– А эти ребята умеют допрашивать, – веско проговорил он и снова обжег Андреаса злобным взглядом. – Они с вами быстро разберутся.
Беккер, избравший тактику подыгрывать и нашим и вашим, попытался немного сгладить резкость главного редактора.
– Ну, пока до этого не дошло, – сказал он, – хотя… Если вы утратите осторожность или возникнут сомнения в вашей лояльности… Одним словом, если вас заподозрят в отсутствии патриотизма, именно этим все и кончится. Вы уже не в первый раз позволяете себе подобные шалости. Помните про ценности рейха, Андреас. Вы обязаны их разделять, нравится вам это или нет. И лучше, если вы научитесь проявлять рвение и энтузиазм. Вот увидите, потом все наладится. Вы станете правильным немцем. Да, именно так: хорошим и правильным немцем.
На всем протяжении этого разговора Андреас наблюдал за Хаммерштейном. Главный редактор круглый год ходил простуженным и постоянно сморкался, чихал и хлюпал носом. Он носил усы щеточкой – «коврик для соплей», как однажды пошутил про себя Андреас, – усиливающие его внешнее сходство с канцлером Адольфом Гитлером. Интересно, подумалось Андреасу, теперь все мелкие шишки, все эти недофюреры, начнут, повинуясь сервильному стадному чувству, отращивать себе сапожные щетки под носом? И этот атрибут мужественности, как они его понимают, станет таким же нацистским символом, как свастика и руна Совило?
Ральф Беккер продолжал разглагольствовать, наставляя Андреаса на путь истинный. Тот слушал его молча. Наконец, директор потребовал, чтобы Андреас дал ТОР-ЖЕСТ-ВЕН-НОЕ (он произнес это слово по слогам, словно опасался быть непонятым) обещание исправиться. Андреас предпочел увильнуть от прямого ответа (игра велась крапленой колодой: все решения здесь принимал не он, а Беккер!) и, коротко кивнув, сказал, вложив в свою реплику двойной, если не тройной смысл – этим искусством он владел в совершенстве:
– Я готов взять на себя ответственность. Обещаю.
Ральф Беккер не заметил этих тонкостей. Судя по всему, ему хватило слова «ответственность». Андреасу еще никогда не было так горько. О настроениях Хаммерштейна он знал давно, но теперь и Беккер устроил ему взбучку.
Этот человек, которого он считал своим наставником и чуть ли не отцом, его предал. Какой трус.
10
Стрелки часов неумолимо отсчитывали минуты, а Андреас пока так и не выбрался из гостиничного номера. Удобно устроившись в обитом кожей алюминиевом кресле в стиле авиатор, он собрался немного почитать, вернее, в энный раз перечитать «Записки Мальте Лауридса Бригге» – единственное сочинение в прозе Рильке. Эту загадочную, невероятно поэтичную книгу Андреас открыл для себя в возрасте семнадцати лет и с тех пор неоднократно возвращался к ней, находя в тексте все новые глубокие смыслы.
Но проза Рильке, такая созвучная его собственным душевным метаниям, в силу непостижимых законов мышления заставила его задуматься о происходящем с ним здесь и сейчас. Он по-прежнему пребывал в состоянии болезненной ясности сознания, не оставлявшей его с самого пробуждения.
Как быть?
Германия изменилась. Головокружительная быстрота, с какой это произошло, казалась невероятной, непостижимой. Самый воздух вдруг напитался какими-то тошнотворными миазмами. Культура, искусство, пресса – все подверглось «нацификации». Эсэсовцы, штурмовики и прочие нацистские молодчики устраивали демонстрации, призывая «истинных патриотов» к вооруженному насилию. То и дело приходилось слышать, что где-то осквернили синагогу или «иностранное» кладбище, организовали карательный рейд, покалечили ни в чем не повинного человека только потому, что кому-то не понравилось его лицо или манера одеваться.
Все эти нападения, зачастую кровавые, оставались безнаказанными. «Наследственные враги», даже те из них, чьи предки веками жили на территории Священной империи германской нации, даже те, чьи отцы отдали жизнь за Германию во время недавней войны, больше не могли считать себя полноценными гражданами. Отныне на них смотрели как на зачумленных.
Андреасу стоило неимоверных усилий привыкать к атмосфере безоговорочного подчинения.
Улицы больших городов заполонили пестрые толпы горячих сторонников нацистов: праздных бывших солдат, мечтающих о реванше, безработных, авантюристов, приспособленцев, забияк и откровенных бандитов; к ним охотно присоединялись зажиточные бюргеры, опасающиеся, что может рухнуть их привычный уютный мирок и не сегодня завтра на них нападут страшные большевики с кинжалами в зубах… Почти всех объединяло горькое ощущение собственной неприкаянности, вызывая желание поскорее пустить в ход кулаки. Режим умело играл на этих чувствах, общих для «простого народа» и более привилегированных слоев населения.
С весны 1933 года, когда случилась национал-социалистическая революция, жизнь в Берлине понемногу налаживалась. Летом люди снова начали посещать рестораны, ходить в кино и театр, по воскресеньям устраивать семейные вылазки в парки или прогуливаться по улицам. Разве они не имели на это права?
Вместе с тем в фундаменте здания под названием Германия уже появилась не видная глазу трещина, грозящая со временем разрушить его пока привлекательный фасад. Этой трещиной был страх. Каждый боялся предательства со стороны самых близких людей – родственников, друзей. К любому могли посреди ночи постучать в дверь, забрать в полицию, подвергнуть обыску и допросу, проводимому крепкими парнями в черной коже… Этот страх приобретал метафизический, совершенно фантасмагорический характер.
Куда ни пойдешь, все кишело гестаповцами. Обычный человек чувствовал себя насекомым под лупой энтомолога – ни один его поступок, ни один жест не оставался без внимания. Может быть, агенты тайной полиции научились читать мысли соотечественников? Может быть, наделенные сверхъестественными и явно сатанинскими способностями, они освоили искусство проникать в глубины чужого подсознания, расшифровывать скрытые помыслы тех, кого с пристрастием допрашивали в своих застенках?
Андреас надеялся, что нация опомнится. Люди должны вернуть себе чувство собственного достоинства. Но начинать надо с себя. Сколько можно пребывать в спячке?
«Господи, да проснись же ты наконец!» – однажды утром вдруг воскликнул он и с силой стукнул ногой по полу. К счастью, никто из коллег – он находился в редакции – его не услышал; все сидели, уткнувшись в свои бумаги. Загреметь в концлагерь можно было и за меньшее.
11
Размышления Андреаса прервал пронзи – тельный звонок телефона. На часах было почти 10:30.
Он не спешил снимать трубку.
Тянул время, продолжая лежать на кровати и глядеть в потолок. Планы куда-нибудь съездить очевидным образом провалились. Он до сих пор не принял душ и не побрился. Ну и ничего страшного, подумал он. Отдохнет еще немного, а потом сходит прогуляться по заснеженному ельнику. Что он теряет? Не исключено, что на обратном пути заметит где-нибудь на дереве белку. Или птиц.
Телефон зазвонил во второй раз. Потом в третий. Потом Андреас перестал считать звонки.
Кто с такой настойчивостью пытается с ним связаться? Вряд ли жена. Они договорились, что Андреас будет звонить ей через день, вечером, после соревнований, и он неукоснительно исполнял данное обещание, как из чувства долга, так и просто по привычке. Это были короткие разговоры, касающиеся конкретных вещей и скорее приятные, словно само разделившее их расстояние действовало как бальзам на их семейные раны. Вскоре Андреасу надоел назойливый трезвон телефона, и он решил снять трубку. Он понимал, что его не ждет ничего хорошего, но какой у него был выбор?
Звонил гостиничный портье.
– Герр Купплер! Я уж боялся, что вы там заснули за завтраком. Или, того хуже, перетрудились во время Игр и занемогли! Вам звонят из Берлина. Ради всего святого, не вешайте трубку…
Андреас едва успел пробормотать скомканные слова благодарности. На том конце провода раздался нетерпеливый и мрачный голос Ральфа Беккера:
– Андреас, добрый день. Извините, что тревожу вас в Гармиш-Партенкирхене…
– Нет-нет, вы нисколько меня не тревожите. Я давно проснулся…
– Послушайте, старина, у нас с вами большие неприятности.
– Что случилось?
– Сегодня утром в редакцию приходили люди из гестапо.
– Не понимаю вас. Зачем я им понадобился?
– Вы повели себя с неподобающим легкомыслием! То, что вы в командировках время от времени нарушаете свой брачный договор, это ваше личное дело, но открыто флиртовать с этой Сюзанной Розенберг, как вы позволили себе вчера вечером!..
– Ральф, что за сказки вы мне рассказываете?
– Очень дурно пахнущие сказки! Я и сам предпочел бы никогда их не слышать!
– Я действительно провел вечер в компании американцев и станцевал румбу с нью-йоркской журналисткой. Но больше ничего не было! И вообще, я не понимаю, откуда такой интерес к моей частной жизни!
– Мне показали ее фотографию. Восхитительная женщина! У вас отменный вкус, Андреас. Если не считать того, что ваша Сюзанна – еврейка, а вы с ней не только танцевали. Вы что, забыли, что за половой контакт с еврейкой вам грозит депортация или принудительная кастрация? Вы помните, что такое Rassenschande? Это преступное осквернение чистоты расы! Не думаю, что вам или вашей… избраннице понравится, если вас лишат кое-чего существенного!
Коржавин минуту безмолвствовал. Затем нахмурился и выговорил:
В гневе Ральф легко впадал в язвительность, порой вульгарную. Андреас знал за ним эту черту и, несмотря на растерянность, в какую привели его слова директора, постарался сохранять хладнокровие.
— Пусть Довлатов меня извинит. Хоть он меня и разочаровал…
– Простите, но что заставляет вас копаться в подобных…
Дорогой Наум Моисеевич! Мы очень любим ваши стихи. С удовольствием напечатаем вашу публицистику. Все, что сочтете нужным прислать…
Но Ральф не дал ему договорить:
И никаких обид! Мы, как я уже писал, — не хризантемы. Тем более, что на фоне Андрея Седых вы — ангел!
– Подобных чему? Может, вы мне скажете? Не думаете ли вы, что мы жаждем вляпаться в скандал с враждебной пропагандисткой? Согласно данным следствия, ваша новая подружка уже не первый месяц в своих репортажах призывает к акциям, направленным против немцев!
В окопах «Континента», или Малая земля Виктора Некрасова
– То, что вы говорите, не имеет смысла. Во всяком случае могу вас уверить, что вчера вечером мы не обсуждали никакие государственные секреты. Мы с собратьями по перу просто танцевали и пели.
– В протоколе гестапо указано, что главное началось как раз после вечеринки. Есть свидетели того, как вы затащили эту самую Сюзанну в самый угол танцпола и пытались совершать с ней развратные действия! Могу вообразить, что было потом, когда вы уединились с ней в вашем номере… но оставим это, мне не хотелось бы вслух произносить сальности! Лучше скажите, вы что, совсем разум потеряли? Провести ночь с еврейкой!
Гражданская биография Виктора Некрасова — парадоксальна. Вурдалак Иосиф Сталин наградил его премией. Сумасброд Никита Хрущев выгнал из партии. Заурядный Брежнев выдворил из СССР.
На линии раздался какой-то треск. Чтобы не вступать с директором в бесполезный спор, Андреас решил ограничиться фактами:
– Если вам нужны все детали, то извольте. Да, я вернулся в гостиницу слегка навеселе, но один. Персонал это подтвердит. С каких пор вы, Ральф, принимаете отчеты тайной полиции за чистую монету?
Чем либеральнее вождь, тем Некрасову больше доставалось. Виктор Платонович часто и с юмором об этом рассказывает.
– Скажите честно, вы считаете меня идиотом? Или вам алкоголь память отшиб?
Многие считают Некрасова легкомысленным. В юности он якобы не знал про сталинские лагеря. Не догадывался о судьбе Мандельштама и Цветаевой.
– Ладно, согласен, наверное, не стоило развлекаться в компании с американцами. Не будь я таким наивным, мог бы догадаться, что за немецкими журналистами, аккредитованными на Олимпийские игры, ведут круглосуточную слежку. Но ни в каких заговорах я не участвовал!
Это, конечно, зря. Тем не менее вспомните, как обстояли дела с информацией. Да еще в провинциальном Киеве.
– Кстати, именно это слово фигурирует в отчетах офицеров тайной полиции. Они говорят о заговоре против безопасности рейха, не больше и не меньше!
И вообще, не слишком ли мы требовательны? Вот бы часть нашей требовательности применить к себе!
– Что за абсурд…
Некрасов воевал. Некрасов писал замечательные книги. В расцвете славы и благополучия — прозрел.
– Не перебивайте! Вы знаете, какой сегодня день?
После этого действовал с исключительным мужеством. Всегда поддерживал Солженицына. Помогал огромному количеству людей. И это — будучи классиком советской литературы. Будучи вознесен, обласкан и увенчан…
Андреас не понимал, к чему клонит Ральф.
На конференции он был представлен в двух лицах. (Слово «ипостаси» — ненавижу!) Как независимый писатель и как заместитель Максимова.
– Понедельник, – ответил он, закатывая глаза.
Литературная судьба Некрасова тоже примечательна. Сначала он писал романы. Хорошие и прогрессивные книги. На уровне Каверина и Тендрякова.
– Нет, назовите мне точную дату.
Потом написал знаменитые «легкомысленные» очерки. С этого все и началось.
– Ну хорошо. Сегодня 17 февраля 1936 года от Рождества Христова! Но я не могу взять в толк…
Мне очень нравится его теперешняя проза. Мне кажется, эти легкомысленные записки более органичны для Некрасова. Неотделимы от его бесконечно привлекательной личности…
– Действительно, сегодня 17 февраля. А какое событие в понедельник 17 февраля, то есть на следующий день после воскресенья 16-го, собираются освещать все газеты и радиостанции цивилизованного мира?
– Закрытие Олимпийских игр, я полагаю. Я намерен сдать в редакцию большую статью о церемонии закрытия…
В Лос-Анджелесе Некрасов представлял редакцию «Континента». Формально он является заместителем главного редактора.
– Андреас, избавьте меня от вашей иронии, я не в том настроении, чтобы шутить. Похоже, вы там, в горах, совсем оторвались от реальности! Вся мировая пресса сообщает о победе в Испании Народного фронта – el Frente Popular – и приходе к власти Мануэля Асаньи.
В действительности же Некрасов — свадебный генерал. Фигура несколько декоративная. Наподобие английской королевы.
– И как это связано с нелепыми обвинениями в мой адрес?
Возможно, он читает рукописи. Рекомендует лучшие в печать. Красиво представительствует на совещаниях. Мирит главного редактора с обиженными писателями. (Виктор Платонович так себя и называет — «облезлый голубь мира».)
– Я точно не знаю, но то ли в Мадриде, то ли в Барселоне анархисты громят все подряд. Жгут дома, грабят людей, насилуют женщин. И все это лишь месяц спустя после образования Народного фронта во Франции; в посольствах говорят, что у него есть все шансы победить на следующих выборах. Берлину уже отовсюду мерещатся большевики и международный заговор. Правительство и гестапо сбились с ног. Вот вам и связь с вашими развлечениями!
Практическую работу выполняют Горбаневская и Бетаки. Распоряжения отдает Максимов.
– Я пишу о спорте, а не о международных проблемах. Я журналист, а не министр иностранных дел. И я не испанец и не француз. Я – немецкий гражданин!
А вот отдуваться пришлось Некрасову.
– Должны же вы знать, какой ужас вызывают в Германии Советы! Так дети боятся волков или оборотней…
«Континент» — журнал влиятельный и солидный. Более того, самый влиятельный русский журнал. Огромные его заслуги — бесспорны. Претензии к нему — естественны. Предъявлять их можно и нужно. Но — по адресу.
– Конечно, конечно, вы правы, Ральф. Кровавая неделя в январе девятнадцатого года, когда Роза Люксембург со товарищи пыталась устроить в Берлине коммунистическую революцию, оставила свой след, но…
Некрасов приехал, чтобы увидеться с друзьями. Обнять того же Нему Коржавина. Немного выпить с Алешковским. Короче, прибыл с мирными намерениями. К скандалу не готовился.
– Вернее сказать, нанесла стране глубочайшую травму! Да еще в тот момент, когда русские, воспользовавшись хаосом и поражением нашей армии, чуть не захватили балтийские страны. Они ведь стояли у нас на пороге. А их солдаты – это настоящие варвары, вы уж мне поверьте. Там, на берегах Балтийского моря, о них не забыли. И никто не хочет увидеть их снова. Они насиловали, резали животы беременным женщинам, казнили детей и стариков, оскверняли кладбища…
И тут восстало молодежное крыло — Цветков, Лимонов, Боков.
— Почему «Континент» исказил стихи Цветкова?
– Все это так, Ральф, но каким боком это касается меня? Неужели вы звоните мне в Гармиш только ради того, чтобы…
— Почему Горбаневская обругала Лимонова?
– Сбавьте тон, Андреас. Это вам мой дружеский совет. И не заговаривайте мне зубы. Из-за вас может пострадать вся газета. До летних Игр в столице остается всего несколько месяцев, а нам и без того трудно выбивать официальные аккредитации. Вы хоть понимаете, в какое положение ставите всех нас?
— Почему Максимов дает интервью в собственном журнале?..
– Позвольте, я же не малый ребенок…
И Некрасов, мне кажется, растерялся. К этому, повторяю, он не был готов…
– Нет, вы меня не поняли. Пока что именно я возглавляю газету. Именно я отчитываюсь перед властями и нередко лично перед Геббельсом. Думаете, это легкая задача?
Я не говорю, что журнал Максимова — вне критики. Что претензии Цветкова, Лимонова, Бокова — несостоятельны. Я сам имею претензии к Максимову. Все правильно…
– Ральф, я знаю, как много вы делаете…
Я только хочу спросить — при чем здесь Некрасов?
– Не пытайтесь ко мне подольститься. Я обязан гарантировать министерству пропаганды, что каждая строчка каждого номера нашей газеты соответствует партийной линии, что в нашей работе нет недостатков. На кону мое имя, моя репутация, моя жизнь. Меня каждую неделю вызывают в министерство, где мне приходится отдуваться за чужие ошибки. Знаете, что я вам скажу? Я больше не потерплю ни малейшего промаха, ни от вас, ни от кого-либо из ваших коллег.
Да еще — втроем на одного. Да еще — такие молодые, напористые, бравые ребята!
– Ральф, прошу вас…
Если можно так выразиться, — это было неспортивно.
– Прекратите меня перебивать. Я еще не закончил. То, о чем я намерен сказать, меня не касается, но я делаю это потому, что с уважением отношусь к вам и к вашей семье. Так вот: вы подумали о своей жене? О том, какое горе вы ей причиняете? Магдалена – достойнейшая женщина. Вам известно, как преданно она трудилась во время прошлогодней кампании Winterhilfwerk
[20], как активно она участвует в работе организации «Мать и дитя», которая пользуется всесторонней поддержкой властей. Вы подумали о ее родителях? Разве не обидно им будет узнать, как вы обращаетесь с их дочерью? Йозеф Бок – ветеран войны, удостоенный множества наград. Активный член партии, с первого дня ставший на сторону революции. Его боевой опыт, опыт солдата Великой войны, для нас бесценен…
Максимов отсутствовал. Человек он сильный, резкий и находчивый. Сиди он в президиуме, не знаю, чем бы кончилась дискуссия. Как минимум, большущим скандалом…
– Ральф, прошу вас, не впутывайте сюда мою семью…
После этого заседания Некрасов ходил грустный. И мне было чуточку стыдно за всех нас…
– Я говорю вам это по-дружески, просто чтобы вы осознали всю серьезность ситуации.
Кумиры нашей юности
– Повторяю вам, этот протокол – фальшивка!
После конференции я давал Гладилину интервью на «Либерти». Гладилин спросил:
– Хорошо, не будем обсуждать это по телефону. Все равно это ничего нам не даст. Сейчас наша задача – решить вопрос с министерством пропаганды. Разумеется, я не собираюсь рассказывать вашей жене о ваших ночных похождениях. Но и вы проявите добросовестность. Я высоко вас ценю и по-прежнему вам доверяю, но вы должны доказать мне, что я в вас не ошибся. Нам предстоит серьезный разговор. В вашем поведении, как бы это выразиться, есть вещи совершенно неприемлемые. До меня уже доходили всякие слухи… Завтра, когда будете в редакции, зайдете к моему секретарю, она назначит вам время. Поговорим подробнее при личной встрече. До свидания. Хайль Гитлер!
12
— Что вас особенно поразило?
Андреасу хотелось возразить на реплику Ральфа о «ночных похождениях», но тот резко завершил разговор, не дав ему такой возможности. В трубке теперь раздавались короткие гудки.
Я ответил:
Беседа оставила у Андреаса ощущение кошмара. Услышанное казалось ему чем-то нереальным, но он испугался. Кем на самом деле была Сюзанна Розенберг? Как он мог не почувствовать, что обнимает опасную шпионку? Раньше интуиция никогда его не обманывала… И что это за «слухи», на которые намекал Ральф? О чем он собирался с ним говорить при личной встрече?
— Встреча с Аксеновым и Гладилиным.
Я не льстил и не притворялся.
Но еще больше, чем нелепые обвинения в заговорщичестве и шпионаже, Андреаса ошарашили откровения Ральфа о политической активности Магдалены. «Вам ведь известно…» – с явным одобрением рассуждал о ней тот. Так вот, ничего подобного! Андреас понятия не имел, чем занимается его жена. Он что-то такое слышал о целях и предназначении организации «Мать и дитя», действующей под эгидой НСДАП, как, впрочем, множество других групп, группок и подгрупп, образующих целые созвездия… Магдалена предпочла утаить от него свою тесную связь с этим движением. Какого черта ее потянуло к свежеиспеченным ханжам, которые с утра до ночи только и делают, что молятся на фюрера? Андреас на дух не выносил этих апостолов в юбках, проповедниц арийской чистоты, объединившихся на почве злобы на весь мир; они казались ему еще более фанатичными, чем мужчины. В Берлине он наталкивался на них на каждом шагу: они раздавали бедным бесплатный суп, устраивали благотворительные распродажи, толклись возле ворот заводов или около разного рода контор. Вроде бы они исполняли исключительно гуманитарную миссию, но никогда не забывали заодно подсунуть вам свою листовку – какой-нибудь отвратительно написанный и сочащийся ненавистью пасквиль против евреев, цыган, гомосексуалов, инвалидов… и, конечно, интеллигентов.
Аксенов и Гладилин были кумирами нашей юности. Их герои были нашими сверстниками. Я сам был немного Виктором Подгурским. С тенденцией к звездным маршрутам…
Теперь Андреас лучше понимал, почему несколько недель назад Магдалена устроила на тумбочке у них в прихожей настоящий мини-алтарь, посвященный живому божеству, правящему страной. На деревянной подставке стоял портрет Гитлера в окружении четырех оловянных подсвечников. Вся конструкция выглядела такой откровенной безвкусицей, что это казалось даже трогательным. Изумленный инициативой жены, Андреас не нашел ничего лучше, чем спрятать свое смущение за иронией.
Мы и жить-то старались похожим образом. Ездили в Таллин, увлекались джазом…
– Дорогая, – сказал он, – фото фюрера будет смотреться не так мрачно, если ты добавишь сюда свечи. А то у него рожа убийцы, без страха не взглянешь. А вот с красивой подсветкой будет просто отлично!
Аксенов и Гладилин были нашими личными писателями. Такое ощущение не повторяется.
Она не оценила его юмора, и уже назавтра, вернувшись домой, он обнаружил, что она восприняла его едкий комментарий буквально: на алтаре горели четыре церковные свечки.
Потом были другие кумиры. Синявский… Наконец, Солженицын… Но это уже касалось взрослых людей.
Для самоуспокоения Андреас сказал себе, что жена просто поддалась духу времени и скоро эта блажь у нее пройдет. Наверное, он своими словами ее обидел и она решила ему отплатить. Он часто использовал сарказм как оружие и, вероятно, в этот раз слегка перегнул палку… Но блажь Магдалены не проходила. Весь последний месяц она каждый вечер возжигала перед своим алтарем свечи. Преисполненная абсолютной серьезности. И до сегодняшнего разговора с Ральфом Андреас не придавал этому особого значения.
Синявский был недосягаем. Я бы сказал — морально недосягаем. Солженицын — тем более.
Совершенно подавленный, он вышел на балкон и закурил сигарету. Синоптики не ошиблись: день выдался морозный и ясный. Впрочем, он мечтал, что после двух недель работы на износ проведет его иначе. Сейчас ему уже ничего не хотелось. К счастью, созерцание сияющего под солнцем великолепного горного пейзажа помогло ему чуть сбросить напряжение.
Аксенов и Гладилин были нашими писателями. Сейчас они переменились. Гладилина увлекают сатирические фантасмагории. Аксенов написал выдающийся роман по законам джазовой игры…
Юность неповторима… Я с удовольствием произношу эту банальность.
Вот уже три года Андреас боролся с ужасной болезнью – нацизмом. Агрессивные бактерии проникли ему в мозг и закапсулировались там, мешая связно мыслить и лишая воли. Несмотря ни на что, он продолжал бороться, а в последние дни – он это чувствовал – у него начали в достаточном количестве вырабатываться антитела. Поездка в Баварские Альпы ускорила мощный процесс, сравнимый с тем, что в медицине именуется иммунным ответом. Может быть, скоро он окончательно выздоровеет?
У теперешней молодежи вроде бы и нет кумиров. Даже не знаю, хорошо это или плохо…
Андреас окинул взглядом долину, залитую солнцем. Сейчас, в полдень, его лучи падали отвесно. Они не только светили, но и грели – почти как летом. Величественная красота пейзажа на миг наполнила его счастьем. Он почувствовал братскую любовь ко всем на свете людям. Каждый человек, и он в том числе, катит, подобно Сизифу, свой камень, даже когда не остается сил, на фоне невыразимо прекрасной, но равнодушной к человеческим заботам природы. В эти драгоценные секунды ощущения единения со всем миром и сочувствия к другим людям он вдруг поверил, что не мог вирус национал-социализма окончательно пожрать его мозг. Нет, пока еще нет. От этой мысли ему стало легче и появилось желание что-то сделать.
Нам было хорошо.
Он решил, что пойдет перекусить в гостиничный ресторан. Если повезет, его посадят за столик справа, в глубине зала, откуда открывается вид на пейзаж, похожий на заснеженный рай.
Величественная «Панорама»
В кулуарах меня остановил Половец. (Неплохая фамилия для русского патриота!)
13
Половец — глава калифорнийского издательства «Альманах». А также — редактор газеты «Панорама».
Магдалена сидела в потемках и прислушивалась к шуму, доносящемуся с Унтер-ден-Линден. Столица рейха уже бурлила. Магдалена сообразила, что настало утро понедельника. Прощай, тишина, царившая в Берлине с середины субботы, когда мощный снегопад накрыл проспекты и бульвары толстым рыхлым ковром. Уличные звуки, хоть и приглушенные, достигали ее шестого этажа: натужно рокотали автомобильные моторы, гудели клаксоны, хлопали дверцы… Сквозь ставни проникал дневной свет, отражаясь на потолке причудливой игрой теней, напоминающей неверную пляску блуждающих огоньков.
Зовут его — Александр. Человек он по виду — деловой и крепкий.
Впрочем, какая разница?
Половец был сдержанно учтив. Правда, на лице редактора блуждала едва заметная тревожная улыбка.
Он дал мне четыре номера «Панорамы». В отеле я их перелистал.
Когда Андреас уезжал в очередную командировку, Магдалена по утрам подолгу валялась в постели. Поздний подъем помогал ей заполнять пустоту существования. Она свернулась калачиком на краю кровати. Со временем она привыкла ложиться так, даже если спала одна. Она задумалась: впереди целый день. Андреас вернется из Гармиш-Партенкирхена только завтра вечером. Посмотрела на часы: почти одиннадцать. Из-за морозов угольная печка топилась, потрескивая, всю ночь. Магдалене нравилось просыпаться в тепле. Ребенком, в большом сельском родительском доме в Восточной Пруссии, она часто страдала от холода. И не потому, что родители экономили на дровах или угле – семейство Бок не испытывало материальной нужды. Нет, отец с матерью с детства приучали дочь к «здоровой дисциплине». По их мнению, слишком комфортная температура располагала к вялости духа, потворствовала апатии, лени и еще худшим порокам. Ее отец, боевой офицер, принадлежал к поколению, принимавшему участие в битве при Вердене, и вышел в отставку в чине полковника. С материнской стороны все мужчины в семье на протяжении веков, если верить генеалогическому древу, тоже были военными. Супруги Бок воспитывали детей в строгости, внушая уважение к порядку и трудолюбие. Манера спать по утрам сколько вздумается, тем более – нежиться в постели, не входила в число семейных ценностей. И если теперь Магдалена не спешила выбираться из-под одеяла, то не потому что ленилась, а потому что страдала «нервной болезнью».
Газета еженедельная, шестнадцать страниц. Оформлена превосходно, с выдумкой. Лаконичная верстка, замечательная полиграфия.
Разумеется, есть недостатки. Явно не хватает проблемных материалов. И вообще — мало текста. А рекламы — многовато для шестнадцати страниц.
В полутьме легкая хлопковая простыня очерчивала плавный контур ее совершенного арийского тела. Высокая и белокурая, она отличалась крепким телосложением, не лишенным, впрочем, приятных глазу упругих округлостей. Магдалене подумалось, что она могла бы гордиться своими ягодицами и грудью. Она была прямо-таки создана для физической любви. В первое время она более чем охотно отвечала на частые запросы мужа. Католическое воспитание подготовило ее к тому, что секс, освященный браком, – это долг женщины, от исполнения которого не следует увиливать. Впрочем, она и не собиралась – так сильно ей хотелось дать начало новой жизни и столько удовольствия доставлял ей сам процесс. Она быстро узнала, что такое оргазм. По крайней мере, с этим у нее не возникло никаких проблем.
И все-таки я уверен, что дело пойдет…
Но с тех пор все изменилось. Они с Андреасом решили развестись и если еще и занимались любовью, то эпизодически и наспех. После вечеринки с друзьями, прилично выпив, или поддавшись ностальгии по былым временам, или просто ради удовлетворения физиологической потребности.
Листая газету, я кое-что понял. Разгадал истоки тревожной улыбки на лице Саши Половца. Газета «Панорама» содержала умеренные колкости в наш адрес. Что-то говорилось и насчет моих злосчастных редакторских колонок. Мол, зачем написал про собаку?! (Алешковский называет это мое произведение — «Болонка редактора».)
Магдалена страдала, видя, как рушится ее брак. Она сознавала, что исправить ничего нельзя, но была не в силах с этим смириться. Пыталась анализировать, что с ней не так, но не могла понять, что конкретно ее больше всего не устраивает и даже тревожит. Почему ее так пугала мысль о разводе? Потому что он стал бы знаком конца их любви и официальным подтверждением бесплодности их союза? Или она страшилась, что окружающие будут указывать на нее пальцем как на женщину, не сумевшую сохранить семью? Она ведь давала клятву супружеской верности перед Богом… А может, просто боялась неизбежной перспективы рано или поздно столкнуться с массой хлопот, связанных с разводом: придется освободить и выставить на продажу прекрасную квартиру, лишиться привычного домашнего уюта, заполнить уйму документов, свидетельствующих о смене семейного положения, а главное – начать искать работу, что после многих лет в статусе домохозяйки вряд ли будет легко.
Я проанализировал выпады и убедился, что они корректны. Что они находятся в рамках дозволенного. Здоровая товарищеская насмешка. То есть все о’кей! И никаких обид…
Зазвонил телефон, и Магдалена вздрогнула. Машинально бросила взгляд на часы: 11:30. Андреас звонил ей вчера вечером и сказал, что намерен съездить на экскурсию в окрестностях лыжной станции. По идее, он сейчас должен быть в Шахене, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, и бродить по залам дворца Людовика II Баварского.
Когда-то половцы были довольно воинственным народом. Затем последовали некоторые исторические катаклизмы…
От души желаем «Панораме» мирного развития!
Родители тоже никогда не звонили ей в этот час. Она наизусть знала все их привычки. И даже в мыслях не допускала, что с ними может случиться что-нибудь серьезное. Пусть уже не очень молодые – отцу исполнилось шестьдесят девять, матери шестьдесят пять, – они отличались крепким здоровьем и, на ее взгляд, оставались несокрушимыми, как два утеса, – во всяком случае, должны были оставаться в ближайшие годы.
Трусцой против ветра
Магдалена решила не снимать трубку. Она плохо себя чувствовала и предпочла не вставать с постели. Она любила свою спальню, как и всю квартиру, которую обставила по собственному вкусу – Андреас в этом не участвовал, не имея ни времени, ни желания. Кем-кем, а домоседом он точно не был. Вечно ему не сиделось на месте. В отличие от нее.
Александр Янов — давний оппонент Солженицына. Солженицын раза два обронил в адрес Янова что-то пренебрежительное. Янов напечатал в американской прессе десятки критических материалов относительно Солженицына.
Она долго гордилась тем, что посвятила себя домашнему хозяйству. Вскоре после замужества она с радостью бросила работу. В одном они с Андреасом сходились: оба мечтали о многодетной семье. Магдалена и сама росла младшей из пяти детей: двух мальчиков и трех девочек. И видела свой идеал в том, чтобы воспроизвести ту же модель.
Янов производит чрезвычайно благоприятное впечатление. Он — учтив, элегантен, имеет слабость к белым пиджакам.
У него детские ресницы и спортивная фигура.
Шум на улице делался все громче, давая Магдалене понять, что день неотвратимо вступает в свои права. Итак, чем же ей заняться? Нечем. Как всегда, никаких дел у нее не было. Обычно, если только Андреас не оставался дома, она все утро лежала в постели и слушала радио. Правда, с недавних пор это начало ее утомлять – сплошные разговоры о политике. Рейнская область, снова Рейнская область, трудная социально-экономическая ситуация, проекты перевооружения и усиления армии и этот проклятый Версальский договор, от которого, если их послушать, зависела вся жизнь Германии… Выступление Геринга, речь Геббельса… В последние дни больше всего обсуждали еврея, который убил в Давосе лидера швейцарских нацистов Густлоффа. Магдалена не очень-то вникала в эту историю, заслуживавшую, по ее мнению, не больше внимания, чем пресловутые Олимпийские игры, что зимние, что летние. Мускулы, пот, красивые победы, горькие поражения, рекорды, новые рекорды, медали… Что за скука.
По утрам он бегает трусцой. Даже — находясь в командировке. Даже — наутро после банкета в ресторане «Моне»…
Неужели нельзя рассказать о чем-нибудь более интересном? Как же ей все это надоело…
Янов прочитал свой доклад. Он проделал это с воодушевлением. В состоянии громадного душевного подъема.
Если она вступила в ассоциацию «Мать и дитя», не поставив в известность Андреаса – зачем? он все равно ничего не понял бы, – то не потому, что ее влекла политика, а потому, что ей хотелось помочь будущим одиноким матерям, вдовам или разведенным; ее мало волновало, почему эти женщины остались без мужа, главное, что они не жалели себя, чтобы выносить, родить и потом вырастить ребенка. Все остальное, все эти разговоры про революцию и перевооружение… Она с ними не спорила, но они навевали ей такую тоску… Она никак не могла взять в толк, почему мужчины – ее муж, отец, дяди, братья – так помешаны на политике. Нацизм, социализм, большевизм… Все эти «измы», с пулеметной скоростью слетавшие у них с языка, наводили на нее дремоту. Слушая их, она мечтала об одном: принять снотворное и забыться. Пусть уже нацисты раз и навсегда избавят нас от евреев, думала она, и пошлют их ко всем чертям; пусть уже солдаты рейха войдут наконец в Рейнскую область да там и останутся, только, ради всего святого, хватит уже об этом говорить!
Солженицын отсутствовал.
Единственным политиком, будившим у нее теплые чувства, оставался фюрер. Он не походил на других – его завораживающий голос, его жертвенность, его ум, позволяющий провидеть будущее…
Позднее, на банкете в ресторане «Моне», когда докладчик ужинал и танцевал, одна язвительная женщина сказала:
— Янов отмечает свой триумф!..
Немцы поддавались его обаянию, потому что он умел с ними разговаривать. Умел тронуть каждого. В нем было что-то необъяснимое, какая-то тайна. Он был не просто политик, но своего рода пророк. Великий патриарх. Магдалена сама не смогла бы объяснить, какие чувства будит в ней Адольф Гитлер, но, слушая его, она трепетала.
Мне трудно дать оценку соображениям Янова. Для этого я недостаточно компетентен. Тем более воздержусь от критики идей Солженицына.
Проходя мимо мини-алтаря, устроенного в его честь в прихожей, она испытывала сильнейшее волнение. Нет, она не крестилась – до такого богохульства она не дошла, – но смотрела на портрет Гитлера с глубочайшим уважением и бесконечной признательностью. Почему бы им на радио вместо своих отвратительно нудных программ не передавать поочередно речи фюрера и красивые песни о любви? Она ведь только ради этого несколько лет назад настояла на покупке радиоприемника последней модели, Volksempf ä nger. Чтобы наслаждаться речами и музыкой, от которых поет сердце!
Я хотел бы поделиться не мыслями, а ощущениями. Вернее — единственным ощущением. А именно:
Реальная дискуссия между Солженицыным и Яновым — невозможна. Поскольку они говорят на разных языках.
14
Дело не в том, что Солженицын русский патриот, христианин, консерватор, изгнанник.
Магдалена с удовольствием потянулась в постели, выключила радио, которое не слушала, и принялась размышлять о своей жизни и своем браке. Она чувствовала, что тянуть больше нельзя – пора принять решение. Неудивительно, что ее семейная жизнь катится под откос: муж вечно в командировках, порой даже за границей, не пропускает ни одних крупных спортивных состязаний. Но даже когда он в Берлине, домой возвращается поздно, после ужина, и опять садится за работу, уединившись в смежном со спальней кабинете. Пишет, перечитывает, правит, звонит по телефону – и так час или два. Иногда вдруг срывается и мчится в редакцию – благо она недалеко, – чтобы сдать срочный материал, проследить, чтобы из него не вымарали что-нибудь важное или обсудить с секретарем редакции Филипом Шнабелем верстку или шрифт.
И не в том, что Янов — добровольно эмигрировавший еврей, агностик, либерал.
Пропасть между ними значительно шире.
Магдалена не всегда страдала от отсутствия мужа. Поначалу ей вполне хватало новых ощущений от жизни в браке. Она и сама тогда работала лаборанткой в медицинском центре. Свою работу она обожала и воспринимала ее как награду за годы серьезной и усердной учебы. С гордостью говорила, что этот труд требует особой скрупулезности и совершенного владения основами биологии и химии. И не сомневалась, что достигнет на своем поприще выдающихся успехов. Иногда по вечерам, когда ей казалось, что Андреасу хватит терпения ее выслушать, она с удовольствием рассказывала ему, как прошел ее рабочий день, какие методы анализа они использовали, какое новое электрооборудование применили. Конечно, в глубине души она понимала, что подобные предметы не только не вызывали у него интереса – они были ему неприятны. Она говорила про мочу, кровь, костный мозг, стволовые клетки или грибок, а ему за этими словами слышалось: «болезнь», «инфекция», может, даже «смерть». К тому же Андреас, как и большинство мужчин, не выносил вида крови. Слегка склонный к ипохондрии, он предпочитал спорт, политику, литературу – все что угодно, кроме рассказов на темы гематологии или бактериологии.
Представьте себе такой диалог. Некто утверждает:
Тем не менее каждый из них любил свою работу, и это помогало поддерживать согласие в семье. Единственное, чего им недоставало, это времени, чтобы побыть вдвоем, но в годы кризиса все немцы считали – возможно, не совсем справедливо – любую постоянную работу редкой удачей.
— Мне кажется, Чехов выше Довлатова!
А в ответ раздается:
И все-таки Магдалена решила уволиться из лаборатории. В Рождество 1931 года, спустя примерно шесть месяцев после свадьбы, мать вызвала ее на откровенный разговор и в лоб спросила, ждет ли она ребенка. Она ответила, что нет… пока нет. Мария Бок удивилась: «Ты уверена, что с твоим мужем все в порядке?» Несмотря на их близкое родство, Магдалена сочла этот вопрос неуместным. Она покраснела и перевела разговор на другую тему.
— Неправда. Довлатов значительно выше. Его рост — шесть футов и четыре дюйма…
Однако несколько дней спустя, когда улеглись праздничные рождественские восторги, она еще раз обдумала заданный матерью вопрос и нашла его вполне законным. Каждая женщина, имеющая семью, начиная с определенного возраста мечтает о внуках, и это абсолютно нормально. И Магдалена, в свою очередь, удивилась: почему она не беременеет? Мать с ее житейским опытом наверняка рассудила правильно: у них какая-то проблема. С тех пор ее не покидало сомнение. Она искала объяснение своему бесплодию. Скорее всего, работа отнимает у нее слишком много сил и энергии, не давая яйцеклеткам нормально функционировать.
Оба правы. Хоть и говорят на разных языках…
В середине января она решилась. Она уйдет из лаборатории, принеся в жертву небольшую финансовую независимость и общение с коллегами, которым дорожила. Отныне она душой и телом посвятит себя единственной достойной цели – созданию семьи. Андреасу она просто сказала, что хочет больше времени проводить дома, с ним. А без своих пробирок, колб, серологических пипеток и гистологических стекол она как-нибудь обойдется. Андреас не скрыл удивления, но всячески ее поддержал. Что до ее начальника, то он легко, глазом не моргнув, согласился расстаться с Магдаленой – на ее взгляд, чересчур легко.
Ромашка, например, для крестьянина — сорняк. А для влюбленного — талмуд.
С точки зрения химии «Мыслитель» Родена и глиняная копилка — близнецы…
После увольнения она озаботилась тем, чтобы их с Андреасом супружеская жизнь достигла невиданной ранее интенсивности. Оргазмы действовали на нее как транквилизатор, помогая бороться со страхом бесплодия. Она видела в них доказательство того, что в ее теле все функционирует как надо. Рано или поздно это принесет свои плоды. Порой ей делалось совестно, что она вот так предается почти животной страсти. Но если ради сотворения новой жизни необходимо пройти через такое, зачем лишать себя удовольствия? Она наслаждалась сексом.
Солженицын — гениальный художник, взывающий к человеческому сердцу.
Магдалена вспомнила, что с приближением лета к ней вернулось беспокойство. Они отметили первую годовщину женитьбы, но по-прежнему – ни намека на беременность. Это было горькое празднование. В последний момент она потребовала, чтобы Андреас отменил заказанный за недели до знаменательной даты столик в роскошном ресторане.
Янов — блестящий ученый, апеллирующий к здравому смыслу…
В этот период у нее появились первые признаки нервного расстройства и скачки настроения. Теперь она совсем другими глазами смотрела на мужа. Однажды она призналась ему в своих страхах, но он лишь отмахнулся и сказал, что им пока и вдвоем хорошо. Он не понимал ее страданий, поражая отсутствием чуткости и малейшей деликатности. Она заподозрила даже, что на самом деле Андреас не хочет детей и втайне радуется, что их пара, если называть вещи своими именами, бесплодна.
Попытайтесь вообразить Солженицына, бегущего трусцой. Да еще — после банкета в ресторане «Моне»…
Иногда на нее находило, и она, как ненормальная (с чем она позже соглашалась), металась по квартире, оглашая ее истерическими воплями:
Священный беспорядок
– У меня в животе пусто! Пусто! Сделай же мне наконец ребенка! Я хочу ребенка, слышишь? Ребенка!
В ходе конференции определились три дискуссионных поля.
После очередного взрыва на нее накатывала неизбывная печаль. Она хваталась за Андреаса, как за спасательный круг, и, заливаясь слезами, спрашивала:
1. «Континент» и другие печатные органы.
– Чем я провинилась? За что мне такое наказание? Прошу тебя, ответь! За что я проклята? Почему жизнь ко мне так несправедлива?
2. Бывшие члены Союза писателей и несоюзная молодежь.
Она впивалась в мужа воспаленным взглядом, ожидая искреннего сочувствия: вот сейчас он скажет ей что-то такое, что вдохнет в нее надежду.
3. Новаторы и архаисты.
В каждом отдельном случае царила невероятная путаница.
Но Андреас терялся. Максимум, на что он был способен, это обнять ее, бормоча в качестве утешения какие-то банальности. Всегда почти одни и те же. Ей даже делалось за него стыдно.
Комментировать журнальную междоусобицу — бессмысленно. Слава Богу, органов достаточно. Полемистов хватает. Цензура отсутствует. Читатели оценят, вникнут, разберутся…
15
Мотивы второго дискуссионного тура — из области психологии.
Одним октябрьским утром Магдалена наконец отправилась на прием к врачу в университетскую клинику «Шарите». Она не хотела, чтобы Андреас разделил с ней это испытание. Это дело касалось только ее. Она приехала заранее, вышла из такси у ворот и неспешно двинулась по аллее, обмирая от страха. Стоял погожий день бабьего лета. По пути ей встречались группки веселых студентов, врачи и спешащие медсестры в белых халатах.
Аксенов и Гладилин были знаменитыми советскими писателями. Хорошо зарабатывали. Блистали в лучах народной славы. Приехали на Запад. Тут же сбежались корреспонденты, агенты престижных издательств. Распахнулись двери университетских аудиторий…
В свое время она, работая над дипломом лаборантки, провела в этих стенах немало трудных, но счастливых часов. Какая ирония судьбы.
А мы? Там изнемогали в безвестности. И тут последний хрен без соли доедаем!
В начале зимы, после двух месяцев обследований, ей огласили приговор. Не окончательный, хотя она была к нему готова и даже предпочла бы раз и навсегда закрыть этот вопрос. Результаты им сообщил семейный врач. Он зачитал длинное, на несколько страниц, медицинское заключение, из которого следовало, что причиной бесплодия является, по всей вероятности, неустановленного происхождения стерильность одного из супругов. Доктор Вульф сделал неловкую попытку прокомментировать прочитанное и разразился путаной речью, похожей на признание собственного провала или, хуже того, бессилия:
Так где же справедливость?!
Справедливость имеется.
– Откровенно говоря… Как бы это выразиться… Видите ли, не совсем понятно, в чем ваша проблема. К несчастью, мои юные друзья, такое случается. Гинекологическая наука несовершенна… Мы не можем с точностью утверждать, что у кого-то из вас имеется органическая дисфункция. Возможно, вы оба в прекрасной форме и все дело в несовместимости. Также нельзя исключить, что в один прекрасный день Магдалена забеременеет – просто потому, что произойдет нечто вроде разблокировки.
Бродский опубликовал в Союзе четыре стихотворения. Высылался как тунеядец. Бедствовал невообразимо. Лично я раза три покупал ему анальгин…
Это означало, что врачи клиники «Шарите» сами ничего не знают и не в состоянии дать осмысленный прогноз.
Магдалена расплакалась прямо в кабинете доктора Вульфа. Обычно более довольный собой, врач проворчал:
А здесь? Профессор, гений, баловень фортуны!..
– Фрау Купплер, право же, не стоит так расстраиваться. Вы только вредите себе! Посмотрите на мужчин: они тоже не могут родить ребенка, но разве они несчастнее женщин? Ни в малейшей степени, смею вас уверить.
Соколова перевели на шесть языков. Кто его знал в Союзе?
Эта реплика, продиктованная то ли сочувствием, то ли легкомыслием, поразила ее бестактностью, граничащей с хамством. Только мужчина способен бросить подобные слова в лицо женщине, которой, возможно, суждено никогда не познать радости материнства. Магдалена не шелохнулась, лишь обожгла сидевшего напротив грубияна взглядом, полным гнева и презрения. Андреас не разделял ее возмущения, и ее затопила обида. Все мужчины похожи друг на друга, подумала она, и эти двое тоже как сговорились. Она почувствовала себя страшно одинокой – нет никого, кто помог бы ей справиться с ужасной новостью: ее чрево навсегда останется пустым. И эта пустота разрушит ее жизнь.
Алешковский разрастается с невероятной быстротой.
Да и Лимонов не последний человек…
Магдалена пыталась найти причину своей трагедии. Во время полового акта сперматозоиды атакуют яйцеклетки, верно? Так может, все дело в ее муже? Насколько она знала, со стороны семейства Бок никогда и ни у кого не возникало проблем с потомством. Мать часто повторяла ей, что на протяжении многих поколений все женщины в их роду исправно производили на свет прекрасных прусских детей – крепких и чистокровных.
С новаторами и архаистами дело еще более запутанное. Казалось бы, если постарше, то архаист. А молодые устремляются в творческий поиск.
Постепенно она убедила себя, что главным, если не единственным виновником ее беды был Андреас. Как-то раз, в минуту особенной тоски и отчаяния, она бросила ему:
Отчасти так и есть. Некрасову шестьдесят, и работает он по старинке. Боков модернист, и возраст у него для этого подходящий.
– Ты бы сходил проверился! Пока не поздно…
Спрашивается, как быть с Аксеновым? Дело идет к пятидесяти — модерн крепчает.
Разумеется, никуда он не пошел. Как и большинство мужчин, он считал рождение и воспитание детей исключительно женской заботой. Он-то тут при чем?
Лимонов юн, механика же у него вполне традиционная.
Несмотря на сомнения относительно источника проблемы, она послушно выполнила все предписания врачей, назначивших ей курс лечения и специальную диету, доказавшие свою эффективность в борьбе против бесплодия. С нулевым результатом.
Мне кажется, так и должно быть!
С годами трения между ней и Андреасом только усилились; периоды напряженного взаимного молчания сменялись бурными сценами с обменом самыми жесткими эпитетами. Фазы ремиссии наступали все реже и длились все меньше. Магдалена так и не вернулась на работу. Вопреки всему она по-прежнему надеялась зачать ребенка. Депрессивное состояние стало ее второй натурой. Полностью сосредоточившись на собственном страдании, она прекратила интересоваться чем бы то ни было другим; принимала лекарства, которые не помогали. По ночам ей снились белокурые головки. Днем она почти не покидала свою уютную квартиру и избегала встреч с подругами, успевшими обзавестись детьми. Большую часть времени она пребывала в прострации, ничего не делала и не строила никаких планов.
Должна быть в литературе кошмарная, невероятная, фантастическая путаница!
Правительство призывало женщин бросать работу, больше рожать и заниматься воспитанием потомства. Символом национал-социализма стала фрау Геббельс – образцовая мать многочисленного семейства, новая Мадонна, чей портрет регулярно печатали нацистские журналы.
Последнее слово
Магдалена обожала читать статьи, посвященные этой героине, чья жизнь походила на сагу. Но каждая фотография этой счастливицы в окружении своих отпрысков колола ее немым укором, напоминая о том, что чета Купплер являет собой чудовищную аномалию.
Вероятно, я должен закончить примерно так:
Когда Магдалена наконец решалась выйти из дома, она сомнамбулически бродила по улицам, заглядывала в городские парки или топталась возле какой-нибудь школы или детского сада, наблюдая за мамашами и их весело скачущими детишками. Она не понимала, почему ей отказано в этой радости. Порой ее посещала мысль, что она медленно сходит с ума.
В ходе конференции появилось ощущение литературной среды. Чуство многообразного и противоречивого единства. Реальное представление о своих возможностях…
Она несколько раз спускалась к берегу Шпрее, одержимая идеей покончить со этим кошмаром раз и навсегда. Все произойдет быстро, потому что она не умеет плавать. Но набожность и совесть в последний момент удерживали ее от рокового шага. Она не посмеет причинить такое горе своим родителям. Они гордились дочерью и любили ее, и она не имела права поступить с ними так жестоко.
Так и закончу.
Прощай, Калифорния! Прощай город ангелов, хотя ангелов я чего-то не заметил.
Еще ее привязывала к жизни надежда, что когда-нибудь она все же сможет произвести на свет ребенка. Иногда после ночи страстной любви, особенно если ей удавалось испытать не один оргазм, она лежала рядом с Андреасом и старалась убедить себя, что между интенсивностью удовольствия и восприимчивостью ее яйцеклеток существует прямая связь. На пике наслаждения, когда ее тело сотрясали спазмы, а в мозгу вспыхивал белый свет, она истово верила, что в этот миг зачала. Подгоняемая нетерпением, она с самого утра начинала готовиться к его появлению и перечитывала пособие по уходу за детьми под названием «Немецкая мать и ее первенец».
Прощайте, старые друзья и новые знакомые.
Его автор Йоанна Хаарер делилась с молодыми матерями массой полезных советов. Магдалена, охваченная эйфорией, часами составляла списки дел, которые им с Андреасом следовало сделать до рождения «первенца» (боже, какой музыкой звучало для нее это слово!): обустроить детскую, купить пеленки, кроватку, коляску, договориться в церкви о дне крещения. Это занятие каждый раз освобождало ее, хотя бы частично, от привычных страхов.
Прощай, рыжая девушка, запретившая оглашать свое имя.
Большой круглый живот, кормление грудью, бессонные ночи, восторг от первой улыбки, первого слова и первого шага каждого из ее малышей… Больше ей ничего не было нужно.
Прощай… Я чуть не сказал — прощай, литература! Sorry. Литература продолжается. И еще неизвестно, куда она тебя заведет…
Но длилась фаза подъема недолго. Блаженный период ожидания заканчивался прямым доказательством того, что беременность не наступила, – и ее с новой силой бросало в пучину отчаяния. От бессилия она колотилась лбом о стены, едва не разбивая голову. Затем адский цикл повторялся, снова и снова завершаясь тупиком безнадежности. По соседству с Магдаленой жила женщина, ее ровесница, у которой подрастало четверо сыновей. Частые беременности нисколько ей не повредили, и она в окружении своих «карапузиков» прямо-таки сияла, удостоенная благодарным рейхом бронзового креста. Отправляясь за покупками, она гордо пришпиливала награду на отворот пиджака. Такими темпами она вполне могла успеть до сорока лет обзавестись как минимум восемью белокурыми ангелочками и получить знак высшей доблести – золотой крест. Встречаясь с симпатичной соседкой в лифте или в подъезде, Магдалена здоровалась с ней, старательно отводя взгляд от металлической побрякушки. Один ее вид причинял ей боль. Какая несправедливость!
«Новый американец», № 74, 12–18 июля 1981 г.
16
КР ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА НАЗАД…
Магдалена посмотрела на часы. Стрелки показывали 13:10. Пора вставать – сколько можно валяться в постели. Она поднялась и подошла к трюмо в стиле ар-деко.