Она открыла рот, чтобы задать новый вопрос, но Чарльз накрыл его своими губами. От него пахло старым бренди и сигарами…

– А теперь тихо, – сказал он. – Отдыхай.



Прошел еще целый сезон, прежде чем Вивасия вылезла из своей темницы-кокона. Ранней весной она сидела на кухне у себя дома и заново изучала мир. Она слышала, как люди приходили и уходили, звучали голоса, одновременно знакомые и чужие. Голос Рут, более резкий, чем тот, к которому она привыкла, потом переходящий на просительный тон:

– …просто хочу увидеть, проверить…

Но никто, кроме Чарльза, не подошел к ней.

Позже Вивасия признает, что, наверное, это был сон. Она приняла желаемое за действительное. Потом вспомнила резкий, почти злобный тон Рут и решила, что та до сих пор настроена по отношению к ней враждебно.

Теперь, в апреле, цветущие поля исчезли. Васильки и маки были растоптаны, и все вокруг превратилось в песчаные пустоши. Повсюду следы шин, везде люди, наблюдающие за тем, как идет строительство. Море желтых жилетов и касок там, где раньше цвели нарциссы и крокусы.

Чарльз часто отсутствовал. Когда появлялся, проводил время на площадке, как он это называл. Следил за ходом работ, заводил знакомства с начальством. Вивасия размышляла, получил ли он свой бонус за проданные земли?

Когда выросли каркасы новых домов, стали приезжать потенциальные покупатели. Мужчины в костюмах с закатанными рукавами рубашек, дорогие часы – напоказ. Их жены, в огромных солнцезащитных очках и облегающих платьях, щеголяли сумочками, как их мужья – часами. От них разило деньгами, и они, проходя мимо стоявшей на крыльце Вивасии, хмурились, насколько позволяли их холеные, застывшие лица. Иногда утром Вивасия гуляла по деревне. Чарльз больше не настаивал на том, чтобы она оставалась в своей спальне, потому что сам зачастую отсутствовал.

Позади дома возвели новую металлическую ограду. Вивасии казалось, что ее загнали в угол. Хотя наконец удалось вырваться из постельной тюрьмы Чарльза, ощущение, что она продолжает находиться в заключении, по-прежнему присутствовало.

А вот колодец Девы не тронули, заметила Вивасия. Он остался за пределами новых границ, только на старичка надели новую шляпу.

Ничего особенного, потому что, в конце концов, эта территория на задворках поселка отводилась старожилам, а не блестящим новоселам. Здесь можно было обойтись чем подешевле, попроще.

Вивасия нагнулась рассмотреть новинку. Что-то вроде крышки люка, не более, уже поржавевшей и грязной на вид.

Она выпрямилась и окинула взглядом стройплощадку. Скотов задвинули подальше, а те, кто, входя в самолет, поворачивает влево, – на переднем плане.



К концу весны Волчья Яма совершенно преобразилась. Строительство новых домов было завершено. Поля навсегда ушли в прошлое.

Деревня превратилась в поселок, сообщество, полное свежей крови. Новоселы устраивали вечеринки, которые начинались с доставки ранним утром коробок из «Fortnum & Mason» и уборки домов людьми в белом. К полуночи они опускались до пьяного разгула. Вивасия не сомневалась, что Келли понравилось бы наблюдать за этим. Набивались в горячие бассейны, подсвеченные яркими огнями, громко чокались и били бокалы от шампанского.

Однажды вечером Вивасия следила из окна наверху за такой гулянкой в доме номер восемь. На глаза ей попалась знакомая фигура – Чарльз на террасе у новых людей. Его серый костюм залоснился от слишком долгого ношения, лучшие туфли были обшарпаны и потеряли цвет. Он сжимал в руке стакан с виски. Но не прикладывался к нему. Стоял один, на краю группы, и отчаянно искал способ войти в нее.

Вивасия сухо усмехнулась себе под нос. Как они сомкнули ряды против него! Точно так же, как исконные жители деревни отвернулись от нее.

Чарльз ушел, перед этим аккуратно поставив стакан на поднос услужливо ожидавшего официанта.

Вивасия ждала, что услышит, как поворачивается ключ во входной двери, но Чарльз направился в другую сторону, прочь от поселка, он шел и шел, пока не скрылся из виду.

Несколько часов спустя, перед тем как свет зари забрезжил над Волчьей Ямой, Вивасия выглянула в заднее окно и снова увидела мужа. На этот раз у колодца Девы; крышка была сдвинута в сторону, блестящий пиджак от костюма брошен рядом на траву. Чарльз лежал, наполовину свесившись над краем колодца, и глядел вглубь.

Вивасия спустилась вниз, вышла на террасу и добралась до металлической ограды.

– Что ты делаешь? – спросила она Чарльза и услышала в тиши раннего утра шуршание его рубашки, когда он пожал плечами.

Вивасия выскользнула наружу сквозь погнутые прутья и подошла к нему. Чарльз прикрыл глаза рукой, хотя солнце еще не светило, и посмотрел ей за спину.

– Кто сломал ограду?! – прорычал он.

Вивасия обернулась и взглянула на покосившийся железный столбик.

– Один из строителей, когда ее устанавливали, – ответила она. – Задел ковшом экскаватора.

Водитель был полон раскаяния и приносил извинения, но только когда увидел Вивасию, которая сидела на краю колодца и наблюдала за ним.

– Ничего страшного, – сказала она. – Здесь все равно никто не ходит.

Счастливый, что от него не потребуется никаких дополнительных затрат, строитель радостно отправился своей дорогой и, вероятно, больше не вспоминал об этом.

Чарльзу же Вивасия сказала:

– Если бы это случилось в той части, где живут они, поднялся бы шум.

Говорила она веселым тоном, какого давно за собой не помнила. Может быть, никогда.

Чарльз ударил руками по стенке колодца Девы.

– В том-то и проблема, – прошипел он. – Ты такая слабая. Такая скучная. – Он возвел глаза к небу и тяжело вздохнул. – Почему я остаюсь? Из-за тебя меня не принимают. – Он широко развел руки. – Из-за тебя, из-за того, какая ты.

– Потому что я не строю из себя ту, кем не являюсь, – парировала Вивасия.

Тогда Чарльз изверг поток язвительных слов, тем более убийственных, что произносил он их своим обычным, нейтральным тоном:

– Глупая. Ненормальная. Чокнутая. Мерзкая. Никудышная.

Чарльз замолчал, увидев, что его удары не достигают цели, и плюхнулся на спину, изможденный затраченными на ругань усилиями.

– Я мечтал, – начал он, – о великолепном сообществе, хотел наполнить наш поселок деньгами, придать ему статус. – Он перевернулся на живот и заглянул в колодец. – Похоже, мой расчет не оправдался. Я думаю, вероятно, лучше иметь место, где никто ничем не владеет, никто ничего не может потребовать.

– Представь, что все люди живут в спокойном мире… – иронично произнесла Вивасия.

Чарльз моргнул, снова приходя в раздражение, и махнул рукой, чтобы она ушла.

Позже он так и сидел у колодца, больше не глядя в него, но устремив взор туда, куда ходил раньше, где нет никого и ничего.

Появились новые подрядчики, на этот раз они собрались у колодца Девы. Стояли вокруг со своими планшетами и образцами труб и тюбингов. Они пришли на заре или до того, как совсем рассвело.

«Пока соседи не задались вопросом, что происходит», – догадалась Вивасия.

И снова обнаружила, что ей не настолько интересно, чтобы спрашивать. По опыту она знала: от ее вопросов отмахнутся.

Может быть, оттого, что она не спрашивала, Чарльз рассказал ей:

– Свежая родниковая вода. Текущая сама по себе. Только представь, какие это открывает возможности!

Она могла себе представить. Вода у них и так была свежая, из-под крана. Зачем им другая – это было выше ее понимания.

– Мы можем проложить водопроводные трубы, – с энтузиазмом продолжил Чарльз. – Развить эти земли еще больше, создать особенную территорию. – Глаза его, устремленные в неведомые дали, сияли. – Я могу это сделать. Могу создать такое место.

Надо было включаться в жизнь. Вивасия понимала: даже если не брать в расчет прожекты Чарльза, ей нужно чем-то заняться. Она возобновила свои прогулки по обнесенному оградой поселку. Храбро, вполголоса здоровалась с его новыми обитателями, сходила к старожилам, но теперь те в основном сидели в своих домах и садиках. Долго топталась у ворот Джеки, вспоминая времена, когда спокойно вошла бы и поднялась в комнату Келли.

С тех пор как Келли исчезла без следа, даже не попрощавшись, а Стефани, Кей и Серафина умерли, все изменилось. Это место больше не было для нее своим, не осталось тут и людей, которых она любила.

Дом Стефани купил не кто-нибудь, а Рут. Вивасия помнила, как подписала документы, которые сунул ей Чарльз. Это случилось в те мрачные дни, когда она не покидала своей комнаты.

Странно, думала Вивасия теперь, что в ее памяти сохранился момент подписания этих бумаг, но согласие на создание закрытого поселка в памяти так и не всплывало.

Она зашла в бывший дом Стефани, смутно размышляя о том, что будет делать с ним Рут: у нее ведь теперь два дома. А живет она одна.

Рут перехватила ее у ворот и, казалось, была рада встрече. Она обняла Вивасию. Та вдохнула знакомый запах самокруток и обнаружила, что ей не хочется отстраняться.

– Сдача внаем отпускникам, – приглушенным голосом, будто какой-то скандальный секрет, сообщила Рут. – На это теперь спрос, ты знаешь?

Вивасия не знала. Она взглянула на Мак-особняки и подивилась: неужели Рут каким-то образом удалось проникнуть за их неприступные, поставленные под охрану стены?

– Ты будешь сдавать мамин дом? – удивленно спросила Вивасия.

Рут покачала головой, ее крупные серьги мелодично звякнули.

– Ни в коем случае, дорогая. Мне здесь нравится. Я живу в нем сама. Столько света, прекрасная студия. – Она положила ладонь на руку Вивасии. – Ты ведь не против, да?

Вивасия поняла, что так и есть. Сама она не могла бы тут жить. Все связанные с домом теплые воспоминания превратились бы в топку, и она сгорела бы изнутри. Но и видеть здесь чужаков ей тоже было бы противно. Хорошо, что дом заняла вдова Рут. Золотая середина.

– Тебе нужно чаще выходить на улицу, – сказала Рут, вдруг сменив тон на строгий и наставительный. – Тут все перевернулось вверх дном. Бестилл погряз в пьянстве, Джеки прячется у себя, ты затворилась в своем доме.

Вивасия уставилась на нее. Ей хотелось спросить: «А где же была ты, когда я нуждалась в тебе?»

Однако, приученная уважать старших, она промолчала.

Не упомянула и об очевидном: авария, унесшая жизни троих самых заметных людей в деревне, затормозила жизнь остальных.

– Новостей о Келли так и нет? – поинтересовалась Вивасия.

– Никаких. Я слышала, она за границей, нашла какого-то богатея и сидит там.

– За границей? – Вивасия нахмурилась. – Где?

– В Германии! – воскликнула Рут. – Очевидно, отличная ночная жизнь. По словам твоего Чарльза, Джеки получила открытку, так что Келли больше не числится среди пропавших.

В голове у Вивасии будто что-то щелкнуло. Туман, скрывавший все в эти дни, и разговор с Рут, потребовавший немалых усилий, задвинули штору перед мыслью, которая пыталась выбраться на свет.

Внезапно ощутив, что жутко устала, Вивасия попрощалась с Рут и пошла домой.

Позже, лежа в постели одна, потому как Чарльз больше не делил с ней спальню, Вивасия уткнулась лицом в подушку и проплакала, пока не уснула.

Ей снились любимые, ушедшие.

Проснувшись, она подумала о тех, кто остался: Рут, Джеки…

И Чарльз.



– Как ты думаешь, нормально будет навестить Джеки? – насела Вивасия на Рут ранним утром на следующий день, снова стоя у ворот дома, раньше принадлежавшего Стефани.

Уголки рта Рут опустились.

– Честно говоря, дорогая, она теперь как затворница – сторонится всех.

В груди у Вивасии расцвела злость.

– Я была затворницей. И мне очень нужен был кто-нибудь, после… после того как они умерли. Я провела одна много месяцев, но я этого не хотела.

Рут разинула рот.

– Мы все приходили к тебе, – удивленно произнесла она. – Ты не желала нас видеть, отказывалась встречаться с нами.

Настал черед Вивасии испытать шок.

– Я? – едва могла выдавить она.

Или Чарльз?

Рут похлопала ее по руке:

– Хотя ты ела то, что мы готовили. Но ты вся в мать и бабушку, их девочка. Я не сомневалась, что ты в конце концов выберешься.

Еду Вивасия помнила. Не забыла она и того, как смутно удивлялась: когда это Чарльз научился готовить?

Надо было догадаться.

Злость снова заколола ее шипами, и она ухватилась за эту эмоцию, радуясь ей после столь долгого отсутствия каких бы то ни было чувств, кроме пустой боли.

– Только Джеки может прогнать меня, – сказала Вивасия. – А ты оставайся здесь, как все вы: сидите в ваших башнях из слоновой кости и знать не желаете тех, чья жизнь больше не пахнет розами.

Рут с отвисшей челюстью глядела ей вслед.

Джеки Вивасию впустила. Или, скорее, открыв дверь, она не сказала гостье, чтобы та уходила. А вместо этого, смерив ее взглядом, вернулась в гостиную к своему месту на подоконнике, оставив дверь открытой.

Вивасия приняла это за приглашение войти.

– Ты знаешь что-нибудь о Келли? – спросила она, скинув туфли и вступив следом за Джеки в комнату.

– Очевидно, она в Германии, – отозвалась Джеки.

Голос у нее был хриплый и низкий, как будто она курила по сорок сигарет в день. Или отвыкла разговаривать.

– Кто сказал тебе, что она в Германии?

– Рут, – ответила Джеки.

– А она откуда узнала? – Вивасия чувствовала неловкость оттого, что так бесцеремонно расспрашивает, но необходимость все выяснить не давала ей угомониться и заставляла продолжать.

– От детей Айрис. – Джеки повернулась и посмотрела на Вивасию. – Ты что-то хотела?

– Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, – ответила Вивасия, слегка уязвленная.

Джеки издала похожий на лай смешок, но он был пронизан презрением.

– Ты получала какие-нибудь известия от Келли? – не отступала Вивасия.

Джеки указала рукой на каминную полку. Там стояла открытка. Барселона. Ночь. Мерцающие фонтаны. Яркие огни.

Вивасия сняла ее с полки и перевернула.

Келли х[7]


Вот и все, что там написано; почерк на удивление аккуратный и четкий.

После этого Вивасия ушла. Она остановилась на середине пути между домом Джеки и своим. В голове у нее стучало, боль сбегала по шее и отдавалась в плечах.

Вдруг потеряв силы, Вивасия нагнулась вперед, а потом ей на плечо легла чья-то мягкая рука. Вивасия вздрогнула и выпрямилась, ожидая увидеть Рут, но обнаружила, что смотрит в незнакомые, теплые и яркие карие глаза.

Одна из новеньких.

Вивасия прочистила горло и отодвинулась от руки женщины.

– Эй… С тобой все в порядке? Ты как будто была готова упасть.

Вивасия внимательно посмотрела на стоявшую перед ней новоселку. Она была такая… лощеная, такая безупречная на вид, что Вивасия растерялась.

– Хочешь зайти на чашку кофе? – спросила женщина. Затем вдруг подмигнула, отчего Вивасия вздрогнула, и добавила: – Или чего-нибудь покрепче.

Вивасия покачала головой.

– Я в порядке, спасибо, – с трудом произнесла она.

Внезапный стук заставил их обеих взглянуть на дом Рут. Хозяйка была там: одним кулаком она упиралась в оконное стекло, а другой рукой боролась с задвижкой. Наконец она открыла створку и высунулась наружу:

– Привет, девочки. Вивасия, ты в порядке?

– В порядке! – рявкнула та, хотя не собиралась отвечать так резко.

– Зайди ко мне, у меня есть кое-что. Хочу тебе показать. – Рут поманила ее рукой.

– Боже, – буркнула Вивасия.

Незнакомая женщина рассмеялась, и смех ее прозвучал, как нежная фортепианная музыка.

– Не буду вам мешать. Кстати, я Портия, живу в третьем доме. Заглядывай ко мне, если хочешь. В любое время, кофемашина всегда работает. – Подняв руку и дружелюбно махнув, женщина пошла своей дорогой. – Увидимся, Рут! – крикнула она через плечо.

Вивасия обернулась, когда Рут вышла из дому.

– Ты знаешь ее?

– Конечно, дорогая. Это Портия. – Рут рысцой пробежала по дорожке, обняла Вивасию за плечи и повела прямиком к бывшему дому Стефани. – Пойдем, я хочу показать тебе свою находку.

Вивасия не была в доме с тех пор, как Рут его купила. Когда ее ввели внутрь, она пошатнулась, будто вступила на зыбучие пески. Или провалилась в сон.

Все знакомое; количество ступенек, ведущих в кухню, не изменилось. Но это больше не дом Стефани. Здесь пахло Рут: кофе, свежеиспеченное печенье, свечи с ванильным ароматом…

Находкой, которую хотела показать ей Рут, оказалась принадлежавшая Стефани папка. На самом деле альбом с портретами. Акварели, рисунки углем, акрилом, маслом и цветными карандашами.

– Я подумала, тебе это может понравиться. – Рут погладила Вивасию по руке. – Тут и ты есть.

Вивасия открыла альбом ближе к концу и сразу наткнулась на изображение двух младенцев. Выполненные простым карандашом, они были на удивление реалистичны.

Алекс и Элизабет, узнаваемые с первого взгляда.

Вивасия резко втянула в себя воздух. Хорошо, что рисунки закрывал прозрачный пластик, потому что на страницу упали две слезы. «По одной для каждого», – подумала Вивасия. Но для таких малюток – целый океан.

28. Вивасия – сейчас

В тот момент, когда она узнаёт мертвое тело на диване, на нее накатывает приступ безумия. Однако после первоначального шока туман развеивается, мир становится четким. Разум Вивасии, долгое время балансировавший на грани потенциального помешательства, вдруг обретает целостность.

Дети, Роза и Даллас, которых она полюбила сразу и навсегда, как только увидела, – не дар, посланный свыше. Связь между ними возникла не просто так, а потому, что она им не совсем чужая. Они – дети ее лучшей подруги. Вивасия, громко всхлипывая, опускается на колени рядом с телом Келли. Она не видит осунувшегося лица, серой кожи, широко раскрытых, глядящих пустым взором, остекленевших глаз.

Она видит ее такой, какой Келли была, – энергичной, пламенной, радостной, дикой, разной.

Просунув руку под шею Келли, холодную как мрамор, Вивасия притягивает к себе свою самую давнюю подругу.

Она понимает, что теперь нужно вызывать полицию. Места для обмана больше не осталось. Это Келли, – вернее, то, что было Келли. Не стоит прикасаться к ней, однако Вивасия все равно нагибается и целует ее в губы. Они холодные, твердые и бескровные.

Выглянув в грязное окошко, Вивасия видит, что дети снаружи. Стоят вместе. За руки не держатся, глядят на фургон, где лежит тело их матери.

Продолжая плакать, Вивасия дергает ручку двери. Та не поддается.

Заперто. Они были заперты.

Келли до сих пор взаперти.

Вивасия вылезает сквозь дыру в полу и, пошатываясь, подходит к двери фургона. Под ступеньками, среди сорняков, растущих вокруг, находит кусок железа. Зазубренный и ржавый; похоже, когда-то это была часть выхлопной трубы.

Обливаясь по́том вперемешку со слезами, Вивасия сует железяку в узкую щель между дверью и косяком и начинает давить на нее. Старая доска немного подается, и Вивасия налегает сильнее, не обращая внимания на ноющие от боли руки и плечи и куски ржавчины, отваливающиеся с импровизированного рычага. Щель становится все шире, и петли наконец-то выворачиваются. Дверь открывается.

Вивасия снова глядит внутрь фургона. Яркий солнечный свет делает ужасную картину еще страшнее. Оказаться запертыми здесь, где места меньше, чем в спальне Розы и Далласа у нее в доме… С телом матери, лежащим совсем рядом… Вивасия не может сдержать потоки слез.

Она забирается внутрь, обходит тесное пространство. Шкафчики совершенно пустые. Куча банок в углу. Обертки и пакеты тоже пусты и чисто вылизаны. Она поворачивает вентиль крана над раковиной. Оттуда ничего не льется. Окна заперты наглухо.

Рядом с главной комнатой – крошечная спальня. Вивасия заходит в нее. Там почти так же пусто, как и везде. На кровати валяется полотенце, на полу – одна туфля… Неожиданно на прикроватной тумбочке она видит это. Страх пробирает ее до самого нутра, сжимая горло. Вивасия отчаянно сглатывает, снова и снова. Тело у нее зудит, как будто на него уселись сотни пчел. Живот крутит. Слезы высыхают, вместо них внутри возникает густой и мрачный жар.

Возвращается все, что она чувствовала раньше, все те годы, когда входила в дом и видела красный бумажник на столике в прихожей. Тот же самый, который видит сейчас. Срабатывает мышечная память, и Вивасия рефлекторно обхватывает себя руками.

Она бросается к шкафу, распахивает дверцу. Там не пусто. Фланелевые рубашки, штук шесть, и блестящий, заношенный серебристо-серый костюм. Одежда все еще хранит его запах. Он атакует ноздри Вивасии. То, каким был ее супруг, облитый дешевым лосьоном после бритья, и то, каким стал, – запах земли, смесь машинного масла и пота.

Его последние слова, обращенные к ней в тот вечер у колодца Девы, когда он пытался объяснить, чего хочет, какие у него планы, цели: «Я думаю, что просчитался. Думаю, вероятно, лучше иметь место, где никто ничем не владеет, никто не может ничего потребовать».

Он пытался пролезть в закрытое сообщество, но его раскусили и сомкнули против него ряды. Тогда он начал с чистого листа, изменил подход. Вместо того чтобы пробираться наверх в уже устоявшемся сообществе, он попробовал создать свое собственное. Что-то вроде культа. И завлек туда Келли. Она заразилась его идеями, поддалась обаянию.

Вивасия отворачивается от шкафа, проходит мимо тумбочки, на которой лежит его бумажник, и боковым зрением видит, как тот вспыхивает красным маячком во мраке. Опасность.

Все пустые клеточки заполнены. Муж взял под контроль Келли, так же как пытался обуздывать Вивасию. Над Вивасией насилие было психологическим, потому что здесь проявлялась ее слабость. Но Келли не была слаба духом, поэтому ему пришлось применять физическую силу.

Запертая дверь.

Истощившийся запас пищи и воды.

Сколько раз он запирал ее здесь, чтобы сломить, сделать уступчивой, заставить полагаться на него, ждать его возвращения?

И он возвращался. Возвращался снова и снова. До того последнего раза, когда очутился на дне колодца. Тут он не смог вернуться, не смог подняться на холм и отпереть дверь.

Резкая боль червем буравит дыру в виске Вивасии.

Она не замечает, что ползет, пока не ощущает под ладонями шершавый грязный пол. Выталкивает себя за дверь, на воздух, свежий и чистый, однако он не проясняет мысли Вивасии. Беспорядочным потоком они несутся в голове.

Чарльз заманил Келли, всегда готовую к приключениям, в это пустынное место.

По какой-то причине, вероятно из-за своенравия Келли, дело пошло плохо.

Чарльз запирал Келли и детей в фургоне, когда возвращался в Волчью Яму.

Однажды он не вернулся.

Келли не смогла выбраться.

Сквозь пелену новых слез Вивасия видит Розу и Далласа, с любопытством глядящих на нее. Она отворачивается.

Не может смотреть на них. Не может вынести их веры в нее.

Потом она слышит свое имя, и ее внутреннее смятение превращается в страх.

Роб.

Он пошел за ней, всегдашний рюкзак за спиной, глаза прищурены от солнца. Бросив взгляд на детей, мужчина переводит глаза на Вивасию и присаживается перед ней на корточки.

– Ви? – Нахмурившись, он сосредоточенно изучает ее лицо.

Вивасия замечает, как его внимание переключается на открытую дверь у нее за спиной. С громким восклицанием он встает, проходит мимо нее и заглядывает в фургон.

– Это Келли. Келли – их мама. – Вивасия говорит отрывисто, ей не хватает воздуха.

– Келли! – восклицает Роб, на его лице полное смятение. – Дочь Джеки? Но… но она же не… – Он умолкает, смотрит на детей.

Она же не твоя кузина.

Вот что он собирался сказать.

Вивасия трет глаза и замечает момент, когда смятение оставляет Роба.

Теперь ему известно, что она лгала.

На его лице уныние.

– Ох, Вивасия… – Разочарование разве что не стекает с него каплями.

Испуг и внезапный страх за будущее перерастают в нечто иное.

Ярость.

– Я не знала! – выпаливает Вивасия. – Не знала, что она здесь!

Роб скорбно качает головой и проводит рукой по глазам.

– Вивасия. – Он снова произносит ее имя и внезапно перестает быть Робом.

А она становится той, что была все последние годы: дурой, неудачницей, женой, которая никак не может оправдать ожидания мужа.

Злость, раскалившаяся докрасна, сжигает ее изнутри.

– Тебе их не отдавали. Ты их не опекаешь. – Роб неотрывно глядит на нее. – Ты их украла.

– Нет!

Вивасия смотрит на детей. Роза отводит глаза. Девочка думает, что взрослые ссорятся. И ей это не нравится.

Вивасия закусывает губу. Сколько раз Роза видела перепалки Чарльза и Келли? Потому что Келли за словом в карман не лезла и была готова дать отпор.

Даллас ловит взгляд Вивасии. На его лице робкая улыбка, которая не затрагивает глаза.

Вивасия слышит собственное дыхание. Поверхностное и частое. Даллас сжимает и разжимает кулаки; странно, но на лице у него такое выражение, будто он находит эту последнюю драматическую сцену… захватывающей.

И Вивасия понимает, какими разрушительными были для детей годы, когда формировался их внутренний мир. Как будто ей нужно еще одно доказательство, что она должна заняться ими, любить их и защищать.

Спасти.

Роб не уходит, он теперь внутри фургона, издает рвотные звуки и чертыхается. Он практически вываливается из двери, сердито глядит на Вивасию и выуживает из кармана мобильник.

– Я звоню в полицию, – объявляет Роб. Бросает на нее тяжелый, полный отвращения взгляд. – И в социальную службу тоже.

Вивасия опирается руками в землю перед собой.

– Погоди! – кричит она.

Пальцы Роба зависают над телефоном посреди набора.

Вивасия снова всхлипывает, с трудом поднимаясь на ноги. Так не должно быть. Это не может быть концом. Мать детей умерла, как и отец. Им теперь действительно нужна мама. И нет никого, кроме Вивасии, кто мог бы заменить ее лучшую подругу.

Ей ни за что нельзя потерпеть неудачу сейчас, на последнем этапе.

Но Роб настроен серьезно. Он бросает на нее сердитый взгляд, кривит губы и возвращается к набору номера.

– Пожалуйста, не забирай их у меня! – рыдает Вивасия.

– Ты не можешь так поступать, Вивасия, – говорит Роб, не глядя на нее. – Законы придуманы не просто так. Я о том, что, боже, если бы ты не лгала, можно было начать поиски раньше. И ее… могли обнаружить вовремя. Еще живой.

Вивасия заливается слезами пуще прежнего.

Неужели?

Если это так, ей лучше умереть.

Она думает о том, что сейчас ляжет на обожженную, сухую землю и покончит со всем этим здесь, рядом с неподвижным телом Келли.

Раздается шипение, внезапное и резкое, одновременно с ним – плач. Не Вивасии. И не Роба.

Вивасия поворачивает голову вправо. Видит стоящую с вытянутыми вперед руками Розу. Даллас, обернувшись на них через плечо, убегает в подлесок.

Вивасия больше не плачет. Паника меняет курс – с утраты на безопасность Далласа.

Она знает, что́ находится за лесом, где скрылся мальчик.

– ДАЛЛАС! – В ее крике больше нет призвука слез. Он первобытный, инстинктивный, материнский.

Вивасия бежит к зарослям, притормаживает рядом с Розой.

– Никуда не уходи, – просит ее. – Оставайся здесь и жди меня.

Задержка продолжалась всего две секунды, а Роб уже промчался мимо них вслед за Далласом под полог деревьев.

– Черт! – Вивасия срывается с места и мчится за ними.

Она выбирает заросшую тропу, которая ведет на восток, раздвигает руками высокую траву. Шипы ежевики колют ей кисти, на коже выступают капельки крови. Она не обращает на это внимания, даже не чувствует.

На эту тропу Вивасия не ступала лет двадцать. Но тут ничего не изменилось, ее забросили, как и мусорную кучу. Однако старая свалка не представляет опасности, в отличие от того места, куда направляются они все.

– Стой! – кричит Вивасия во всю силу легких, какая только осталась у нее после короткой пробежки. – Остановись! Прошу тебя!

Она уже видит открытое пространство за деревьями. Земля под ногами, еще не высохшая, влажная, меняется. Становится более светлой, каменистой, а потом вообще белой как мел.

Край карьера.

И Даллас с Робом движутся прямо к нему.

Карьер огражден, но проволочный забор истерзан непогодой и бесполезен. Сетка местами провисла, местами совсем упала. Вивасия пробегает между столбами ограждения, Роб впереди; тяжелые хлопки рюкзака по его спине глухо отдаются у нее в ушах. Вивасия бежит зигзагом, пытаясь увидеть, что впереди, различить маленькую фигурку Далласа.

Мальчика нигде нет.

Вивасия кричит. Испуганная ее воплем, с нижней ветки дерева взлетает ворона.

Вон он! Вивасия видит Далласа. Мальчик остановился и повернулся к ним. Облегчение, что он больше не бежит, пропитывает ее, но одновременно холодок взбирается вверх по горлу, так как она видит, что малыш не стоит на месте.

Он пятится задом. К карьеру, находясь в каких-то нескольких футах от края. Сорваться оттуда – неминуемая смерть.

Вивасия закрывает рот руками. Что-то подсказывает ей: лучше не кричать, не пугать его.

Она замирает. С губ слетает шепот:

– Даллас…

Даже не шепот. Стон.

Роб, лишенный таких инстинктов, чуть впереди.

– СТОЙ НА МЕСТЕ! – кричит он так громко, что Вивасия вздрагивает.

Роб снова устремляется вперед, к Далласу, и теперь уже кричит Вивасия.

Когда Роб оказывается совсем рядом с мальчиком, Вивасия затаивает дыхание. Она не отрывает глаз от Далласа, который продолжает пятиться задом.

Затем разом происходят три вещи.

Даллас улыбается, показывая все свои маленькие белые зубы.

Делает шаг в сторону, быстрый, точно удар хлыста.

Роб хватает протянутыми руками пустоту. Он упирается каблуками ботинок в землю, вверх взлетают белые клубы меловой пыли. Рюкзак бьет по позвоночнику. Под его весом Роб срывается в пропасть.

Звук бьющихся друг о друга камней, небольшой обвал. Одинокий вскрик. Глухой удар. Тихий всплеск.

Потом ничего, только тишина.



Вивасия на четвереньках, потому как не смеет встать на ноги и глянуть вниз, подбирается к обрыву.

Роб футах в сорока внизу, а то и больше.

Так далеко, что если бы она своими глазами не видела его падения с обрыва, то вообще не догадалась бы, что он там. Она видит пятно светлой ткани – вероятно, это рубашка Роба – и какую-то объемистую штуку, наверное его рюкзак. Картинка перед глазами расплывается, но Вивасия представляет себе искалеченное тело Роба: переломанные руки и ноги торчат в стороны под странными углами. Жуткое воспоминание: Серафина лежит у дороги.

Роб погиб.

На Вивасию падает чья-то тень, она поворачивается вправо. Даллас присел на корточки рядом с ней. Большой палец – во рту, глаза большие, полные слез.

– Даллас… – шепчет Вивасия.

Он глядит на нее, нижняя губа у него дрожит.

Сердце Вивасии ноет от любви к нему. Она отползает от края, раскрывает руки, внутри у нее вспыхивает огонь, когда Даллас припадает к ее груди.

– Все хорошо, – говорит она. – Это был несчастный случай.

Тело мальчика вздрагивает, и Вивасия застывает, не понимая, что происходит.

Неужели Даллас… смеется?

Нет. Он плачет. В течение одного часа ему довелось увидеть две ужасные смерти.

Маленькая рука Далласа пробирается в ее руку и тянет ее.

Вивасия отпускает от себя мальчика, но крепко держит его пальцы в своих, и они вместе отходят от края карьера.



Обратный путь занимает пятнадцать минут. По лицу Вивасии беспрестанно текут слезы. Она торопливо утирает их одной рукой, а второй держит Далласа.

Грудь ее вздрагивает от рыданий, которые она старается подавить.

Она не понимает, это слезы печали или облегчения. Весь этот день стал худшим в ее жизни или, по крайней мере, таким же ужасным, как тот, когда погибли ее мать и бабушка.

Вивасия пытается отыскать в нем что-нибудь позитивное.

Даллас и Роза невредимы. Только это имеет значение.

– Все хорошо. Теперь все будет хорошо, – шепчет она, сама не понимая, себе это говорит или Далласу.