Вивасия подумала: стоит ли ей спрашивать, как прошла его деловая поездка?

Чарльз вытащил коричневый пакет, обвязанный черной лентой.

– С бумажной годовщиной, – сказал он.

Годовщина наступала только на выходных. Вивасия заранее надписала открытку и вручила Чарльзу сертификат на обед в гольф-клубе для двоих.

Она взяла пакет и почувствовала искреннюю улыбку на лице.

Развязала ленту и, остановившись, спросила:

– Мне открыть сейчас?

Он пожал плечами:

– Ну, ты же уже начала, не так ли, жена? – И это не звучало уничижительно, несмотря на использованное слово «жена».

Она сняла ленту и развернула бумагу.

Внутри был конверт, чисто-белый, без надписи. В нем, Вивасия знала, лежали переданные ей Кей в прошлом году документы.

Она заглянула, чтобы убедиться, и попутно заметила, что похищенных им денег нет.

Наверху сквозь потолок громыхала ритмичная музыка Бриттни. В гостиной повисла тяжелая тишина. Вивасия неотрывно смотрела на конверт, лежавший у нее на коленях.

А когда осмелилась поднять глаза на Чарльза, тот вышел из комнаты.



– Я берегла их, чтобы показать тебе, – сказала Вивасия, найдя его.

Он был в их спальне, сидел на кровати и покачивал ногой.

– Врешь! – бросил Чарльз.

Она невольно ахнула и попыталась сглотнуть возмущение, одновременно удивляясь, почему это слово так ее задело. И поняла, что неприязнь супруга впервые не была скрыта под слоем чего-то еще.

Вероятно, именно из-за этой ясности Вивасия осмелела.

– Кей подарила дом мне, – бухнула она.

Если Чарльза это и удивило, он не подал вида.

– Ты думала, что можешь морочить мне голову? Ты правда думала, что можешь дурачить меня? – Он громко хохотнул. – Что твое, то мое. Я твой муж.

– Дом и твой тоже, мы живем здесь вместе.

– Но принадлежит он тебе одной.

Так они препирались; его голос становился громче, ее – затихал. Вероятно, Чарльз рассчитывал, что она устанет, выкажет покорность, как делала всегда. Но это было важно, и Вивасия собрала всю свою твердость, чтобы отстоять занятую позицию.

Наконец он подошел, возвысился над нею всей громадой своего роста и взял в руки ее лицо, каждую щеку – в одну ладонь. Так он держал их, как делают с ребенком. Прикосновение было легким, нежным, а потом он стал сдавливать щеки крепче и крепче, пока она не вскрикнула.

– Ты такая нудная, жена. Нудная и унылая. Тебе повезло, что я еще здесь. – Его слова источали яд, а выражение лица граничило с ненавистью.

Вивасии не удалось сморгнуть выступившие на глазах слезы. Муж не любил ее. Ее охватил стыд. Тупая боль возвестила о закате их брака.

Музыка Бриттни стихла, не доиграв. Теперь, в тишине, наступившей за криком Вивасии, по лестнице застучали шаги, хлопнула входная дверь.

Вивасия уперлась руками в грудь Чарльза и оттолкнула его от себя. С пылающим лицом она кинулась вниз, пронеслась мимо тонкого красного бумажника, который казался ей каким-то ужасным знаком, когда лежал in situ[4]. За дверью она соскочила с крыльца, остановилась в садике перед домом, вгляделась во тьму, посмотрев направо, налево, на поле, ничего не увидела и слышала только, как кровь шумит в ушах.

Бриттни передали в приемную семью после серии скандалов с насилием между ее родителями. Она начала резать свое тело. Вивасия видела шрамы – с каждым днем они бледнели, – и в ее груди разгорался огонек гордости, ведь это она исцеляла эту бедную чужую девочку.

Ей больше никогда не позволят брать под опеку детей. Бриттни всю жизнь будет считать, что все супружеские пары такие. Вивасия нырнула обратно в дом и взяла из кладовки под лестницей фонарь. Появился Чарльз, потянулся к ней, чтобы утешить или успокоить. Она не понимала, что у него на уме, и, оттолкнув руку фонарем, прорычала:

– Убирайся!

Он схватил Вивасию за запястья, развел их в стороны, прижал ее к стене. Сквозь тонкую серебристо-серую ткань костюмных брюк она почувствовала его возбуждение, вызванное этой новой, неведомой для него смелой женой.

Он отпустил одну руку Вивасии. Она услышала, как расстегнулась молния. Вся ее ярость уже исчезла, вернулся привычный страх. Она стала такой, как обычно. Он тоже это заметил и быстро обмяк.

Вивасия протиснулась мимо него на улицу, включила фонарь и широкой дугой взмахнула им, освещая поле, ища девочку, которая была так же истерзана и напугана, как сама Вивасия.

15. Вивасия – сейчас

В тот момент, когда Эстер берется за ручку, чтобы войти в гостиную, Вивасия бросается туда.

За все еще открытой входной дверью что-то мелькает.

На крыльцо вспрыгивает Роб, с бутылкой вина в одной руке и таким же, как у Эстер, пластиковым контейнером – в другой. Вивасия таращится на коробку, глядит на ту, что держит Эстер. Уж не устроили ли они вечеринку по программе сетевого маркетинга, как раньше делала ее мать?

– Она не одна, – заявляет Роб, приветствуя женщин своей обычной бодрой улыбкой. Громко встряхивает коробкой. – Печенье Рут гарантированно поднимает настроение.

– О! – хором восклицают Портия и Эстер.

Портия приходит в себя первой, на ее идеально припухленных губах играет лукавая улыбка. Она подается вперед и шлет Вивасии воздушный поцелуй.

На лице у Эстер другое выражение. Что оно означает, Вивасии не понять.

– Не будем вам мешать. Ви, скоро увидимся. Дай нам знать, если тебе что-нибудь понадобится, – говорит Портия.

Задерживаясь взглядами на Робе, обе женщины медленно выходят из дома. На ступеньке крыльца они, сутуля плечи, натягивают капюшон, чтобы прикрыться от мороси.

– Пока и спасибо! – Роб тянется к ручке двери в гостиную и заходит внутрь.

Вивасия наблюдает за ним, пораженная тем, что он, похоже, чувствует себя здесь как дома. Она ведь уже просила его уйти, говорила, что ей нужно побыть в покое и тишине.

Он не послушал. Проигнорировал ее желание. Она расстроена. Не знает, как вести себя с этим незваным гостем.

Но ведь еще наступит завтра. Новые вопросы полицейских, которые, несомненно, будут ей заданы. Она не может привести в дом полицию, раз тут дети. Придется идти в участок. Понадобится взрослый человек, который посидит с Розой и Далласом.

Вивасия плетется на кухню и готовит Робу чай. Пока чайник закипает, с тоской смотрит на ряд бутылок, выстроившихся на верхней полке. Она не отказалась бы от глотка виски.

Вспоминает принесенную Робом бутылку. Отбрасывает мысль о чае и достает с полки два бокала.

Так поступила бы Кей, будь она здесь. Налила бы полный бокал и сказала: «От потрясения».

Келли вынула бы из сумочки косячок или небольшой аккуратненький набор таблеток.

Вивасия прыскает от смеха.

Ей нужно быть больше Кей, больше Келли.

– У тебя все в порядке? – доносится из гостиной голос Роба.

– Да, – отзывается Вивасия так дружелюбно, как только может, а сама тем временем готовит поднос.

Осторожно внося его в комнату, останавливается в дверях и глядит на открывшуюся глазам сцену. «Они могли бы быть семьей», – думает Вивасия. Если бы кто-нибудь случайно зашел сюда сейчас, то мог бы решить, что Роб – это отец, закинул ноги на стол, а по бокам от него – дети.

На коленях у Роба – листок бумаги; задумчиво прищурившись, он разглядывает его. Дети же смотрят на экран телевизора. Вивасия вспоминает найденную в кармане у Розы бумажку и паникует, недолго, потому что тот листок старательно засунут в карман ее джинсов, которые положены глубоко в ящик на верхнем этаже.

– Что это? – спрашивает она, ставит поднос на стол и пристально смотрит на ноги Роба.

– Думаю, дети рисовали. – Он, видимо, замечает выражение ее лица и с кривой усмешкой снимает ноги со стола. – Извини.

Хотя и не выглядит сильно виноватым.

Вивасия берет из его рук листок.

Она давала Розе с Далласом бумагу и карандаши, но насколько успела заметить, дети к ним не прикоснулись.

Теперь Вивасия глядит на каракули. А это и правда всего лишь каракули. Цвета, формы, квадраты, и ни одна часть рисунка не напоминает фигуру, которую можно опознать. Вивасия хмурится. Некоторые линии нарисованы карандашом, ручкой. Толстая черная подозрительно похожа на подводку для глаз. Бумага старая, отсыревшая, грязная. Был ли этот листок у детей, когда они появились? Если да, то как она не заметила?

Девочка и мальчик глядят на нее пустыми глазами.

– Мило, – воркует Вивасия.

Дождь хлещет в оконное стекло, и Вивасия содрогается при мысли, что малыши могли бы сейчас торчать на улице. Если бы она не нашла их тогда…

Они были промокшие там, у колодца, в облепившей тела одежде.

Воспоминание потрясает ее до глубины души. Чтобы справиться с негативом, Вивасия думает о кроватях наверху, застланных свежим бельем. Мысль эта немного успокаивает ее, но голова переполнена сотней других проблем.

Родители детей… Ищут ли они их?

Отвратительное явление, вылезшее из колодца…

Долго ли будут торчать здесь представители закона?

Вивасия поворачивается к Робу:

– Полицейские все еще там?

Он качает головой:

– Они огородили колодец, но сами ушли и тент забрали. – Роб с любопытством глядит на нее. – Как по-твоему, что случилось?

Вивасия шумно вздыхает:

– Я не знаю. Этот колодец, крышка, которой его накрыли… Она не слишком хорошая. Рискованно было оставлять колодец в таком виде на долгое время.

Роб задумчиво кивает:

– Я слышал. Говорили, что жаловались много раз.

Вивасия садится и спрашивает:

– Кто так сказал?

– Эстер и Рут тоже, и другие. По их словам, колодец всегда был открыт и представлял собой угрозу для безопасности.

Вивасия закусывает губу.

– Они сказали это полиции?

– Да. Можешь себе представить, как те ухватятся за это. – Роб умолкает. – Прости, Вивасия. Это, вероятно, было для тебя ужасным потрясением.

Она передергивает плечами. Как будто чудище вылезло из сточной канавы. Потрясение – это еще мягко сказано.

– Когда ты видела его в последний раз? – спрашивает Роб.

Встав, Вивасия отвечает:

– Меня уже допрашивали.

Роб поднимает руки вверх:

– Да, конечно. Извини. – Он хлопает рукой по дивану. – Я такой бестактный. Прошу тебя, садись.

Но Вивасия остается стоять.

– Мы теперь в порядке. Спасибо, что заглянул к нам.

Ей не нравится, как легко он говорит при детях о том, что появилось из колодца Девы. Не нравится его сегодняшний тон – тон человека, имеющего какие-то права.

Мысль о необходимости иметь кого-то, кто присмотрит за детьми, вылетает у нее из головы. Все, чего ей хочется сегодня вечером, – это побыть наедине с детьми.

Мгновение Вивасии кажется, что Роб станет возражать. Вместо этого он выпивает вино, задерживаясь взглядом на детях. Затем, бодро попрощавшись с малышами, уходит.

Вивасия садится на освободившееся место – по ребенку с каждой стороны.



Она действительно проводит весь вечер, пытаясь разговорить детей. Прощупывает почву, осторожно, как привыкла делать, когда к ней попадали тревожные приемыши.

– Где ваша мама? – спрашивает она. – Откуда вы сюда пришли?

Вивасия обращается с вопросами к Розе, потому что, хотя девочка пока не произнесла ни слова, кажется, из них двоих она более внимательная, более восприимчивая.

Однако нет никаких признаков, что Роза хотя бы слышит ее.

Вивасия берет девочку за руку. Маленькие пальчики тяжело и неподвижно лежат в ее ладони.

– Ты можешь… можешь показать мне путь, которым вы пришли?

Роза долгое время молчит и не двигается. Затем, когда Вивасия уже начинает придумывать следующий вопрос, девочка пододвигается к краю дивана и сползает на пол.

Она стоит лицом к Вивасии, держа ее за руку.

У Вивасии в груди тревожно стучит сердце, она глядит в окно.

Только что стемнело.

– Я не имела в виду сегодня, – говорит Вивасия, слегка недовольная собой.

Роза влезает обратно на диван и напряженно усаживается рядом с ней.

– Думаю, пора спать, – решает Вивасия. – Давайте-ка устроим вас удобно, чтобы вы хорошо выспались.

Дети молча поднимаются за ней по лестнице, послушно идут следом в третью спальню, где застланы две кроватки.

Вивасия подобрала Розе и Далласу спальную одежду – мягкие хлопковые пижамки для пятилетних детей. Оба тонут в них, хотя Вивасии кажется, что эти малыши, вероятно, старше.

– Ты знаешь, сколько тебе лет, Роза? – спрашивает она, раздевая девочку.

Та серьезно смотрит на нее – таким прямым взглядом, что у Вивасии начинает часто-часто биться сердце.

Она не думает, что девочка ответит. До сих пор та еще не произнесла ни слова, поэтому Вивасия откидывает одеяло и приглашающе похлопывает рукой по простыне. Но тут Роза поворачивается к окну и решительно тянет руки к подоконнику.

Там стоят маленькие фигурки. Напоминания о том времени, когда дом принадлежал Кей. Крошечные мышки, собачки, девочки, флакончики… Безделушки, до которых у Вивасии не доходят руки; она не может ни выбросить их, ни хотя бы убрать в шкаф.

Роза выбирает несколько, как будто случайным образом, и ставит на коврик у кровати. Даллас садится на корточки и рассматривает их.

Вивасия беспомощно наблюдает за детьми и берет одну фигурку. Это глиняный щенок, вероятно одна из ранних работ Стефани.

– Ты любишь собак? – спрашивает она Розу.

Девочка поджимает свои крошечные губки, слегка хмурит лоб. Она встает на колени рядом с братом и указательным пальцем дотрагивается до всех фигурок по очереди.

У Вивасии холодок пробегает по шее. Ледяные пальцы прикасаются к спине. Сердцебиение приходит в норму. Как в тот момент, когда Розе удалось сказать ей свое имя, женщина, чувствуя себя спокойной и сосредоточенной, произносит:

– Семь. Тебе семь лет.

Вивасия невероятно довольна – между ней и Розой установилась прочная связь.

Она смотрит на Далласа, который по-прежнему сидит на корточках, глядя на выбранные Розой фигурки.

– А Далласу тоже семь? – спрашивает Вивасия и затаивает дыхание, желая, чтобы Роза сказала: «Да, ему тоже», хотя бы кивнула или покачала головой, это уже было бы кое-что. Вместо этого Роза снова трогает семь фигурок одну за другой. Бессловесное подтверждение – да, они с братом одногодки.

Близнецы!

Вивасия и так это знала – их рост, черты лица, – догадаться нетрудно. Но получить подтверждение – это волнительно. Превосходная маленькая готовая семья: один ребенок каждого пола.

Совсем как раньше.

Только на этот раз все получится.

Вивасия помогает детям улечься, согретая тем, что оба позволяют себя обнять. Они не отвечают на ее объятия; их руки безвольно вытянуты по бокам, но когда она прижимает к себе Далласа, тот наклоняет голову и его маленькое личико ложится в изгиб ее шеи.

Вивасия держит его так еще немного. Этого бесценного мальчика.

Ее бесценного мальчика.

Она оставляет дверь приоткрытой и не гасит свет на площадке лестницы.

Забравшись в постель, Вивасия не может унять дрожь в ногах. После тревог и волнений, которые принес этот день, она должна испытывать усталость, но знает, что не уснет.

Дождь хлещет по окнам, шумно задувает ветер. Вивасия думает о соседях, уединившихся в своих домах. Мистер Бестилл… чем он занимается в самое темное, вечернее время? Сидит в кресле и слушает дождь? Или, как и раньше, пил весь день, чтобы забыть о своей боли, и отключился перед закатом?



Сегодня она впервые за целую вечность увидела старика. Его заставил выйти из дому шум на улице. Вивасия вспоминает его слова: «Это не Ломакс!» Она думает о Джеки, ее отчаянном беге, выражении лица, когда она поняла, что это отвратительное водянистое месиво не ее дочь.

Двое людей, голоса которых звучали здесь невероятно громко до того, как выстроили ограду, до того, как все пошло прахом.

А теперь все притихли, сломленные горем. Включая ее саму.

Вивасия смотрит на часы, стоящие на тумбочке у кровати. Уже давно за полночь.

Новый день. Второй, когда здесь дети.

Из их комнаты не доносится ни звука. Вивасия надеется, что малыши крепко спят.

Как только эта мысль приходит ей в голову, она понимает, что не права. Ей казалось, это ветер шумит на улице, но теперь она думает иначе…

Это шепот.

И он не снаружи.

Вивасия откидывает одеяло и на цыпочках идет по площадке лестницы к детям. Оставленный свет льется в их комнату. Она заглядывает внутрь. На секунду сердце подскакивает: одна из кроватей пуста!

Кровать Далласа.

Но нет, он здесь, с Розой.

Сперва Вивасии кажется, что дети спят. Лицом к лицу, почти соприкасаясь носами. Девочка обхватила брата руками – защитное, любящее объятие.

Но если это не они шептались…

Вивасия мнется у двери, следит за глубоким ровным дыханием детей. В ней возникает какое-то странное чувство. Мысль, которую ей хочется залить холодной водой: «Буду ли я когда-нибудь нужна им так, как они нуждаются друг в друге?»

– Да. – Она произносит это слово вслух, словно для того, чтобы убедить саму себя.

Даллас приоткрывает глаза, маленькие щелочки. Его губы – розовые бутончики – надуваются, он смотрит на Вивасию.

На один жуткий момент она приходит в ужас. Мальчик похож на маленького демона. Ей хочет убежать, поджав хвост, но это ее дом. А они – ее дети.

Вивасия приподнимает подбородок, пытаясь придать некую властность своей позе.

– Давай-ка спи.

Она довольна своим тоном: голос не дрогнул. В нем нет ни капли ощущаемого ею страха. Говорила как мать.

Но Даллас не закрывает глаза, а молча таращится на нее.

– Спи, – повторяет Вивасия.

Трепет возвращается, и она прочищает горло. Роза шевелится, но не просыпается.

– Увидимся утром, – выдавливает из себя Вивасия.

На этот раз она плотно закрывает дверь и быстро пересекает лестничную площадку. Сама как ребенок, испуганный мелькнувшей в темноте тенью.

16. Дети

Дыра в полу ужасающе пуста. Там нет ни молока, ни хлеба, ни мяса, ни ключей, ни волшебного мобильного телефона. Роза крикнула и топнула ногой. Даллас беспомощно уставился на нее. В ответ на визг дочери пальцы матери вздрогнули и она глухо застонала.

– Там ничего нет! – Роза была близка к истерике.

Странно, хотя она никогда еще не ощущала себя такой слабой физически, внутри у нее пылал огонь. Ярость – это борьба за выживание. Роза, хоть и была мала, знала это.

С мудрым не по годам видом она посмотрела на мать и спросила:

– Ты любишь нас, мама?

Веки матери трепыхнулись. Мгновение тянулось долго, но наконец мать моргнула и взглянула на дочь.

Розе почти захотелось, чтобы ее глаза оставались закрытыми. Синие, как делфтский фаянс. Чистые, как озера. Теперь их зигзагами исполосовали красные нити. Роза вспомнила что-то из давнего прошлого: плоский квадрат с движущимися картинками. Там были такие же глаза, как у матери, когда случалось что-то плохое. Когда кого-нибудь стукали молотком по голове или переезжали машиной на большой скорости.

Роза уставилась на голову матери. Шишек, как если бы она получила удар, не видно. К тому же здесь их только трое. Роза прищурилась и посмотрела на брата, а потом опять повернулась к матери.

– В дыре пусто. – Роза взяла вялую руку мамы и, подтащив ее по полу к дыре, пошарила внутри ее пальцами.

Мать кашлянула. Роза отправила Далласа в ванную за водой. Воды там нет, запоздало вспомнила она. Уже много дней, или то были недели? Но иногда хорошее случается. Крыши проваливаются, в дыры сверху льет дождь.

Она знала, что ничего такого не произошло. Они услышали бы, если бы крыша сломалась.

Роза подумала о земле под фургоном. Вспомнила, что та пятнистая – желтая, коричневая, местами даже черная от масла, вытекавшего из моторов старых машин, или от лагерных костров, которые жгли в другое время, в другой жизни. Хотя там должна быть влага хоть в каком-то виде.

Дыра в полу оказалась просто дырой. Четыре стенки и днище как коробка. Но умная Роза знала, что там, под днищем, есть что-то еще. Там была трава. А под ней – земля. Еще ниже – вода, много воды, глина, металлы и ядро.

Все это не было нужно Розе. Ей надо только пробраться сквозь днище к траве. Там будет грядка с овощами – с южной стороны, с востока – сарай со всяким хламом, с запада – пустое пространство, где когда-то стояли дома других людей в виде фургонов на колесах или палаток. На севере она раньше играла с Далласом среди высоких и густых живых изгородей и магнолий с крепкими стволами.

За пределами всего этого было и другое. За этими высокими изгородями находились места, откуда приехали и куда вернулись Мартин и Тринити.

Она могла бы поспорить, что там есть вода и пища, мобильные телефоны и люди.

Роза долго думала об этом. Так долго, что ход ее мыслей расстроился и исчез.

Пуфф!

Мысль не желала вернуться к ней, затерявшись в душном фургоне.

Хотя Роза могла бы снова поймать ее. Та была где-то здесь, плавала в пространстве. Не могла же она сбежать, эта мысль, потому что двери не открывались. Она где-то в этой комнате.

Даллас вернулся из ванной. С пустыми руками.

Роза заметила кровь на своих пальцах. Они не болели. Она уже не чувствовала боли. Девочка облизала пальцы. На вкус они были как монетки и влажные. Она поднесла руки ко рту Далласа. Губы у него бледные, как лицо, на котором остались места, не запачканные грязью. Кровь окрасила ему губы, будто он ел ежевику.

Мать пошевелилась, задвигала рукой взад-вперед по дыре, которую вскрыла Роза.

Девочка села и, прижав колени к груди, стала раскачиваться в такт с движениями матери.

Вскоре Роза заметила алую полоску на маминой руке. Серая кожа, рассеченная глубоким, сочащимся порезом. Этой рукой мать подзывала к себе детей.

Они кинулись к ней, как слепые котята, которые тянут рот к титьке и толкаются, чтобы занять удобное место.

Они сосали и сосали, вытягивая из нее жизнь вместе с кровью и перекачивая ее в себя.

Мать отдала им ее сама, по своей воле.

17. Вивасия – раньше

Вивасия нашла Бриттни на крыльце дома Бестиллов, девочка сидела рядом с Серафиной в кресле-качалке.

– Я искала тебя! – воскликнула Вивасия, ненавидя себя за фальшивую живость в голосе. – Ты идешь домой?

– Еще не поздно, оставайся и выпей пунша. – Серафина, хихикая, налила ей стаканчик. – Сейчас сезон яблок, и мы стараемся избегать более крепких напитков.

По лицу Серафины промелькнула тень, и Вивасия поняла, что ее соседка думает о пристрастии своего супруга к кое-чему позабористее.

Сколько же мнимых секретов хранится здесь, в Волчьей Яме! Они всем очевидны, но каждый, чтобы сохранить лицо, делает вид, что ничего постыдного в его жизни нет.

Вивасии пришло в голову, что Серафина и мистер Бестилл тайно сплетничают о них с Чарльзом.

Она взяла стакан, села на плетеный стул под фонарем и, почувствовав на себе взгляд Серафины, запоздало вспомнила, как Чарльз крепко сдавливал щеки. Представила, какие они красные, с отпечатками маленьких полумесяцев от ногтей мужа.

Вивасия отвела глаза, чтобы не смотреть на шарф, прикрывавший поврежденную лучевой терапией голову Серафины, и вспомнила слова Чарльза: «нудная», «унылая». Стыд за свою несостоятельность снова волной окатил ее.

Позже, дома, Вивасия пробормотала извинения Бриттни за причиненное беспокойство. Девочка пожала плечами, мол, ничего, она к таким вещам привыкла, как и было на самом деле.

Никто из них – ни Вивасия, ни Чарльз, ни Бриттни – не обмолвились о том вечере социальной работнице Клэр.

Никто из них не говорил о нем ни друг с другом, ни, насколько было известно Вивасии, с кем бы то ни было еще.



Наконец Бриттни уехала домой, даже не повстречавшись с Келли, которая все чаще отсутствовала в Волчьей Яме.

Некоторое время детей больше не присылали. «Нам с мужем нужен перерыв», – сказала Вивасия Клэр из социальной службы. Ненадолго, потому что у Чарльза много работы и Вивасия должна поддерживать его, пока он не обретет почву под ногами в новом деловом предприятии. Она молилась, чтобы Клэр не стала ее расспрашивать, потому что понятия не имела, что у него за дело. Идеи посещали Чарльза и пропадали, как и деньги.

– Я поговорил с Кей, – как-то утром в воскресенье заявил Чарльз. – Она непреклонна в своем решении, что моего имени никогда не будет в документах на этот дом.

Несмотря на то, а может, именно благодаря тому, что он произнес эти слова с такой легкостью, Вивасия забеспокоилась. В течение последнего года стало ясно, что Стефани и Кей с трудом терпели Чарльза. Он им не нравился, хотя они почти не обсуждали это с Вивасией. История с именем в документах на дом говорила сама за себя.

– Что ты ей сказал? – Вивасия залилась краской стыда при мысли о содержании имевшего место разговора.

Она прекрасно представляла себе, как он происходил. Чарльз обхаживал Кей, используя свои испытанные торгашеские приемы. Кей оставалась тверда и ясно давала это понять. Она была такой сильной, Кей. Вивасия удивлялась, почему ген упорства не передался ей.

– Он должен остаться под именем Уильямсов. Вот ее слова, – уклонившись от прямого ответа, проговорил Чарльз. – Имя Уильямсов… – Он усмехнулся, будто слова Кей были забавны, хотя веселье не отразилось в его глазах.

– Мой отец бросил нас, – сказала Вивасия. – У Кей проблемы с… доверием.

Чарльз сжал ее плечи. На этот раз не больно.

– Я завоюю их. – Он со смехом потрепал жену за подбородок. – Ведь я завоевал тебя, верно?

Вивасия ни за что не сказала бы ему, по какой причине приняла его предложение выйти за него замуж. Когда он приехал в поселок, Келли, выпрямившись на стуле, сказала: «Он такой сексуальный. Кто это?» Вивасия утаила от нее, что познакомилась с ним только вчера: он улыбнулся ей в «Быке» и угостил бокалом белого вина. И она наконец-то ощутила, что ей, судя по всему, приятно быть девушкой, которая заполучила мужчину, оставив подругу третьей лишней. Доставляет удовольствие говорить небрежно, как обычно делала Келли: «О, у меня вчера было с ним свидание», видя при этом выражение ее лица – со смесью зависти и радости за свою подругу, которая обычно ни с кем не выпивала, не имела ни мужчин, ни видов на будущее.

«Чарльз – человек светский, – подумала Вивасия, – красивый, восхитительный, и, главное, он настоящий, реальный мужчина». Не какой-нибудь деревенский парень – он вырос в городе, знал все, и ей льстило, что он обратил внимание на нее, даже после встречи с Келли. Этого хватило, чтобы ответить ему «да».

Все его грешки, попавшие под обертку данного решения, позже заставили ее пожалеть о сделанном шаге. Зависть и ненасытность, жадность и похоть плюс гордыня. Недавно, в тот ужасный вечер с Бриттни, проявился еще и гнев. Вскоре, особенно в связи с тем, что в доме больше не было детей, а значит, и цели, обнаружилась леность.

Все эти мысли Вивасия оставила при себе. Вместо того чтобы сказать ему правду в глаза, она по установившейся с самого начала их брака привычке опустила голову и ответила, что да, он завоевал ее. Она умиротворила его, потому что уже устала, усложнять ситуацию ей не хотелось, и вообще, так ли он плох в самом деле?

На какое-то время обстановка в доме изменилась. Чарльз все чаще уезжал. О своем возвращении он никогда не сообщал. Об этом возвещало появление на столике в прихожей красного бумажника. Иногда тонкого, почти плоского. Иногда его распирало от денег, так что он едва закрывался. Вивасия научилась заранее определять настроение супруга по толщине бумажника.

– Удачная поездка, – бросил он в тот раз и помахал перед нею веером из банкнот.

Она с запозданием вспомнила сертификаты на ужин в гольф-клубе, которые подарила ему на годовщину свадьбы и уже планировала, какое платье наденет и какую сделает прическу, чтобы выглядеть респектабельно и не осрамить его. Чарльз клюнул ее в щеку и пригласил инвестора – нового в этих краях человека – забить шары в пару лунок и поужинать с ним вместо Вивасии.

– Я собираюсь заработать на этом месте, – сказал он Вивасии, поправляя галстук перед выходом. – Помяни мои слова. Я стану здесь королем.



Он имел в виду продажу земли.

Кучка домов Волчьей Ямы стояла на площади в несколько акров. Кто-то, может быть Чарльз, сделал предложение, чтобы жители продали застройщику то, что по факту было их садами.

– Я могу возглавить комитет, – с мечтательным блеском в глазах заявил он Вивасии.

Чарльз хотел участвовать в этом, вероятно, потому, что не мог владеть домом Кей, а ему жуть как хотелось чем-нибудь владеть. Чтобы соответствовать.

Быть кем-то важным.

Ему не принадлежал ни один из домов, ни земля, к ним относящаяся, но он мог стать частью сообщества, руководя развитием территории, и таким образом сделался бы заметной фигурой.

По деревне опять пошли разговоры о продаже участков, начали возникать комитеты. Стефани и Кей были против; мистер Бестилл и вдова Рут радовались при мысли о деньгах, которые выручат; остальные пребывали в нерешительности. Чарльз занял нейтральную позицию и выступал в роли посредника. Обе стороны полагались на него, приглашали на свои собрания, мудро кивали, слушая его осторожные аргументы за и против, излагаемые невозмутимым тоном. Джеки, казалось, было без разницы – так или иначе, она тратила все свое время на попытки уследить за заблудшей дочерью, которая по-прежнему не работала, развлекалась на вечеринках, пропадала где-то днями напролет, а иногда и целыми неделями.

Келли ускользнула от Вивасии, поглощенной браком, приемными детьми и потенциальной продажей земли.

«Не совсем ускользнула», – думала Вивасия. Скорее, подруга устранилась, отделила себя от ее новой жизни.

Вивасия поклялась использовать как можно лучше возможность, которая представилась несколько дней спустя, когда Чарльз куда-то уехал. Было раннее утро, то время дня, которого Келли почти никогда не заставала, но вот она вышла из дома Джеки.

Вивасия выбежала на улицу, подскочила к подруге и обняла ее.

– Я соскучилась по тебе! – выпалила она. – Куда ты все время уходишь?

Отступив назад, Вивасия увидела, что Келли тащит за собой маленький чемодан на колесиках.

– Никуда, просто… отсюда. – Келли опустила голову и нацепила солнцезащитные очки с большими стеклами, хотя было не особенно солнечно.

– Хочешь, сделаем что-нибудь вместе? – спросила Вивасия.

Келли сокрушенно пожала плечами:

– Я не могу. Может, в другой раз?

Вивасия ощутила уже ставший привычным укол обиды на отказ Келли. Она шагнула назад, чтобы оценить наряд подруги. На ней был костюм – юбка-карандаш и жакет по фигуре, – туфли на высоком каблуке, волосы зачесаны назад и скручены в аккуратный узел, макияж минимальный.

– Ты сама на себя не похожа, – пошутила Вивасия. – Собралась на собеседование по работе?

– Что-то вроде того. – Келли притянула к себе Вивасию и обняла, на мгновение став прежней. Нежно опустила голову на плечо подруги. – Ты заслуживаешь быть счастливой, – сказала она. – Ты удивительная. Тебе нужно двигаться дальше.

Сжав напоследок руку Вивасии, Келли, не оглядываясь, торопливо пошла по улице.

Келли говорила о застопорившейся ситуации с детьми, поняла Вивасия. Уже долгое время у нее не появлялось ни одного ребенка. Вивасия скучала без них ужасно, тосковала по каждому, кто побывал у нее раньше.

Она вернулась домой, взялась за телефон и, позвонив Клэр, женщине из социальной службы, попросила, чтобы к ней прислали новых детей, и как можно скорее.

Вивасия ждала Келли. Хотела поблагодарить за то, что та подтолкнула ее заниматься любимым делом, однако недели проходили, а подруга не появлялась.

18. Вивасия – сейчас

Вместо того чтобы снова лечь в постель, она спускается по темной лестнице в гостиную. Садится на диван. Тело ее напряжено. По нему бегают мурашки, но она удерживается от того, чтобы взять одеяло, аккуратно сложенное и накинутое на спинку кресла.

Она не хочет уснуть. Остаток ночи она проведет здесь, на страже. В ожидании, не послышится ли опять шепот, не зашлепают ли маленькие ножки вниз по лестнице. Чего угодно, что не дает ей покоя, реальное оно или существует только в воображении.



С рассветом Вивасия устало потягивается. Она не спала. Глаз не сомкнула. Каждый час кралась вверх по лестнице и заглядывала в комнату к детям. Они так и не изменили поз. Во время третьего визита Вивасия набралась храбрости и подошла к кровати поближе, чтобы взглянуть на их лица.

Лицо Розы был частично скрыто: она уткнулась в грудь брата. Даллас всю ночь оставался в одном положении. Эти глаза… Вивасия удивляется: неужели он спит, как кот, с полуприкрытыми веками?

Когда она возвращается вниз, ее трясет. Скорее бы наступил день.

И вот он пришел. Новый день. Ее первый полноценный день в качестве матери.

И официальной вдовы.

Вивасия раздвигает шторы. Дождя нет. В комнату льются солнечные лучи, затопляют ее таким ярким светом, что женщина невольно морщится.

Вивасия не помнит, когда в последний раз просыпалась при свете солнца, а не под проливным дождем библейского масштаба. «Это знак, – думает она. – Новое, свежее начало для всех».

На кратчайшее мгновение все в голове Вивасии заслоняет бьющее в глаза солнце. Бессонную ночь. Тот факт, что накануне был обнаружен труп ее мужа. Женщин, до вчерашнего дня бывших просто соседками, рядом с которыми она жила, но которые теперь показали, что они, может быть, все-таки не пластиковые, роботоподобные «степфордские жены». Вивасия осмеливается надеяться, что они могут стать друзьями. Настоящими друзьями, а не такими, как она притворялась в недавнем прошлом.

Может быть, может быть… Время покажет.

Вивасия прикрывает рот рукой, размышляя о будущем. Возможно ли, чтобы эта новая, восхитительная жизнь обрушилась на нее так легко?

Но тут Вивасия осознаёт: на улице что-то происходит. И чувствует, как по телу пробегает холодок. Конечно, все не будет легко и просто. Никогда так не бывает.

Щурясь от солнца, она глядит в яркий день. На улице – люди, гораздо больше, чем обычно в это раннее время. Почти как вчера, когда тело Чарльза всплыло из колодца, они стоят кучками, смотрят с нездоровым интересом. Но сегодня люди не потрясены и не испуганы.

Сегодня они выглядят как преследователи.

И тут же – полиция, не за оградой, не около колодца, а прямо здесь, перед домом Вивасии.