Поддавшись наконец усталости, Аглаэ села на пол рядом со скамьей и, обхватив колени руками, уткнулась в них лбом. Хотелось бы ей самой ощущать ту же уверенность, которую она пыталась внушить подруге. Но никакой уверенности в будущем у нее не было, ее мучили мысли о том, что ждет их с Мари-Рен, и со временем тревога лишь нарастала.

Разумеется, у Валантена должны быть средства и возможности вырвать их из этого каменного мешка. Но для того чтобы вмешаться, ему сначала нужно как-то узнать об их аресте. А кто ему расскажет? Предположительно никто! Значит, остается уповать, что их перевезут во временную тюрьму при Префектуре полиции. Если же этого не случится, они с Мари-Рен сильно рискуют провести за решеткой долгие месяцы. Такое происходило сплошь и рядом, и власти ничего не делали, чтобы восстановить справедливость. Даже притом, что проституция не была запрещена Уголовным кодексом [67], тех, кто ею занимался, благонамеренные граждане рассматривали как маргиналов, которые сами себя поставили вне общества. Так что заявлять о своих правах проституткам было бесполезно, и поток неправосудных приговоров к тюремным срокам, а также произвольно назначавшихся штрафов не иссякал.

Хуже всего было то, что и добропорядочные женщины не могли чувствовать себя в безопасности. Сыщики в серых рединготах, задержавшие двух подруг на Тронной площади, служили вовсе не в участке восьмого округа. Накануне, по пути к камере, Аглаэ слышала их разговор с коллегами – оба были из Второго бюро, осуществлявшего надзор за нравами. А слава у этого бюро была самая что ни на есть дурная – его сотрудников обвиняли в злоупотреблениях и гнуснейших поступках. В их обязанности входил поиск уклонисток и проституток, не прошедших медицинское освидетельствование, и к жалованью они ежемесячно получали надбавку, пропорциональную «выработке». Эта пагубная практика превратила многих из них в настоящих охотников за премиями. Любую женщину, в одиночестве проходившую по улице, могли задержать во время облавы, и, если оказывалось, что у нее нет мужа или работодателя, которые могли бы потребовать ее освобождения, она подвергалась той же участи, что и уличные девки. В газетах при этом регулярно писали о подобных незаконных арестах, о сопровождавшем их неоправданном насилии, и общественность была в курсе того, что количество полицейских облав удваивалось в те периоды, когда в тюрьме-больнице Сен-Лазар не хватало рабочих рук.

Об этом Аглаэ размышляла и уже готова была поддаться отчаянию, когда вдруг за дверью раздался какой-то неясный шум – возгласы, приглушенные ругательства, треск ломающейся мебели… В одно мгновение ее черное уныние рассеял проблеск самой безумной надежды, и девушка бросилась к двери. Чтобы пробраться к зарешеченному окошку, ей пришлось хорошенько поработать локтями, потому что любопытство одолело не только ее, но и многих других пленниц.

Картина, открывшаяся их взорам в главном помещении участка, была поистине ошеломительной. Там все было перевернуто вверх дном: столы и стулья разбросаны, шкафы повалены, документы рассыпаны по полу. Трое мужчин с пистолетом в каждой руке, в одежде простых рабочих и в черных платках, скрывавших нижнюю часть лиц, перепачканных углем, держали на мушке полдюжины полицейских, которые выстроились перед ними у стены, заложив руки за голову и не решаясь произнести ни слова.

В тот самый момент, когда Аглаэ увидела эту фантастическую сцену, четвертый «угольщик» в кожаном картузе выволок из кабинета комиссара участка, угрожая ему оружием. У комиссара – упитанного буржуа с седыми бакенбардами и напомаженными волосами – тряслись поджилки, он обильно потел и обалдело таращился на внушительный офицерский пистолет, которым карбонарий помахивал у него перед носом.

Проститутки, окружавшие Аглаэ, тотчас принялись потешаться над стражами порядка и осыпать их бранными словами. Затем насмешки перешли в улюлюканье и превратились в восторженный визг, когда женщины увидели, как до смерти напуганный комиссар под прицелом увесистого восьмиугольного дула снимает связку ключей с крючка на стене.

Что касается Аглаэ, она всеобщего ликования не разделяла. И надежда на спасение в ней теплилась недолго. Быть арестованной и избитой полицейскими-коррупционерами – участь, конечно, незавидная, но чего можно ждать от вооруженных до зубов людей, скрывающих свои лица? Вырваться из лап Харибды, чтобы угодить в пасть к другому чудовищу, Сцилле? Поразмыслив еще немного, она пришла к выводу, что эти незнакомцы могли явиться целенаправленно за ней и Мари-Рен. Все остальные в камере были простыми уличными девками, которых в Париже полиция заметает десятками каждую неделю. Кто станет рисковать, нападая на полицейский участок средь бела дня, чтобы их освободить?

Внезапно испугавшись, что для них все может закончиться очень плохо, Аглаэ выскользнула из группы столпившихся у двери проституток и схватила за плечи обмякшую на скамье белошвейку.

– Мари-Рен! Мари-Рен, ты меня слышишь? – настойчиво зашептала она. – Сможешь идти?

Но девушка ее не слышала – сломленная усталостью и болью, она пребывала в полуобморочном состоянии. Аглаэ, надеявшейся, что им вдвоем удастся проскользнуть незамеченными к выходу из участка, спрятавшись за спинами других женщин, пришлось отказаться от этой идеи. Дурное предчувствие ее не отпускало, и она принялась озираться в поисках какого-нибудь предмета, который мог бы послужить им для защиты, если возникнет прямая угроза. Но в этой тесной камере не было ничего, что сгодилось бы в качестве оружия.

Возле двери между тем суматоха усилилась – события начали стремительно развиваться. Комиссар, которого под дулом пистолета заставили выпустить узниц, открыл дверь камеры перед ватагой вопящих проституток. Те, недолго думая, рванули на волю – только пятки засверкали. Не успела последняя из них переступить порог, как незнакомец в картузе, вскинув пистолет, встал в дверном проеме.

При виде двух девушек, прижавшихся друг к дружке на скамейке, он опустил оружие, бросился к ним с восклицанием: «Слава богу, вы здесь, Аглаэ!» – и немедленно заключил актрису в объятия.

– Я так боялся, что мы опоздаем!

Знакомый голос заставил Аглаэ забыть и о черном платке, и о грозном оружии в руках спасителя – она перевела дух и приникла к надежной груди Валантена.

Глава 18

Аглаэ переходит в наступление

Три часа спустя в апартаментах на улице Шерш-Миди Аглаэ приходила в себя после всего пережитого, наслаждаясь горячей ванной. Означенная ванна, застеленная голландским полотном тончайшей выделки, была установлена в гостевой комнате за ширмой с цветочными узорами. Валантен томился в смежном помещении, где, несмотря на теплую весеннюю погоду за окном, он развел камин, щедро подкинув туда поленьев.

Молодые люди были одни в квартире – инспектор доверил Мари-Рен заботам Эжени со строгим указанием доставить белошвейку домой и не отходить от нее, пока она полностью не поправится.

Конечно же Аглаэ, до крайности взволнованной арестом и ужасной ночью, проведенной в камере участка, не хотелось оставаться одной. Она даже попросила своего спасителя не закрывать дверь между двумя комнатами. Поэтому Валантен слышал тишайший плеск воды и вздохи наслаждения, которые время от времени срывались с губ его подруги. По этой причине невозможно было отключить воображение, рисовавшее ему каждое движение молодой женщины, невозможно было не думать о том, как вода струится по ее голой коже… Это неведомое ранее чувство интимной близости потрясло Валантена и пошатнуло психологические барьеры, которые он выстроил, чтобы скрыть свои чувства к прелестной актрисе. Он не знал, возможно ли что-то между ними, способно ли его тело вынести ласки другого человека после омерзительного насилия, учиненного над ним когда-то Викарием, и в итоге до этих самых пор он предпочитал таить свою любовь и подавлять влечение. Но сегодняшняя безумная авантюра как будто бы поколебала его решимость.

Узнав об аресте Аглаэ, он на мгновение представил, что никогда больше ее не увидит, и перепугался до смерти. А теперь, когда он снова ее обрел, когда она была здесь, в смежной комнате, в костюме Евы, прекрасная и хрупкая, такая беззащитная, чувства нахлынули на него волной, и он уже не знал, как себя вести. Разум его пребывал в смятении. Приоткрытая дверь неумолимо притягивала его взгляд как магнитом. В конце концов ему пришлось сделать невероятное усилие над собой, чтобы отвести глаза и постараться очистить сознание от теснившихся там соблазнительных образов.

Чтобы избавиться от мучительно-сладкого томления, которое вызывала двусмысленность и деликатность всей ситуации, молодой человек попытался занять себя какими-то бессмысленными действиями в надежде, что это поможет отвлечь его мысли от волнующей сцены, разыгрывавшейся совсем рядом, за стеной. Он принялся нервно мерить шагами комнату – переставлял каминные часы, поправлял картину, ворошил кочергой угли в камине, подкидывал туда еще поленьев, задергивал занавески, защищаясь от настырных солнечных лучей, и через секунду снова их раздергивал, без устали повторяя одни и те же движения раз, другой, третий, десятый…

Однако это не помогало – воображение снова и снова одерживало верх. Оно постоянно рисовало ему обнаженное тело Аглаэ, совершающей омовение, наполняло все пространство фантазии хореографией ее грациозных движений – невинных и небрежных почти до бесстыдства. Его словно опутала сеть колдовских чар, из которой невозможно было вырваться. Он чувствовал себя одновременно счастливым, достойным презрения, нерешительным и чудовищно уязвимым.

Уже не выдерживая этой муки, Валантен сказал себе, что лучший способ рассеять чары и справиться с душевным смятением – это, наверное, завести с девушкой беседу. Необходимость говорить не даст его разуму витать в облаках.

– А знаете, мы ведь с вами теперь по гроб жизни обязаны нашему другу Эжену Франсуа Видоку! – предварительно покашляв, чтобы привлечь ее внимание, громко произнес Валантен. – Без него я бы и не узнал о вашем аресте.

Плеск воды внезапно стих, затем донесся приглушенный голос Аглаэ:

– Вы со мной говорите?

– Я сказал, что своим освобождением вы обязаны прежде всего Видоку! По счастливой случайности один из его бывших сотрудников, верный человек, оказался в кулуарах префектуры в тот самый момент, когда комиссару Грондену докладывали, что вас схватили, и слышал, как Гронден возликовал оттого, что ему, дескать, удалось сыграть со мной злую шутку. Зная о дружбе между мной и Видоком, верный человек незамедлительно поставил об этом в известность своего прежнего начальника.

– Но зачем какому-то комиссару Грондену, о котором я впервые слышу, понадобилось меня арестовывать?

– Это долгая история, и, по правде говоря, ничего интересного в ней нет. Скажем, у нас с комиссаром возникли некоторые разногласия, и, устроив неприятности вам, он хотел тем самым уязвить меня. Как только мне сообщили о том, что с вами случилось, я осторожно навел справки и выяснил, что Гронден подписал постановление о вашем заключении под стражу в Сен-Лазар [68]. Меня это ошеломило – вас могли отправить в эту тюрьму в любую минуту, а действовать официальными методами было уже поздно. И тогда Видок убедил меня без промедления освободить вас силой, ворвавшись в участок восьмого округа.

– Можете поверить, вы напугали меня до смерти, когда ворвались с пистолетами на изготовку и с чумазыми лицами!

– У нас не оставалось выбора! Нужно было сразу пресечь все попытки к сопротивлению. Для этого Эжен Франсуа послал со мной троих бывших сотрудников его бригады. Все трое – крутые парни, которых перспектива потрепать нескольких обычных городских полицейских ничуть не смущала. Мне кажется, им это было даже в охотку.

Тут раздался шумный всплеск, затем шелест шелковой ткани по деревянной ширме, а через пару секунд перед глазами Валантена мелькнула за открытой дверью копна волос, с которых струилась вода, поблескивая каплями на голой коже, отчетливо заметной над краем белоснежного полотенца. Он с трудом сглотнул и без особого успеха постарался сосредоточить внимание на солнечных лучах, сеявших свет сквозь занавески на окне.

По счастью, его отвлек от новых фантазий озабоченный голос Аглаэ из соседней комнаты:

– Но если комиссар Гронден так на вас ополчился, значит, он уже не отступится, верно? Он может снова взяться за меня или сразу за вас.

– Теперь уже нет! Мы изготовили для него, так сказать, надежный намордник, который отучит его кусаться. Оказалось, что у Видока есть досье на эту гнусную личность – целая кипа документов, в которых зафиксированы все факты злоупотребления служебным положением, вымогательства и хищения денежных средств со дня назначения Грондена начальником службы по надзору за нравами. В этот самый момент комиссар, должно быть, как раз изучает избранные страницы, присланные ему вместе с пояснительной запиской – ее автор не указан, но вполне узнаваем. Из содержимого послания следует, что комиссару достаточно совершить один неправильный поступок, и остальные документы окажутся на столе у префекта полиции.

– Решительно, ваш Видок не просто самый осведомленный человек в столице, он настоящий ангел-хранитель!

– В ваших словах есть доля правды. С тех пор как вы познакомились с ним в подземельях площади Согласия [69], сдается мне, наш добрый старый плут питает к вам слабость. Возможно, вы единственная в Париже, ради кого он готов расстаться с одним из своих драгоценных досье.

– Надеюсь, не только он поддался моему обаянию. Иначе это было бы весьма обидно. Согласны?

Молодой человек вздрогнул. Потому что голос Аглаэ неожиданно прозвучал ближе, чем раньше. И что-то в ее голосе изменилось – вроде бы появились нежные и чуть хрипловатые, грудные нотки. Валантен, оторвав взгляд от окна, обернулся к двери между комнатами.

Актриса стояла в открытом проеме, небрежно опираясь обеими руками на дверные наличники. Длинные волосы, скрученные спиралью, она перекинула на одну сторону груди. На ней был его собственный купальный халат, специально оставленный для гостьи на кровати. Полы и лацканы халата, нетуго подвязанного поясом на талии, приоткрывали сокровища в жемчужной россыпи капель: мокрый шелк скорее подчеркивал, чем скрывал изгибы полной груди и щедрые округлости бедер.

Это неожиданное явление Аглаэ произвело на Валантена ошеломительный эффект: пол словно дрогнул у него под ногами, и волны от этого подземного толчка разбежались по телу теплом, вызвав головокружение. Во рту у него пересохло, в чреслах запылало, перед глазами поплыло, в коленях возникла дрожь. Он хотел найти верные слова, чтобы превозмочь это странное недомогание, или набраться смелости, чтобы приблизиться к девушке, но оказался не способен произнести ни звука, не в силах сделать ни шага. Застарелый ужас вынырнул из глубин прошлого, из его истерзанного детства, и сдавил горло, обратив Валантена в соляной столп.

Аглаэ тоже не двигалась, дав себе время рассмотреть его так, будто видела в первый раз. Она с наслаждением скользила взглядом по стройному силуэту, слегка размытому на фоне освещенного солнцем окна, по широким плечам и по прекрасному, почти совершенному лицу, которое с самого первого дня вызывало в ней смесь нежности и жестокости, желание плотоядно впиться зубами в эту девственно чистую восковую бледность, словно для того, чтобы оставить на нем свое клеймо.

Она долго сопротивлялась хищническому инстинкту, сдерживала свои чувства, стараясь не торопить события. Время было ее союзником, думала Аглаэ. Рано или поздно она должна приручить Валантена. Но ее недавние злоключения с полицией показали, что заранее ничего не предрешено, что она может потерять его, если будет тянуть время слишком долго. Поэтому Аглаэ решилась. Внезапно. В один миг. В тот самый момент, когда она лежала в ванне и услышала, как он с ней заговорил о Видоке. Она ответила ему непринужденным, естественным тоном, кусая при этом губы, чтобы не взвыть от разочарования, от пустых ожиданий.

Не желая потом всю жизнь терзаться сожалениями, она в конце концов сделала выбор, осмелившись переступить через свой страх отпугнуть Валантена. Она обязана была дать шанс их любви. Так что пояс на ее халате был слабо завязан не случайно – Аглаэ тщательно подготовилась к нарочито бесстыдному выходу и теперь, сделав первые шаги навстречу молодому человеку, замерла, всем своим видом выражая призыв и вместе с тем сдержанность, в надежде, что оставшееся между ними расстояние преодолеет он сам. Затаила дыхание. Почти задохнулась.

Решится он, наконец, или нет? Почему он не двигается с места?


Эти безмолвные вопросы остались без ответа. Валантен лишил ее выбора. Поэтому, набравшись храбрости, Аглаэ медленно развязала пояс купального халата, и шелк едва слышно зашелестел, скользя по паркету, когда она делала последние шаги. Теперь она была так близко, что Валантен почувствовал аромат фиалок от соли для купания на ее коже.

– Я так нуждаюсь в утешении, – прошептала Аглаэ, не сводя с него взгляда огромных золотисто-карих глаз. – Чего же вы ждете? Почему не обнимете меня?

– Я не уверен, что это будет правильно…

– А я уверена в обратном, – выдохнула она бархатным, обволакивающим голосом.

– Поймите меня, Аглаэ… Не хочу, чтобы вы думали, будто я равнодушен к вашим чарам, но вы еще не оправились от пережитого потрясения, и с моей стороны было бы подло и не по-рыцарски воспользоваться ситуацией…

Она поднялась на цыпочки, с вызовом вскинув подбородок.

– Нет, Валантен. Ты не можешь все время убегать. Решишься ли ты, наконец, сказать мне, что умираешь от желания, так же, как и я?

Валантен застыл, будто громом пораженный: она впервые обратилась к нему на «ты», и это обезоружило его в большей степени, чем можно было ожидать. Он просто стоял напротив девушки как вкопанный, вытянувшись, словно кол проглотил, и его руки, отяжелевшие вдруг, висели безвольно, мертвым грузом.

– Мы любим друг друга, – продолжила она, – и поэтому между нами не может быть ничего постыдного или неловкого. Я тебя научу. Вот увидишь, тебе просто нужно следовать подсказкам своего тела…

С тех пор как она стала актрисой, Аглаэ не знала отбоя от поклонников, но всегда отвергала авансы ухажеров – и молодых хлыщей без гроша в кармане, и богатых стариков, годившихся ей в отцы. Ее познания в делах любовных ограничивались тем, что она почерпнула из откровений других актрис труппы мадам Саки, отличавшихся большей свободой нравов, и из дешевых романов, которые продавались у них на бульваре. Отсутствие опыта у нее восполняла уверенность в собственных инстинктах. Не спуская глаз с Валантена, девушка позволила халату слегка соскользнуть с плеч.

– Не делайте этого! – все еще пытался сопротивляться Валантен. – Я… я не знаю, способен ли…

Она не дала ему договорить – ловко качнув плечами, сбросила халат еще ниже, так что тонкая ткань открыла восхитительный бюст. Аглаэ поймала руку Валантена и поднесла ее к своей левой груди:

– Чувствуешь, как сильно бьется мое сердце – из-за тебя?

Говорить он уже не мог. Под его ладонью трепетал тяжелый теплый шар нежной плоти, усилив стократно смятение мыслей и чувств. В низу живота вдруг полыхнул пожар, в паху напряглось и отвердело.

А в следующий миг с губ Валантена сорвался всхлип. Из самых глубин его существа, из далекого прошлого поднялась волна давнего страха и накрыла его с головой, а потом из тех же глубин вернулся его детский голос, прозвучав мучительным стоном:

– Простите меня, но я не могу. Не могу!

Отшатнувшись от той, кого он любил всем сердцем, Валантен резко развернулся, бросился вон из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Глава 19

Ключ Нэвузцилрмес

Закрытые ставни и задернутые бархатные занавески погрузили спальню Валантена в густой сумрак. Даже уличный шум – пусть и не такой громкий этим воскресным утром, как в рабочие дни недели, – с трудом сюда проникал. Лишь доносились время от времени приглушенный крик лудильщика или прерывистое эхо от грохотавшего по мостовой фиакра. В этом замурованном, законопаченном, отрезанном от окружающего мира пространстве было уныло, как в склепе. Со вчерашнего дня, после ухода Аглаэ, чьи авансы он отверг, инспектор заперся у себя на два оборота ключа и почти не вставал с постели.

Когда вчера же ранним вечером к нему в дверь постучалась Эжени, известив его, что миссия выполнена – Мари-Рен чувствует себя лучше – и что сама она вернулась приготовить ему ужин, Валантен крикнул, что не голоден. Эжени пыталась настаивать, но хозяин был непреклонен. Он даже не соизволил выглянуть к ней – лишь сообщил из-за двери, что ее услуги сегодня не понадобятся и она может удалиться к себе в мансарду. Та же сцена повторилась около десяти утра, и на этот раз Валантену пришлось проявить предельную суровость и несгибаемость, чтобы отделаться от верной дуэньи, не желавшей уходить, не позаботившись о нем.

Давно он не чувствовал себя так скверно. В таком же подавленном состоянии, в болезненной прострации он пребывал пять лет назад, после гибели отца и последовавшей за ней смерти его служанки Эрнестины. Но сейчас вся ответственность лежала исключительно на нем самом. Заснуть не удавалось, он не смыкал глаз всю ночь, раз за разом прокручивая в голове сцену с Аглаэ, презирал себя за то, что подверг ее такому унижению, и упрекал себя же в неспособности заранее подготовиться к такому повороту событий и сделать все, чтобы его предотвратить. С его стороны это было непростительной ошибкой. И Валантен не сомневался, что теперь Аглаэ его ненавидит.

Чтобы перестать думать о стыде и страданиях, которые девушка теперь вынуждена терпеть по его вине, Валантен снова взялся за расшифровку тайного послания Викария и потратил на это много часов. По крайней мере, ему удалось занять мозг сложной задачей, избавившей его от необходимости осмыслить и принять невыносимый факт, ставший очевидным после того, как он ужасно повел себя с Аглаэ: Викарий превратил его самого в монстра, в хладнокровное чудовище, способное, как и он, лишь на одинокий поиск и преследование добычи, но не умеющее любить по-настоящему. Он почувствовал себя калекой, которого мучают фантомные боли в отрезанной конечности.

Из ступора его вывел аромат мяса с грибами, напомнив, что он уже почти сутки ничего не ел. В животе сразу заурчало, и внутренности свело болезненным спазмом. Одновременно с этим раздался решительный стук в дверь, перекрытый пронзительным голосом Эжени:

– Это я опять, месье Валантен! Да что же с вами стряслось-то? Вы там не заболели, часом?

Молодой человек сел на краю постели:

– Уверяю вас, Эжени, со мной все в порядке. Я просто заработался ночью допоздна, и мне нужно отдохнуть.

– Но вы же со вчерашнего дня ничего не ели! Так не годится! Такое большое тело, как у вас, надо поддерживать в форме, вам нужны силы. Я приготовила вам зайчатину с грибной подливой по особому рецепту, который в нашем семействе передается по секрету от матери к дочери. Вот увидите, вы сразу почувствуете себя бодрее. Да и, если что, после обеда вы можете себе устроить сиесту, если еще будете нуждаться в отдыхе.

Валантен готов был продолжить сопротивление, но его желудок оказался сильнее. Кроме того, что-то ему подсказывало, что храбрая Эжени не позволит легко отделаться от нее в третий раз.

Интуиция его не подвела, потому что, едва получив доступ в спальню, домработница развила бурную деятельность. С удивительным для своих габаритов проворством она первым делом устремилась к окну, причитая, что хозяин, должно быть, совсем умом тронулся, если сидит в потемках в такой чудесный ясный день. Презрев вялые протесты Валантена, женщина раздернула занавески и распахнула обеими руками ставни, впустив в комнату поток полуденных солнечных лучей. Затем она подобрала ботинки и сюртук, валявшиеся на паркете, обновила воду в тазу и выволокла из-под кровати ночной горшок.

Валантен, пришедший в ужас от всего этого света и суеты, снова рухнул в одежде на кровать, закрыв лицо руками. Смерив его неодобрительным взглядом, Эжени кивнула на книги по криптографии и ворох бумажек на тумбочке у изголовья:

– Ох, не тем вы тут занимаетесь, месье Валантен! Позвольте дать вам совет, как родному сыночку, который мог бы у меня быть, кабы Господь Всемилостивый послал мне счастье понравиться хоть одному мужчине: в вашем возрасте надобно заниматься физическими упражнениями, а ежели будете вот так, сутками напролет, только извилинами шевелить, у вас заворот мозгов случится.

– Благодарю за заботу, Эжени, однако я сомневаюсь, что светила медицинского факультета разделяют ваше мнение о пагубных последствиях интеллектуального труда.

Ничуть не расстроившись оттого, что ее мнение может кто бы то ни было не разделять, фантастическая слониха в юбках отставила ночной горшок подальше, бесцеремонно сгребла с тумбочки у кровати все, что там было, и поволокла к этажерке в другом конце спальни.

– Пусть себе ваши светила думают что им заблагорассудится, да только это ничего не меняет, – заявила служанка с апломбом, который был ее второй натурой. – Я решительно запрещаю вам совать нос в эти бумаженции, пока вы не отдадите должное моему рагу из зайчатины. – Когда она говорила это, ее рассеянный взгляд упал на верхний лист в стопке. – Тем более что у вас тут какая-то галиматья накалякана! Ах, погодите-ка, вот здесь вроде бы можно кое-что разобрать: «Загляни в зерцало разума, раз-два – и обретешь ключ НЭВУЗЦИЛРМЕС…» Да уж, насчет заворота мозгов – это я, пожалуй, поторопилась, от такого ключа он, конечно, вряд ли приключится. Говорите, вы допоздна вот этой вот ерундой занимались, бессмыслицу всякую писали? Господи Иисусе, моя покойная, увы и ах, матушка – да хранит Вседержитель ее несчастную душеньку – была бесконечно права, когда говаривала, что единственное зерцало, в которое стóит изредка заглядывать, у нормальных людей висит над умывальником, и нечего голову ломать по пустякам.

С этим безапелляционным заявлением Эжени развернулась на пятках, подхватила опять ночной горшок и устремилась к выходу.

– Имею честь довести до сведения месье, что завтрак будет подан ему в обеденном зале менее чем через четверть часа, – бросила она напоследок, уже переступая порог.

Валантену понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя после этого бурного вторжения. Надо было окончательно привести мысли в порядок – он развязал воротник сорочки и опустил голову в таз со свежей прохладной водой. Именно тогда его и осенило. Пораженный догадкой, Валантен разинул рот и чуть не подавился хлынувшей туда водой.

Кашляя, отплевываясь и разбрызгивая вокруг себя капли, он бросился к этажерке, где Эжени только что положила листы, исписанные им во время бессонной ночи. Неужели это ответ? Нет, немыслимо, он опять ошибается, принимает желаемое за действительное… Не может же быть, чтобы во второй раз подряд случайно услышанная фраза направила его на верный путь… Такого просто не бывает! Однако внутренний голос упрямо твердил ему, что ответ найден.

Дрожа от нервного возбуждения, Валантен схватил тот лист, который попался на глаза Эжени. Там был переписан его рукой постскриптум из последнего послания от Викария и набросаны результаты нескольких жалких попыток расшифровки. «Загляни в зерцало разума, раз-два – и обретешь ключ НЭВУЗЦИЛРМЕС: ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС». Загляни в зерцало… Ну конечно! Нужно было принять этот совет в буквальном смысле – так, как сказала блистательная, расчудесная Эжени, цитируя покойную матушку!

Валантену сразу вспомнились недавно прочитанные им трактаты. Великий Леонардо да Винчи тоже интересовался криптографией. Многие авторы упоминали о том, что он имел привычку зашифровывать описания своих изобретений, используя зеркальный код – просто-напросто переставлял буквы в словах задом наперед, как они отражались в зеркале!

С трудом сдерживая охватившую его дрожь, Валантен нашел чистый лист и обмакнул перо в чернильницу, забытую Эжени на тумбочке. Переставленный в обратном порядке набор букв НЭВУЗЦИЛРМЕС превратился в СЕМРЛИЦЗУВЭН, что отнюдь не дало повода для ликования. Однако Викарий подкинул ему еще одну подсказку: «…раз-два – и обретешь ключ». Возможно, в этом «раз-два» тоже была игра прямого и переносного смыслов – предлагалось разбить буквы на пары?

И что же получится, если таким образом разделить СЕМРЛИЦЗУВЭН?

Валантен быстро набросал табличку:



С → Е

М → Р

Л → И

Ц → З

У → В

Э → Н



Быть может, таков таинственный «ключ», обещанный Викарием? Что, если в остальном зашифрованном тексте заменить все буквы из первого ряда таблицы буквами из второго, а остальные не трогать? То есть вместо С поставить Е, вместо М – Р и так далее?..

Из-под пера Валантена не замедлили появиться еще три строчки:



ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС

ИДИНАЗАДГДЕ БРОШЕН ВЗОРВПЕРВЫЕ

ИДИ НАЗАД, ГДЕ БРОШЕН ВЗОР ВПЕРВЫЕ



Безрадостная улыбка озарила ожесточенное красивое лицо. Теперь он снова мог продолжить путь по следам зверя!

Глава 20

Там, где все началось

Валантен пустил жеребца шагом. Поводья он держал небрежно, расслабив плечи и опустив голову. Судя по тому, что ему сказали в деревнях, которые он проехал, до места назначения было уже недалеко. Это его слегка приободрило после долгого путешествия – два с половиной дня в седле бойким аллюром с короткими остановками на отдых и ночлег понадобились, чтобы забраться в самую глушь Морвана.

Его спешный отъезд немало заинтриговал Исидора Лебрака. Юноша удивился, что шеф поручил ему расследовать дело Павла Обланова в одиночку, притом что следующий сеанс медиума был назначен на ближайшее воскресенье. И тогда Валантен рассудил, что настала пора сообщить ему о существовании Викария. Умолчав о том, что сам был жертвой этого мерзкого извращенца, инспектор поведал молодому помощнику о преследовании хищника, которое его отец и он сам вели усердно и неустанно. Затем вкратце изложил историю Дамьена, восьмилетнего мальчика, которого монстр забрал у приемной матери в 1815 году из домика лесничего в Морване. Исидор, слушая рассказ, не стал скрывать своего беспокойства, когда речь зашла о недавних посланиях Викария. Эта извращенная игра в кошки-мышки, по его мнению, не предвещала ничего хорошего – стоит ли так рисковать, ввязываясь в нее и отправляясь в Морван? И потом, где гарантии, что инспектор правильно понял, что хотел сказать ему преступник? Ведь если он ошибся, долгая поездка туда может оказаться пустой тратой времени.

Валантен этим соображениям помощника не придал значения. Он был уверен, что не мог ошибиться. Место, «где брошен взор впервые», могло быть только тем самым домишком в лесу, где Викарий в первый раз увидел свою малолетнюю жертву. Кроме того, у него была и другая причина уехать на время из Парижа, но об этом инспектор, разумеется, не сказал Исидору. Валантену нужно было очутиться подальше от Аглаэ, дать себе передышку, чтобы обдумать, что будет дальше происходить с их отношениями. Девушка была искренне влюблена в него, и сам он питал к ней глубокое чувство, которое в последние месяцы лишь крепло. Но может ли возникнуть между ними настоящий роман, если он не способен на физический контакт? И будет ли достаточно, как он всегда верил, ареста Викария, для того чтобы оправиться от страшной душевной травмы, полученной в прошлом? А Аглаэ? Готова ли она столько ждать? После обиды, которую он невольно нанес ей своим поведением, она имеет все основания на него злиться, хотя она и знает его историю. Однако возможно, что после случившегося ее чувства к нему кардинально изменились. И хотя он отказывался об этом думать, между ними уже могло быть все кончено.

Жеребец, такой же усталый, как и его хозяин, брел по лесной тропе, раздраженно отфыркиваясь от назойливых мух и спотыкаясь о корни, невидимые под слоем мхов. Всадник наконец вышел из мрачной задумчивости, чтобы сосредоточиться на опасностях подлеска. Солнце, просеиваясь сквозь листву, расчертило все пространство вокруг полосами света и тени. В кронах деревьев не смолкали веселые трели птиц. Пахло дикими травами и бузиной. Был чудесный весенний день, и молодой человек, отрешившись вдруг от своих забот, ощутил целительную силу природы. Зелень и пряные ароматы леса обещали возрождение жизни, и он всей душой отдался этому чувству обновления.

Еще некоторое время Валантен ехал по тропе, наслаждаясь благотворным теплом солнца, ласкавшего затылок, а медленная поступь жеребца приятно убаюкивала его в седле. Но по мере приближения к цели путешествия из глубин разума, словно порывы ветра, начали вырываться воспоминания. Поначалу это были всего лишь ощущения, хотя он считал их навсегда забытыми, – детская память именно об этом мерцании света в кронах, о шелесте листвы, о шорохе и топотке, с которым мелкие зверьки разбегались при его приближении и прятались в зарослях. Все это было так отчетливо и волнующе, что он даже огляделся, ожидая увидеть, как из подлеска сейчас выйдет маленький мальчик, худенький и взъерошенный, с повадками дикаренка, что мальчик этот, словно по волшебству, вдруг материализуется из далекого прошлого. Но разумеется, ничего подобного не случилось, и Валантен сам не знал, что испытал в тот момент – облегчение или разочарование.

Впервые с тех пор, как отправился в путь, Валантен позволил себе задаться вопросами, жива ли еще она, не покинула ли затерянный в чаще домик лесника. А если жива, что он ей скажет? Узнают ли они друг друга? Ответов не было. Слишком много воды утекло, и даже если у него вдруг возникнет желание возродить ту давнюю привязанность, в глубине души он знал, что вернуть былое невозможно.

Ему не давал покоя еще один вопрос, от которого, в отличие от остальных, было не так просто отделаться. Он старался выкинуть его из головы, но вопрос возвращался, дразнил и мучил, как назойливый припев какой-нибудь песни. Зачем, черт возьми, Викарию понадобилось это путешествие в прошлое? Ответ ускользал, но Валантен не сомневался в одном: дело было вовсе не в том, что заклятого врага одолел приступ ностальгии. Викарий отправил его в Морван для того, чтобы лишить сил и воли к сопротивлению, а затем поразить точно в сердце. Ибо их противостояние было борьбой не на жизнь, а на смерть, битвой, в которой разрешены любые приемы.

Молодой человек пересек небольшое ущелье, где застоялись тени, и поднялся на склон, у края которого каменный Христос с изможденным ликом корчился на кресте, иссеченном дождями. Валантен не поручился бы, но ему показалось, что он узнаёт это распятие, что оно уже высилось здесь шестнадцать лет назад. Если он не ошибся, значит, совсем рядом на поляне должна стоять деревенька на полдюжины дворов, отрезанная от внешнего мира. Люди там жили простые и грубоватые, мужчины зарабатывали за счет леса – были дровосеками или угольщиками, – но всегда оказывали редко забредавшим к ним путникам радушный прием.

Домишки нашлись в том самом месте, которое и запечатлелось в памяти. По крайней мере то, что от них осталось. Деревня казалась заброшенной. За несколько лет природа вступила в свои права: стены покосились и поросли кустами, крыши просели, навесы обрушились, из всех щелей торчали дикие травы. Зрелище было прискорбное.

Валантен спешился и неторопливо повел жеребца под уздцы по единственной дороге, бугристой от корней деревьев. Он продвигался вперед очень осторожно, высматривая признаки опасности. Но все было тихо. Ни движения, ни шороха. Птицы примолкли, и ветер как будто решил не соваться так глубоко в лес. Даже листва не шелестела, ни единый живой звук не тревожил эти застывшие в своем одиночестве места.

Настороженно озираясь, Валантен миновал заросший мхом колодец с уныло поникшим журавлем, которым давно никто не пользовался. Он помнил, что домик лесника и его жены, усыновивших когда-то Дамьена, должен находиться поодаль, за околицей деревни, в неглубоком овраге, у ручья, где все стирали одежду; вода там белела от мыла, похожая на молоко, вспененное в ведре струей из козьего вымени. Домик лесника, в отличие от остальных, выдержал испытание временем: на первый взгляд соломенная крыша и стены уцелели. Дверь и ставни нуждались в свежей краске, но крепко сидели на петлях.

Когда Валантен приблизился к лачуге, у него сжалось сердце: под навесом крыльца стояли цветы в глиняных горшках, рядом сушились на солнце деревянные башмаки. Значит, здесь кто-то жил. Перед тем как постучать в дверь, он хотел было привязать жеребца к плетню у старого сарая из рассохшихся досок, но животное вдруг зафыркало и забило копытом, выражая протест. Скакун явно занервничал – дико вращал глазами, раздувал ноздри и отказывался стоять на месте. Что-то его встревожило…

Валантен еще раз окинул взглядом окрестности, но ничего подозрительного не заметил. Тогда он принялся ласковым голосом увещевать жеребца, поглаживая по напряженной шее. Тот вроде бы успокоился и позволил себя привязать, но по тугим мускулам на его боках то и дело пробегала дрожь.

Когда Валантен постучал кулаком в дверь, ему не ответили. Он подождал некоторое время и, снова постучав, крикнул: «Эй! Есть кто-нибудь?» Однако опять никто не откликнулся. Можно было бы выбить засов, но что-то его удерживало. Возник смутный страх совершить кощунство – он почувствовал себя так, будто собирается вломиться в святилище. Глупо, наверное, но ему действительно пришлось сделать над собой усилие, чтобы этот страх превозмочь.

В конце концов, взяв один из седельных пистолетов, он все-таки проник в домик лесника. Ставни были закрыты, и ему пришлось постоять у порога, привыкая к полумраку. В единственном жилом помещении было несколько закутков, тонувших в полном мраке, и множество темных углов. Но когда зрение приспособилось к темноте, первым делом внимание Валантена привлек к себе стол, накрытый на одну персону. На тарелке лежали остатки пищи, стакан был наполовину полон вином. Можно было подумать, что тому или той, кто сидел здесь, пришлось внезапно прервать трапезу. В старинной дровяной печи стоял чугунок. Валантен наклонился, чтобы заглянуть в него, и поморщился от отвращения – внутри были подгоревшие остатки мясного рагу с репой, покрытые толстым слоем плесени.

Молодой человек собирался тщательно осмотреть помещение, когда за окном вдруг громко заржал его конь и одновременно раздался треск ломающегося дерева. Он бросился наружу. Жеребец, фыркая, неистово рвался с привязи, даже одна из жердей плетня треснула. Животное уже не просто нервничало – им овладела паника. На сей раз Валантену не удалось успокоить беднягу простой лаской – пришлось отвязать и водить коня перед домом некоторое время, пока тот не перестал взбрыкивать и ржать.

Что могло его перепугать до такой степени?

Охваченный дурным предчувствием, Валантен медленно обратил взгляд к старому сараю. К тому самому, где Дамьен провел последние мгновения своего невинного детства в злосчастный летний вечер, когда Викарий вторгся в его существование. Дамьен писал об этом в своем дневнике. Сарай был его убежищем в детские годы – там он прятался всякий раз, когда судьба жестоко с ним обходилась; туда он прибегал утирать слезы, дыша ароматом сена и переспелых яблок.

Поначалу, подъехав к дому, Валантен не заметил воронов, но сейчас увидел, что несколько черных птиц разгуливают, то и дело хлопая крыльями, у сарая. Когда он ступил за плетень, птицы тяжело взлетели, раскаркавшись. Дверь – несколько грубо обтесанных досок, скрепленных двумя расплющенными железными обручами, – подалась от первого же толчка. И в нос мгновенно ударил запах. Удушающий запах. Но пахло там не сухой травой и не яблоками. Это была страшная вонь гниющего мяса.

Валантен сделал два шага назад, набрал полную грудь свежего лесного воздуха, а затем, закрыв нос рукавом, чтобы хоть как-то защититься от гнилостного смрада, снова вошел в сарай, как бросаются в воду с головой.

Вошел, заранее зная, чтó там найдет.

В первые же мгновения он услышал жужжание – сотни невидимых крошечных крылышек безумолчно стрекотали в темноте, – и только затем глаза его различили очертания распростертого на полу тела. Сначала Валантену почудилось, что оно еще шевелится. Но шевелилось не тело, а облепивший его рой насекомых. Он подошел ближе, превозмогая отвращение, и опустился на колени рядом с раздутым, почерневшим трупом. Искаженное смертью и разложением лицо уже нельзя было опознать, но инспектор вздрогнул, узнав маленький серебряный крестик в складках шеи. Тогда он оглядел тело в поисках письма, которого не могло там не быть. Это заняло всего пару секунд. Викарий вложил согнутый и запечатанный черным воском лист бумаги в правую руку мертвой женщины.

Дорогое мое дитя, если бы я хотел облегчить для тебя боль утраты, то охотно поведал бы, что смерть несомненно стала для нее избавлением. Она влачила жалкое существование одна в этой лачуге на отшибе, которую не желала покидать. Надо думать, бедняжка все еще надеялась, несмотря на столько прошедших лет, снова повидаться со своим приемным сыночком. Ну или же попросту выжила из ума.
Да-да, смерть стала для нее своего рода избавлением, но не могу сказать тебе, что кончина была легкой. Без страданий не обошлось. Я рассказал ей, перед тем как задушить, что ее крошка Дамьен жив-здоров, и подробно описал, как я заботился о нем все эти годы. Видел бы ты ее лицо, когда она поняла, кому доверила свое чадо! Видел бы ты эту гримасу невыносимой боли! Этот невыразимый ужас!
Знание о том, что она покинула наш мир в мучениях, – часть твоего наказания. Ибо сказано в Послании к евреям: «Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец?» [70]
Так что ныне я взялся учить тебя уму-разуму, как любящий отец. Тебя, неблагодарного сына, который сбежал от меня, дабы броситься в объятия другого. Но, зная тебя, я понимаю и то, что нужно куда больше усилий, чтобы преподать тебе урок смирения. И потому, хоть ты и горишь отныне желанием встретиться со мной, придется тебе набраться терпения. Час нашей очной ставки еще не настал. Прежде тебе предстоит подчиниться моим собственным желаниям. Как раньше…
Напротив церкви Сен-Сюльпис под вывеской с терновым венцом скоро получишь весточку от меня. А покуда мое тебе благословение.
Викарий

Валантен закончил чтение, чувствуя горький привкус во рту. Он помассировал виски. Убийство женщины, которая приняла маленького Дамьена в семью и заботилась о нем до восьми лет, потрясло его. Викарий попал в точку – он хорошо знал, что делает, подвергая Валантена такому испытанию. Как и в прошлом, это гнусное отродье, этот зверь в человеческом обличье хотел подчинить его себе, растоптать волю, только вот сейчас для этого он собирался бросить жертву не в металлическую клетку, а в лабиринт ее собственного галлюцинирующего сознания.

Полицейский сунул письмо Викария в карман сюртука и снова обвел взглядом полуразложившийся труп. Надо ли считать мертвую женщину первым «драгоценным камешком» из тех, что этот буйнопомешанный в предыдущем послании пообещал ему разбрасывать за собой? Таков его план – заставить Валантена идти по дороге, усеянной трупами? Им овладел внезапный приступ тошноты, ему срочно нужно было оказаться под открытым небом, глотнуть свежего воздуха. Сунув пистолет за пояс, он шатаясь добрел до двери и наклонился под притолокой, чтобы переступить порог.

Удар в висок застал его врасплох. В глазах словно полыхнула белая молния, ослепив его, а боль была такая, что Валантену показалось, будто у него взорвалась голова.

Глава 21

Дурачок

Валантен упал и перекатился по земле, машинально приняв позицию защиты – закрыл руками и коленями жизненно важные органы. И правильно сделал, ибо на него тотчас обрушился град ударов ногами. По счастью, несмотря на силу, удары были беспорядочными и редко попадали в цель, что дало ему время прийти в себя. Между пальцами руки, которой он прикрывал лицо, можно было разглядеть кряжистый силуэт и лохматую голову дикаря, видимо пришедшего из леса. Лицо незнакомца было искажено смертоносным бешенством, изо рта вырывалось звериное рычание.

«Если и дальше буду медлить, этот бесноватый сделает из меня отбивную!» – мелькнула мысль.

Но для контратаки сначала нужно было выиграть время – Валантен еще не до конца оправился от удара в висок. Так что он продолжил терпеть избиение, извиваясь на земле, как червь, – старательно уклонялся от самых опасных ударов и пытался смягчить остальные, подставляя руки и ноги в качестве щита.

Мало-помалу пылающий огнем очаг боли в голове начал остывать. Вместе с тем нападающий стал терять силы – его дыхание сделалось прерывистым, появились хрипы, он явно запыхался и устал. Наконец ему понадобилось остановиться, чтобы отдышаться. Именно этого и ждал Валантен. Он в очередной раз перекатился по земле, чтобы оказаться ближе к противнику, и с размаху, на развороте, врезал ему правой ногой в живот. Дикаря это застигло врасплох – даже не успев понять, что с ним случилось, он опрокинулся на спину. Валантен воспользовался этой паузой для того, чтобы подняться и принять боевую стойку, вскинув перед собой кулаки. Дикарь выругался и тоже проворно вскочил. Он был не таким высоким и массивным, как инспектору показалось в начале схватки. Несколько секунд противники настороженно буравили друг друга взглядами, медленно перемещаясь по кругу.

Валантену эта новая передышка пригодилась, чтобы получше оценить напавшего на него незнакомца. Тот был одет как крестьянин, но все его вещи были грязными, измятыми, как будто он много ночей провел под открытым небом; из нечесаной буйной шевелюры торчали соломинки, а грубоватые черты лица были обезображены тупым, бессмысленным выражением, какое бывает у деревенских дурачков. Тугая узловатая мускулатура и мозоли на здоровенных, как колотушки, руках свидетельствовали о том, что человек этот привычен к физическому труду. Если Валантен не хотел выйти из боя калекой, ему оставалось полагаться на свою ловкость и проворство. Ибо как только противник сумеет его схватить в рукопашной, у него уже не будет шансов вырваться.

Со звериным рычанием дикарь вдруг бросился вперед. Застать себя врасплох повторно Валантен уже не дал. Совершив искусный пируэт, он уклонился, пропуская мимо коренастое тело, и попутно нанес противнику мощный удар локтем по ребрам. Тот, взревев от боли, рухнул на колени – и захрипел, не в силах сделать новый вдох. Валантен тем временем, перепрыгнув через него, добежал до плетня, который чуть не сломал недавно его жеребец. Рядом с плетнем лежал холстяной мешок, из которого торчали задние лапы дохлого зайца и тушки каких-то птиц. Валантен вырвал из плетня кусок сломанной жерди и развернулся как раз вовремя, чтобы отразить очередную атаку незнакомца.

Вооруженный обломком жерди, заменившим ему боевую трость, он чувствовал себя более уверенно. Перевес в этой битве очень быстро оказался на его стороне. Теперь Валантен потешался над неуклюжими движениями увальня, кружил около него, как искусный и неутомимый танцор, пока тот тщетно пытался до него дотянуться. Каждая неловкая попытка дикаря схватить его сопровождалась хлестким ударом – палка легко гуляла по ногам увальня и по пояснице, а ее концом, как пикой, Валантен наносил уколы ему в живот.

В таком темпе дикарь быстро выбился из сил. Задыхаясь и подвывая от боли, он тем не менее отказывался сдаваться, хотя его атаки уже потеряли силу и уверенность. Он был подобен неуклюжему медведю, на которого напал целый рой ос и который пытается отбиться от жалящих насекомых, без толку размахивая могучими лапами. Однако Валантен уже не мог остановиться. Ярость, овладевавшая молодым инспектором всякий раз, когда он сталкивался с мерзостью и злом этого мира, сейчас была подогрета страшной находкой в сарае. Его глаза потемнели и больше не видели жалкого бедняка, который скрючился на земле у его ног и теперь извивался под ударами, а видели они Викария – это его Валантен сейчас избивал, убийцу Гиацинта Верна. Избивал своего мучителя из прошлого.

– А ну, прекратите немедленно, или я вам мозги вышибу! – раздался окрик.

Валантен замер, рука с зажатым в ней обломком жерди опустилась, и он медленно обернулся. Пожилой мужчина в бикорне-двууголке из черного фетра, в рубахе, поверх которой была перевязь с металлической пластиной, в форменных штанах и сапогах, держал его на мушке длинноствольного ружья. Увалень, подвывая и пуская слюни, дополз до своего спасителя и, корчась на земле, выглядывал из-за его ног.

– Вы кто такой? – спросил человек с ружьем, который, судя по виду, был деревенским полицейским. – Зачем вы напали на Шуара?

Валантен почувствовал, как ярость мгновенно отхлынула и кровь, кипевшая в жилах, остыла. Он неспешно стряхнул землю с сюртука и указал подбородком на дикаря, не сводившего с него бешеных глаз, в которых, однако, теперь читался страх.

– Это вы лучше у него спросите, почему он напал на меня без повода.

– Шуар на вас напал? – недоверчиво уставился на Валантена пожилой блюститель местного порядка. – У него, конечно, беда с головой, но он и мухи не обидит, это всем тут известно. А вот вас я впервые вижу. Не изволите представиться?

– Я инспектор Валантен Верн из Префектуры полиции Парижа. Если позволите мне достать жетон из кармана сюртука, сможете сами в этом удостовериться.

Седовласый полицейский (возможно, бывший солдат) слегка расслабился: выражение лица у него сделалось менее строгим, а дуло ружья опустилось на пару пальцев. Он кивком показал Валантену, что согласен – мол, доставайте свой жетон, – а увидев продемонстрированный инспектором металлический знак отличия, уже окончательно успокоился, приставил ружье к ноге и сдвинул бикорн на затылок.

– Тогда я ничего не понимаю, – сказал он, обратив взгляд на дурачка, который всхлипывал, как малый ребенок. – Я знаю Шуара с его раннего детства. Он хоть и силен как бык, никогда в жизни никого и пальцем не тронул. Говорите, он напал на вас просто так, без причины?

Валантен в нескольких словах объяснил деревенскому полицейскому обстоятельства их драки. Тот явно был потрясен, услышав о трупе в сарае, – вскинул брови и даже несколько раз быстро моргнул.

– Что?! Жанна убита? Тогда неудивительно, что Шуар на вас набросился, – должно быть, он принял вас за душегуба. Жанна одна из немногих пускала бедолагу в дом. Она давно привязалась к этому беспризорному мальчишке, можно сказать, подобрала, как птенчика, выпавшего из гнезда. А он таскал ей время от времени плоды своего браконьерского промысла… Черт побери, вот ведь беда! Жанну убили! Кто бы мог подумать! И кому же это понадобилось-то?

Валантен покачал головой. Ему странно было слышать, как мертвую женщину называют по имени. А упоминание о том, что она пригрела этого здоровяка с цыплячьим мозгом, отбросило его в собственное прошлое. Теперь приступы нежности к приемной матери чередовались в душе Валантена со вспышками гнева при мысли, что Викарий все еще на свободе и готовится совершить новые злодеяния. Нужно было сделать все возможное, чтобы его остановить. Валантен понимал, что теперь не будет знать ни отдыха, ни покоя, пока не обезвредит мерзкого зверя.

– Думаете, он больше не станет буянить? – поинтересовался инспектор, кивнув на дурачка Шуара. – Я бы хотел еще раз взглянуть на труп.

– Вы ему такую взбучку задали, что теперь он будет тише воды ниже травы. У вас в парижской полиции все такие свирепые?

В вопросе прозвучал упрек, но Валантен лишь пожал плечами и, не добавив ни единого слова, развернулся и зашагал ко входу в сарай. Деревенский полицейский неохотно поплелся за ним, сокрушенно вздыхая.

В зловонном полумраке черви с мухами продолжали пиршество, недавно прерванное инспектором. Он разогнал тучу жужжащих насекомых ладонями и присел рядом с трупом. Стараясь отрешиться от эмоций, внимательно осмотрел глазные яблоки, тщательно обследовал следы удушения и попытался оценить степень разложения плоти.

– Исходя из поверхностного осмотра, я бы сказал, что она мертва как минимум дней десять. – Он обернулся к полицейскому, который, остановившись на пороге сарая, с ужасом таращился на останки и крестился неверной рукой. – Как думаете, это возможно? – спросил Валантен.

Полицейский гулко сглотнул и покивал:

– В деревне она не появлялась уже две недели. Я поэтому и пришел сюда нынче утром. Жанна предпочитала жить в уединении, но она редко так надолго пропадала из виду. Приходила к нам за продуктами…

– Мне нужно немедленно вернуться в Париж, – сказал Валантен вставая. Он достал из кошелька несколько золотых монет и протянул их опешившему полицейскому: – Я на вас рассчитываю. Организуйте ей достойные похороны и могилу на лучшем участке местного кладбища. Она была чистой душой. Верила в людскую доброту и в Божье милосердие.

Старик в бикорне снова покивал и осмелился кинуть еще один взгляд на труп поверх плеча инспектора.

– Вы в таких делах лучше разбираетесь… Как думаете, кто мог такое с ней сделать? Какой-нибудь бродяга?

– Скорее взбесившийся зверь, – проговорил Валантен ровным голосом, лишенным эмоций. – Из тех, которых пристреливают без зазрения совести.

Деревенский полицейский посмотрел на него с озадаченным видом, подумав себе: «Ох уж эти парижане! Гонору много, а толку мало. Взбесившийся зверь! Ни черта они в таких делах не смыслят, видно».

Глава 22

Клоп-философ и логово Пьера Оврара

В Париж Валантен вернулся к полудню субботы, морально подавленный и физически измотанный за пять дней в седле. Жеребец, не менее уставший от долгой дороги, чем он, брел по мостовой, высекая подковами искры. Сжалившись над ним, полицейский спешился и довел его под уздцы до почтовой станции напротив церкви Сен-Жермен-де-Пре.

Пребыванием там он воспользовался, чтобы обменяться парой слов с начальником станции. Они давно успели завоевать взаимное доверие – познакомились несколько лет назад, когда Валантен арендовал у этого человека стойло и начал исправно платить за то, чтобы его коню обеспечивали пропитание и уход. С тех пор начальник станции служил ему источником ценной информации: за день перед ним проходило столько путешественников, что легко можно было держать руку на пульсе общественных настроений. Сейчас инспектора более всего интересовало, ослабло ли политическое напряжение в столице за время его отсутствия, или же, напротив, первые постановления правительства Казимира Перье лишь подогрели страсти.

Ответ был не тем, на который он рассчитывал. Начальник почтовой станции сообщил, что с 14 марта оппозиционные газеты объявили сбор подписей в поддержку некой национальной ассоциации, противостоящей возвращению Бурбонов и рискам иностранного вторжения. Правительство немедленно дало понять, что осуждает эту инициативу и весьма озабочено тем, что какое-то частное сборище лиц решило объявить себя соперником государственной власти. Четыре дня спустя, делая политическое заявление в качестве нового председателя Совета, Перье резюмировал свою жесткую позицию в одном предложении с жирной точкой: «Внутри государства мы желаем порядка не в ущерб свободе; за его границами нам нужен мир не в ущерб чести».

Со слов начальника почтовой станции, изменение тона на вершине власти, идущее вразрез с примиренческой позицией Лаффита, человека широких взглядов, многих заставило скрипнуть зубами. Оппозиция активизировалась еще и потому, что, по слухам, распространившимся в последние дни, Перье собирался в ближайшее время выставить на голосование указ о разгоне собраний [71].

Наэлектризованная атмосфера в столице лишь добавила нервозности Валантену. Она придала дополнительный вес предупреждениям, которые он услышал от префекта Вивьена на прошлой неделе. Было ясно, что Казимир Перье, пользующийся авторитетом в полиции, может начать закручивать гайки. И такой своевольный, не склонный к компромиссам сотрудник, как начальник Бюро темных дел, сильно рисковал привлечь его внимание. А стало быть, во избежание всяческих поползновений упразднить означенное бюро требовалась срочная и по возможности блистательная демонстрация его эффективности. Другого выхода не наблюдалось – Валантен понял, что битву с Викарием придется отодвинуть на второй план.

Озабоченный инспектор распрощался с начальником почтовой станции и хотел было отправиться прямиком на улицу Иерусалима, чтобы известить Исидора о своем возвращении. Ему не терпелось узнать, не появились ли к этому моменту важные новости в деле д’Орвалей, такие, которые нельзя игнорировать накануне запланированного визита в «Буковую рощу». Однако, заметив свое отражение в витрине книжной лавки, он не решился показаться в префектуре в таком виде. Покрытая пылью одежда и заляпанные дорожной грязью кожаные сапоги – еще полбеды, от этого его репутация денди, прочно укорененная в умах окружающих, ничуть не пострадала бы. Но вот изможденное лицо с заострившимися чертами поистине внушало ужас. Из лучезарного архангела Валантен превратился в бледный призрак. Усталость, накопившаяся за долгое путешествие, разумеется, внесла свой вклад в эту метаморфозу, однако самые горькие и глубокие морщины на лице молодого человека прочертила снедавшая его изнутри ярость.

Ибо на обратном пути из Морвана у него было много времени на размышления. Душегубство, совершенное в лесу, предшествовало двойному убийству в Саду растений. Это означало, что Викарий действовал вовсе не как обороняющийся зверь, которого вот-вот затравят, нет – он хладнокровно и тщательно готовил свою месть очень давно, вероятно, с тех самых пор, как узнал, что преследующий его полицейский – не кто иной, как Валантен. И уверенность в том, что все без исключения действия его врага не случайны, заставила молодого инспектора прийти в бешенство. Ему не нравилось, что Викарий остается единственным распорядителем этой игры, а сам он пока что вынужден тратить свои силы на другое расследование.

Возможно, виной тому было мрачное настроение, овладевшее им, но по пути домой Валантену на каждом шагу бросалась в глаза нищета, которой изобиловали парижские улочки, но которую при обычных обстоятельствах так легко было игнорировать. Нищета принимала обличье то калеки в лохмотьях, продающего лотерейные билеты на холодном ветру, то старухи, собирающей железным крюком обрывки полусгнивших тряпок, то безработных, толпившихся на площадях, то девиц, предлагавших свои сомнительные прелести прохожим. Проститутки, попрошайки, торговцы без официального разрешения на сбыт – все они были отверженными, отбросами общества, в котором горстка привилегированных особ жила припеваючи за счет труда всего народа. Нищие были пеной морской, которую волны оставляют на берегу, отступая, чтобы снова возобновить свое бесконечно повторяющееся движение.

– Доброго здоровьица, Иерусалим! До чего же приятно вас видеть! А то я уж начал было о вас беспокоиться!

Радостный звонкий голос отвлек Валантена от мрачных мыслей. Он повернул голову в том направлении, откуда донеслось приветствие, и заулыбался при виде Клопа:

– Ты? Начал беспокоиться о легавом? Не иначе где-то случилось землетрясение и мир перевернулся вверх дном!

Маленький чистильщик обуви, занявший позицию в подворотне на улице Шерш-Миди, насупил брови, проигнорировав ироничный тон инспектора.

– Где это вы пропадали, а? Вас тут дней пять не было видно, не меньше!

– А тебя разве не учили, что любопытство – опасный недостаток?

– Да уж чья бы корова мычала! Кто меня просил кое-что разнюхать в тутошнем квартале? На соревнованиях по любопытству вы меня уделываете одной левой! Но у меня вроде как есть для вас кое-какие новости, я потому сюда подгреб и вас караулю. Вы же мне вознаграждение обещали в прошлый раз.

Валантен чувствовал себя настолько скверно, что продолжать беседу на улице у него попросту не было сил. Больше всего на свете ему сейчас требовались горячая ванна, чистая одежда и плотный ужин.

– Собирай манатки, мелочь пузатая, – велел он, потрепав мальчика по затылку. – Все расскажешь по дороге, а что не успеешь – у меня дома. Я проголодался как волк, и дорожную грязь мне смыть не помешает.

Клоп не заставил себя упрашивать – мигом накинул на плечо ремень тяжелого короба со щетками и баночками ваксы, а затем, насвистывая, устремился за инспектором с гордым видом человека, получившего заслуженную привилегию.

Эжени, выросшая на пороге апартаментов, поприветствовала инспектора широкой улыбкой, но затем ее лицо омрачилось при виде Клопа. Она смерила мальчугана взглядом и брезгливо поморщилась.

– А это еще что за оборванец? – проворчала толстуха. – Он же мне все полы перепачкает. Придется заново надраивать воском паркет!

Валантена позабавила причина ее недовольства, ведь в данный момент он и сам был не чище уличного мальчишки. Подтолкнув Клопа в спину, инспектор предложил ему войти и не обращать внимания на оказанный великаншей суровый прием.

– Этот оборванец, как вы изволили выразиться, милейшая Эжени, – мой дорогой гость, – ласково улыбнулся он домработнице. – И гость этот ужасно проголодался, так же как и я. Приготовьте нам что-нибудь основательное и нагрейте воды на две ванны, будьте так любезны.

Эжени из принципа еще немного поворчала, но отправилась выполнять указания. Несомненно, ее негодование лишь усилилось бы, если б она видела, как озорной мальчишка показал ей нос – приставил к кончику большой палец и растопырил остальные, – едва она повернулась к нему необъятной спиной.

– Обалдеть! – воскликнул маленький чистильщик, входя в гостиную. – Легавые-то, оказывается, умеют жить на широкую ногу! Тут прям как у нашего нового короля во дворце! – Он принялся зачарованно разглядывать дорогую мебель, толстые ковры, картины в рамах, статуи, серебряные украшения и расшитые шторы. Но все же основное его внимание привлек растопленный камин, от которого исходило приятное тепло.

– Неужто ты, Клоп, знаешь, как выглядят королевские покои? – удивился Валантен.

– Черт побери! Да мы ж все прошлое лето, ну, после той заварухи с баррикадами, в Пале-Руаяль бегали, как к себе домой! Я даже знаю пару бедовых парней, которые нарочно туда ходили, чтобы прихватить что плохо лежит – кто табакерку, кто подставку для зубочисток. Типа, сувенирами обзавелись, с самого, понимаете, верха. А у меня все сувениры здесь, – он постучал себя пальцем по лбу, – и всегда со мной. Я во дворец ходил, чтобы ими запастись. С такими сувенирами лучше мечтается, а мечты – штука важная, они помогают вставать с лежанки каждое утро.

– Да ты еще и философ! – ласково усмехнулся Валантен. – Решительно, у тебя множество скрытых талантов!

Он отодвинул для гостя стул и не смог сдержать улыбку, глядя, как мальчик сначала колеблется, а потом осторожно пристраивает зад на сиденье с обивкой из шелка, расшитого золотыми нитями. Как бы Клоп ни хорохорился, было видно, что роскошные апартаменты произвели на него ошеломительное впечатление.

– Ты говорил, у тебя есть для меня новости, – напомнил Валантен, опасаясь, что из-за этой богатой обстановки между ним и маленьким чистильщиком обуви возникнет неодолимый барьер.

И Клоп как будто тотчас забыл о дорогом декоре – лукавый глаз прищурился.

– Новости про того вашего злодея, которого вы зовете Викарием. Помните, вы просили свистнуть, если я увижу, что он ошивается поблизости, в квартале?

Валантен встрепенулся:

– Ты его видел?

– Прям как вас сейчас! Четыре дня назад это было, вечером. Я его сразу засек, хотя он в плащ кутался. Долговязый, тощий, с лицом костлявым и узким, как лезвие ножа.

– Что он здесь делал?

– Я сразу подумал, злодей что-то затевает, потому что он жался к стенам, будто не хотел, чтобы его заприметили. И я видел, как он вошел в ваш дом.

– В этот самый дом, номер двадцать один? Ты уверен?

– Будьте покойны, я смотрел в оба!

– И ты говоришь, это было четыре дня назад, значит, во вторник? В котором часу?

– Ну, вскоре после восьми. Помню, я слышал колокольный звон как раз перед тем, как этот дядька появился.

Валантен задумчиво потер подбородок. В такой поздний час Эжени уже должна была подняться к себе в мансарду, то есть в квартире никого не было.

– А ты можешь сказать, сколько примерно времени он здесь провел? И главное – удалось ли тебе проследить, куда он отсюда пошел?

Клоп огорченно вздохнул:

– Да черта с два удалось! Ваш Викарий отсюда никуда не пошел. По крайней мере, той ночью.

– Как это? – с недоверием и удивлением воззрился на мальчика Валантен.

– А вот так! Я до рассвета проторчал на улице, но этот тип из дома и носа не высунул. А ранним утром стало так холодно, да еще и дождь зарядил, так что я смотал удочки, чтобы не замерзнуть до смерти. Понимаете теперь, почему я забеспокоился, когда от вас несколько дней ни слуху ни духу не было? Викарий куда-то пропал, вы куда-то пропали… Я уж начал воображать себе всякое… Всякое такое нерадостное!

Полицейский постарался подавить тревогу. Однако рассказ мальчика сильно его взволновал и вызвал множество вопросов. Неужели Викарий каким-то образом проник в его квартиру? И не для того ли добился его отъезда из Парижа в Морван? И главное – что он мог делать всю ночь в этом доме? Теперь надо было расспросить Эжени – не заметила ли она чего-нибудь странного? Кроме того, требовалось срочно осмотреть все комнаты на предмет пропаж или появившихся угроз.

– Что ж! – воскликнул Валантен с наигранной беспечностью. – Как видишь, ты зря обо мне беспокоился! Ничего плохого со мной не случилось. И кстати, у меня для тебя новое поручение. Нужно понаблюдать за одним торговым заведением на площади Сен-Сюльпис. На вывеске там должен быть терновый венец. Полагаю, это что-то вроде церковной лавки, где продаются предметы культа.

– Это я запросто, – кивнул Клоп, – но вы что-то такое говорили о справедливом вознаграждении…

Валантен, не сдержав улыбку, достал из кармана жилета две блестящие серебряные монеты.

– А ты не теряешь деловой хватки! Держи десять франков. И согласись, это щедрая плата за те крохи сведений, которые я от тебя получил.

Клоп поймал монеты на лету и, перед тем как спрятать их в карман, по привычке, приобретенной за время работы чистильщиком обуви, которая приносила ему по нескольку жалких су, попробовал обе на зуб, проверяя, не фальшивые ли.

– Я смотрю, мне тут не доверяют! – возмутился Валантен.

– Не обижайтесь, Иерусалим. Вы даже не представляете, на какие уловки идут добрые буржуа, чтобы лишить меня законного заработка, подсунув фальшак. Самые жадные жадюги – это некоторые богатеи. Так что, если я хочу, чтобы мои мечты когда-нибудь осуществились, нужно не зевать и думать о своей выгоде.

В этот момент вошла Эжени с подносом – на нем стояли супница и круглый пирог с мясом. По всей комнате распространился восхитительный аромат лукового супа с тертым сыром. Валантен пригласил гостя, у которого уже громко урчало в животе, придвинуться поближе к столу.

– Забудем о деньгах, вспомним о пирогах! – весело воскликнул инспектор, счастливый оттого, что может предложить в утешение своему юному протеже этот пир. – На полный желудок лучше мечтается!

* * *

Спустя пару часов, когда Клоп вернулся на улицу чистый, сытый, бодрый и повеселевший, Валантен поговорил с Эжени и выяснил, что она не заметила ничего подозрительного за время его отсутствия в Париже. Он также обошел все комнаты, тщательно проверив, помимо прочего, задвижки на окнах и замки́, но не нашел никаких следов взлома. Это его немного успокоило, хотя на вопрос, что в его доме делал Викарий, ответа по-прежнему не было. Наконец, ближе к вечеру, Валантен, выглядевший теперь куда лучше, чем в полдень, решил все-таки наведаться в рабочий кабинет на улице Иерусалима.

Исидор Лебрак ждал его с отличной новостью. За последние дни молодой помощник инспектора обошел все гостиницы и доходные дома в столице и в итоге нашел нынешний адрес проживания пресловутого Пьера Оврара. Бывший ярмарочный артист снимал меблированную комнату на улице Л’Эпе-де-Буа, в одном из самых бедных и опасных кварталов Парижа. Лебрак побывал там и осторожно расспросил владелицу доходного дома, которая оказалась вдовой жандармского капрала, поэтому охотно посотрудничала со следствием. Она рассказала полицейскому, что искомый жилец снимает у нее комнату с октября 1830 года, и охарактеризовала его как человека одинокого и неболтливого. За все это время в гости к нему никто не приходил, зато сам он порой подолгу отсутствовал без каких-либо объяснений. Лебрак сверился со своими записями и обнаружил, что эти отлучки по датам совпадали с пребыванием Павла Обланова в имении д’Орвалей. И похоже, это полностью подтверждало, что настоящее имя таинственного спирита – Пьер Оврар.

Валантен от души поздравил помощника с таким решительным продвижением в расследовании и предложил немедленно наведаться еще раз по тому же адресу.

Как всегда по субботам, Обланов должен был сейчас находиться в Сен-Клу, так что им выпала удобная возможность провести тщательный обыск в его логове.

Сказано – сделано, двое полицейских наняли фиакр, чтобы добраться до улицы Л’Эпе-де-Буа, пока не стемнело. В этом квартале двенадцатого округа Парижа закоулки были настолько тесными и извилистыми, что сюда совсем не проникало солнце, а под ногами вечно хлюпала невысыхающая грязь. Сточные канавы здесь никто не чистил, и в любое время суток, независимо от погоды, от них исходил тошнотворный смрад. Стены повсюду поросли мхом. Фасады трехэтажных домишек, выкрашенных в тускло-коричневый или грязно-желтый цвет, навевали уныние и мысли о нищете. Место было из тех, где по доброй воле никто не стал бы селиться – сюда человека могла забросить лишь злая судьба после многих невзгод и горестей.

Ничего удивительного не было в том, что доходный дом, где нашел себе приют Пьер Оврар, ничуть не отличался от остальных в этом квартале. Разве что вывеска пафосно извещала всех любопытствующих, что здесь имеет место быть «Городской пансион». Хозяйка конечно же сразу узнала Лебрака, а внешность Валантена, похоже, совершенно покорила ее с первого взгляда. Разговаривая с молодыми людьми, она невольно ласкала взглядом красивое лицо инспектора, отвлекаясь лишь для того, чтобы полюбоваться его жилетом из дорогой ткани цвета скарабея с муаровым отливом и золотой цепочкой от карманных часов. Она охотно согласилась отдать им дубликат ключа от комнаты Оврара и даже испустила разочарованный вздох, когда они отклонили ее предложение проводить их по узкой лестнице наверх.

Каморка, которую снимал Оврар, находилась на последнем этаже. Это была мансарда с трухлявым дощатым полом и единственным окном – несколько квадратов стекла в решетчатой раме были разбиты, отверстия заткнуты тряпками вперемешку с обломками досок. Сквозь оставшиеся щели гуляли сквозняки, но даже им не под силу было развеять сырой затхлый запах, пропитавший здесь всё насквозь. Меблировка ограничивалась самым необходимым: кровать, квадратный стол, платяной шкаф из гнилых досок, выкрашенных ореховой морилкой, плетеный стул, эмалированный таз, такой же кувшин и чугунная печка под трубой дымохода.

Исидор Лебрак обвел все это удрученным взглядом.

– Ох ты боже мой! – вздохнул он. – По крайней мере, сразу видно, что наш великий медиум довольствуется самым элементарным уровнем комфорта. Преимущество в том, что обыск не займет у нас много времени. Мы ищем что-то конкретное?

– Честно говоря, не знаю, – отозвался Валантен, неопределенно взмахнув рукой, – однако что-то мне подсказывает: мы сразу поймем, что нам нужно, как только это найдем. Не будем забывать, что наш фокусник назначил на завтра грандиозное представление с возвращением Бланш д’Орваль к жизни. Если сейчас нам удастся понять, каким образом он намерен это обставить, завтра будет легче вскрыть его обман. Таким образом мы увеличим шансы разоблачить его прилюдно.

Как и предсказывал рыжий помощник сыщика, полный обыск мансарды при зыбком свете кенкета почти не отнял у них времени. Поначалу добыча была скудная: довольно много постельного белья, но всё низкого качества; краска для волос; вересковая трубка; большая оплетенная бутыль с ромом за печкой; несколько документов, не представляющих интереса. Самая примечательная находка ждала их в шкафу, под стопкой простыней. Это был странного вида деревянный ящик с откидной крышкой. Внутри лежали тканевый мешочек с сероватыми гранулами и флакончик, наполненный ртутью.

– А вот это любопытно, – пробормотал Валантен, повертев флакончик в свете лампы. – Весьма неожиданно увидеть такое вне химической лаборатории…

Исидор подошел ближе:

– Что это?

– Ртуть. И думаю, не ошибусь, если скажу, что в мешочке лежат кристаллы йода. Однако я понятия не имею, какое применение этим веществам мог найти Оврар.

На этом их необычные открытия не закончились. Решив заглянуть в задвинутые под кровать две коробки, Лебрак извлек оттуда афиши, скатанные в трубку, чтобы не помялась бумага. Афиши были напечатаны больше года назад и приглашали почтенную публику в ярмарочный балаган на представление. Портреты «гвоздей программы» красовались в четырех углах плаката. Исидор указал пальцем на лицо брюнета с пронзительным взглядом, подпись под которым гласила: «Великий Оврар – передача мыслей на расстоянии, прорицания».

– Это он! – воскликнул юноша. – Больше нет сомнений! Это тот самый человек, которого я видел у д’Орвалей и который называет себя Павлом Облановым!

Глава 23,

в которой говорят о некромантии и спиритуализме

Следующим вечером, когда солнце неспешно клонилось к горизонту, усадьба д’Орвалей казалась сияющей драгоценной шкатулкой, настолько прекрасной, что небо не решалось прибрать ее в свои сумеречные закрома. Все масляные фонари на фасаде были зажжены, высокие окна первого этажа переливались сиянием хрустальных люстр и настенных светильников из позолоченной бронзы.

Все это буйство света огненными сполохами выплескивалось на усыпанную гравием площадку и разбрасывало в разные стороны колышущиеся тени от карет, которым тесно было на подъездной аллее, и от многочисленных гостей, спешивших к лестнице парадного входа. Словно взбалмошные призраки устроили здесь фантастический балет, поставленный дýхами огня.

– Что это тут творится? Откуда столько народа? – удивился Валантен, входя через ворота на территорию «Буковой рощи» с «кузеном Исидором» – предполагалось, что они недавно свели знакомство в городе.

– Ох, и правда! – хлопнул себя по лбу Лебрак. – Я забыл вас предупредить! Три дня назад Мелани д’Орваль сообщила нам, что ее муж разослал целую пачку приглашений. Он совершенно уверен, что Обланов выполнит свое безумное обещание и действительно воскресит его обожаемую дочь. Поэтому месье д’Орваль пригласил нескольких близких родственников и друзей, а заодно всех почитателей оккультных наук, какие только нашлись в Париже. Но, судя по той толпе, что уже набилась в усадьбу, сюда явились и те, в ком любопытство одержало верх над скептицизмом.

– Это осложняет для нас дело, – покачал головой Валантен. – В такой праздничной суете будет труднее следить за действиями Обланова. А уж огласки теперь и вовсе не избежать – независимо от исхода сеанса, о нем с завтрашнего дня будут судачить в светских гостиных и писать во всех газетах.

Мелани д’Орваль устремилась навстречу двум полицейским, едва они ступили в вестибюль. Темно-фиолетовое атласное платье подчеркивало бледность ее лица, на котором читались досада и огорчение.

– Я пыталась отговорить Фердинанда, – вздохнула она и беспомощно повела рукой в сторону толпы гостей, – но он ничего не желал слышать. Как будто Обланов каким-то образом проник в его мозг и лишил способности мыслить самостоятельно. Можно подумать, этот жулик вознамерился не только нас ограбить, но и выставить моего супруга на посмешище перед всей столицей.

Валантен постарался ее успокоить, но у него было неприятное предчувствие, что вечер начинается не лучшим образом и неизвестно, чего ждать дальше. Тем не менее он принял подобающий решительный вид и заверил хозяйку, что они с помощником будут следовать за фальшивым медиумом по пятам и не выпустят его из поля зрения, а стало быть, маловероятно, что ему удастся преуспеть в очередной попытке мистификации.

К этому времени почти все гости уже прибыли. Было их не менее четырех десятков. Все рассредоточились по анфиладе из трех приемных залов-салонов на первом этаже; застекленные двери в каждом из них выходили на изысканную террасу с балюстрадой из кованого железа. За ней в сгустившихся вечерних сумерках угадывался пруд – водная гладь серебрилась в лунном сиянии, обрамленная зеленью кустов. Над берегами нависали кроны деревьев простершегося за прудом парка.

Исидор увлек Валантена в центральный салон анфилады, где двое мужчин открывали банкет, и, незаметно для окружающих указав шефу на того, что повыше, шепнул:

– Вот Обланов. А второй – хозяин имения. Согласитесь, это не так уж очевидно.

Инспектор сразу понял, что имел в виду юноша. Высокий человек в черном, с гордой осанкой и худым костистым лицом идеально воплощал собой образ сумрачного, загадочного и непостижимого славянина. Вид он имел надменный и так пристально разглядывал гостей, что от этого прожигающего насквозь взгляда всем делалось не по себе. В глазах его отражались огоньки свечей, но чудилось, будто они горят внутренним пламенем непростой и не знающей покоя души. Рядом с ним истинный владелец имения, Фердинанд д’Орваль, выглядел скромным, почти неприметным. Природное обаяние, которым он явно был наделен в полной мере, не могло, однако, победить последствия недавно пережитого горя, пагубно сказавшегося не только на состоянии духа этого господина, но и на его внешности: черты лица заострились, глаза запали, веки были красными, воспаленными, а чрезмерная худоба казалась нездоровой. Он словно был отмечен печатью злого рока и пребывал среди теней, в полной растерянности, как ребенок, заблудившийся в неведомом лесу. Тем не менее людям, умеющим видеть не только внешнюю сторону, но и суть вещей, открылось бы непременно, что за этой ледяной маской печали теплится слабый огонек надежды.

Все остальное общество вращалось вокруг этих двух разительно отличавшихся друг от друга господ, но гости разбились на группы, которые не смешивались между собой, будто брезговали преодолевать невидимый барьер. По одну сторону барьера были родственники и близкие друзья д’Орваля – серьезные седеющие мужчины, одетые элегантно и дорого. С одинаковой сытой гордостью, какую дает человеку богатство, они выставляли напоказ государственные награды на лацканах сюртуков и затянутых в корсеты жен, державших под локоть своих благоверных. Дамы эти в изысканных туалетах, причесанные по последней моде, соперничали друг с другом в изяществе и благовоспитанности. Они принимали выгодные позы, прилежно выученные заранее наедине с зеркалом, скромно скрывали лица за веерами, которыми покачивали с такой же выученной грацией, и увлеченно беседовали между собой о сущих пустяках, придавая им интонацией преувеличенную важность. Поодаль от них, в других залах, более разношерстная толпа уже набросилась на стойки с закусками, изобилующие холодной мясной нарезкой, бутербродами с разнообразными паштетами, прочей снедью, сладостями и изысканными винами. Среди этих гостей были несколько газетных репортеров, привлеченных перспективой накропать занятную статейку, целая компания граждан, увлеченных оккультными практиками, а также писатели и художники, известные своим антиконформизмом. Последних можно было узнать по богемному виду, но в большей степени – по их склонности группироваться вокруг стоек с закусками и по невероятному количеству еды, которое они способны были заглотить между двумя вздохами.

Валантен хотел было увлечь Исидора в ту сторону, но рыжего сыщика по дороге перехватил барон де Лонэ. Толстячок прервал выступление, посвященное последним достижениям Обланова, перед троицей своих друзей – солидных господ лет пятидесяти с посеребренными сединой висками и строгими лицами, – и ему требовался «кузен нашей драгоценной Мелани» в качестве очевидца, чтобы подтвердить его увлекательный рассказ.

– Вы-то мне и нужны, милейший! – заявил барон, ухватив пухлой рукой Исидора под локоть, словно боялся, что тот сбежит. – Мои друзья отказываются верить, что несчастная Бланш явилась нам столь отчетливым образом. Они говорят, мы стали жертвами внушения и коллективной галлюцинации. Скажите же им немедленно, что ее лицо возникло, как по волшебству, прямо у вас на глазах!

Исидор покосился на шефа, не зная, как ему быть, но Валантен стоял в сторонке и делал вид, что его не занимает этот разговор.

– Нас было шестеро за столом, и все мы видели одно и то же, – решился наконец юноша. – И хотя я понимаю, что в явление призрака действительно трудно поверить, мне представляется маловероятным, что мы могли одновременно испытать одинаковое наваждение.

– Стало быть, вы полагаете, что пресловутый месье Обланов поистине обладает даром общаться с духами? – скептически вопросил один из трех друзей барона, субтильный лысый господин с лорнетом. – Если так, это сущее колдовство, ни больше, ни меньше.

– Я не сказал, что Обланову удалось вступить в контакт с душой девушки, пребывающей по ту сторону смерти, – осторожно уточнил Исидор. – Все, что мне известно, – это что ее лицо и правда возникло вдруг из небытия… а потом столь же быстро вернулось обратно. Но я не нахожу никаких объяснений этому феномену.

– Зато д’Орваль, похоже, совершенно убежден в сверхъестественных способностях своего протеже, – заметил господин с лорнетом. – Вы только посмотрите – он ни на шаг не отходит от медиума и принимает его как почетного гостя. По-моему, он не сомневается, что нынче вечером мы все станем свидетелями нового чуда, сотворенного духовидцем.

Дальше в разговор вмешался второй из трех господ – дородный буржуа с красными прожилками на щеках, свидетельствующими о его склонности к гастрономическим излишествам. Жилет, туго натянутый выдающимся чревом, украшала внушительная золотая цепочка от карманных часов, узел галстука был заколот булавкой с отборными жемчужинами.