подобной методикой добился успеха в лечении пациентов с ковидом. Врачи решили, что я спятил, но теперь некоторые пульмонологи практикуют подобный подход, потому что на тебе он – черт побери! – сработал.
Я вспоминаю, как плавала в Конча-де-Перла лицом вниз с маской и трубкой, изучая подводный мир.
– Во время работы или обхода, слыша, как вызывают врача к очередному пациенту, я каждый раз, каждый божий раз замирал и думал: «Пожалуйста, Боже, только не в ее палату!»
– Я… – нерешительно начинаю я, – я здесь всего десять дней?
– Мне кажется, что прошел целый год. Мы несколько раз пытались снять тебя с успокоительных, но без них тебе становилось хуже.
Внезапно я вспоминаю яркий сон, который увидела как-то ночью на Галапагосах: в нем Финн был не в костюме, как мне тогда показалось, а в маске № 95, как и остальной медперсонал больницы. Финн просил меня не засыпать, чтобы он мог меня спасти. С ним была еще женщина, и теперь я понимаю, что это была Сирета.
В обеих реальностях есть кое-что общее.
– Я чуть не умерла, – шепчу я.
Финн долго смотрит на меня, нервно сглатывая.
– Это был твой второй день на ИВЛ. Пульмонолог опасался, что ты не протянешь и ночи. Аппарат работал на пределе своих возможностей, но уровень кислорода по-прежнему был хреновым. Твое кровяное давление опустилось до минимума, и врачи никак не могли стабилизировать твое состояние. – Финн судорожно вздыхает. – Мне рекомендовали попрощаться с тобой.
Я смотрю, как он проводит рукой по лицу, заново переживая то, чего я даже не помню.
– И вот я сел рядом с твоей кроватью… взял тебя за руку, – тихо продолжает Финн, – сказал, что люблю тебя.
Слеза скатывается по щеке прямо мне в ухо.
– Но ты продолжала бороться. Врачам удалось тебя стабилизировать. Это стало поворотным моментом. Честно говоря, Диана, произошло самое настоящее чудо.
Я чувствую, что мне становится тяжелее дышать.
– Моя мать… – начинаю я.
– Я обо всем позабочусь. Твоя основная задача – отдыхать как можно больше. Чтобы поправиться окончательно. – Финн делает паузу. – И вернуться домой.
Внезапно из громкоговорителя доносится: «Код синий!» – и Финн хмурится.
– Я должен идти, – поясняет он. – Я люблю тебя.
Он скрывается из виду, скорее всего направляясь в палату к одному из своих пациентов. К тому, кому повезло меньше, чем мне.
Бетти выключает телефон и кладет его на тумбочку у кровати. Мгновение спустя она осторожно прижимает салфетку к уголкам моих глаз, вытирая слезы, которые никак не хотят заканчиваться.
– Милая, вам пришлось пройти через сущий ад, – утешает она меня. – Но вам дан второй шанс.
По-видимому, причину моих слез она видит в том, что я чуть не лишилась самого ценного – собственной жизни.
«Вы не понимаете, – хочется мне возразить ей. – Именно ее я и лишилась».
Врачи просят меня сосредоточиться на том, чтобы привести свое тело в форму, но я хочу лишь одного – распутать клубок своих мыслей. Я хочу поговорить о Габриэле, Беатрис и Галапагосах, но, во-первых, мне не с кем – медсестры не задерживаются в моей палате надолго: меняют простыни, дают мне лекарства, а покинув мою палату, дезинфицируют и снимают с себя СИЗ – и, во-вторых, мне никто не верит.
Я помню, как одиноко мне было на Исабеле, и кажется, будто мозг проецировал в мое одурманенное наркотиками сознание ощущение того, каково это – быть пациентом с ковидом на карантине. Я часто проводила время наедине с собой на Галапагосах, но не чувствовала себя всеми покинутой, как здесь.
Я не видела Финна целый день.
Мне сложно читать, потому что слова почти тут же начинают плыть, а журнал кажется слишком тяжелым для ослабевших рук. Как и телефон. Я не могу позвонить друзьям, потому что голос у меня по-прежнему хриплый и грубый. Я смотрю телевизор, но кажется, что по всем каналам транслируют одно и то же: слова президента о том, что новый вирус не страшнее гриппа, а масочный режим отменят уже к Пасхе.
Часами, которые кажутся мне вечностью, я вынуждена смотреть на дверь своей палаты в надежде, что кто-нибудь откроет ее с той стороны. Иногда между визитами врачей проходит так много времени, что, когда Сирета или Бетти наконец заходят ко мне, я вываливаю на них информацию обо всем, что знаю, в надежде задержать их на пару лишних минут.
Когда я заявляю Сирете, что хочу попробовать сходить в туалет самостоятельно, она приподнимает бровь:
– Не так быстро, лихачка. По шажочку зараз.
Тогда я прошу попить, но вместо бутылки воды к моим губам прикладывают влажную губку. Я жадно впитываю влагу с губки, но Сирета вскоре перестает водить ею по моим губам, заставляя меня все так же томиться жаждой.
Если все будет в порядке, обещает она, завтра мне сделают тест на глотание и перестанут кормить через трубку.
Если все будет в порядке, сегодня ко мне заглянет физиотерапевт, чтобы оценить мое состояние.
Я решаю сделать все возможное, чтобы быть в порядке.
А пока, лежа на боку, я продолжаю слушать гудение и жужжание аппаратов, которые говорят о том, что я все еще жива.
Несмотря на то что я испражняюсь в подгузник в полном одиночестве, мои щеки горят от унижения. Я нащупываю кнопку вызова. В последний раз, когда мне нужно было сменить подгузник, – боже мой, одна мысль об этом страшно меня смущает! – Сирета ответила на мой вызов лишь сорок минут спустя. Я не спрашивала о причинах задержки. Все они были написаны у нее на лице: разочарование, усталость, смирение. Лежать перепачканной в собственном дерьме довольно отвратительно. И все же это не идет ни в какое сравнение с тем, какие муки испытывают другие пациенты, чья жизнь висит на волоске.