– Наверное, потому что я… не гожусь для этой работы?

Салли давно так думал, а потому и не ожидал, что возразит:

– Ты что, берешь взятки?

– Нет. – Реймера явно оскорбило подобное предположение.

– Закрываешь глаза кое на что, если нужные люди попросят?

– Нет, конечно.

– Тогда я за тебя проголосую.

Реймер удивился.

– Ты разве голосуешь?

– Это, скорее, метафора, – признал Салли, хотя и голосовал на всеобщих выборах. – Эй, балбес, – сказал он Рубу, тот тихонько лежал под столом и грыз свой пенис. – Хочешь остаться дома и жевать свой причиндал или поехать выкопать судью?

Пес вскочил и, оживленно махая хвостом, ринулся к двери. Может, затея не так уж глупа.





Снаружи Салли заметил, что в окне комнаты Карла отражается голубой свет телевизора: сперва крупным планом женский лобок, потом бедра худого мужчины с внушительным стояком. Салли набрал пригоршню гравия и бросил в стекло.

– Что ты делаешь? – спросил Реймер.

– Для этого дела нужны трое, – пояснил Салли. – Я вырою яму, но вниз не полезу, колено болит.

Ну и вдобавок – сейчас-то он дышит легко, но вдруг ему станет хуже. Лучше перестраховаться.

В окне появился Карл, вгляделся во мрак и, должно быть, узнал силуэт Салли, потому что спросил:

– Чего тебе еще? Ты и так забрал у меня последний гнутый фартинг.

– Одевайся, – велел Салли.

– Ты все же решил меня выселить?

– Не сегодня.

– Потому что это было бы вполне в твоем духе.

– Ты глухой, что ли? Одевайся. В какое-нибудь старье.

– Кто там с тобой? Вроде похож на Реймера.

– Он самый, – подтвердил Реймер, рассеянно ковырявший ладонь.

– Ладно, – согласился Карл, – но только из любопытства. Чтобы вы двое и вместе – такое не укладывается в голове. Дайте мне пять минут.

– Две, – ответил Салли.

Они с Реймером направились к машине, Руб потрусил следом. Салли опустил задний бортик пикапа.

– Запрыгивай, – скомандовал Салли, и Руб, одаренный прыгун, мигом взлетел в кузов.

– Он тебя понимает? – восхитился Реймер.

– В целом да. – Салли поднял бортик, задвинул засов. – Правда, порою путается в абстрактных понятиях.

– Когда я был маленький, у нас жил пес, который вот так же грыз себя, – грустно сказал Реймер.

– И что с ним случилось?

– Его сбила машина.

– Эй, балбес, – позвал Салли, и Руб навострил уши. – Слышал?





Карл заметил сухие потеки на лобовом стекле и провел по нему указательным пальцем, подтвердив свое подозрение, что потеки действительно внутри.

– Я бы не стал, – предостерег его Салли.

– Что не стал?

– Облизывать этот палец.

Карл понюхал палец, с нескрываемым омерзением взглянул на Салли и опустил окно в правой передней двери.

– Кто из людей последним ездил с тобой в этой машине?

– Кажется, Руб, – ответил Салли. Воздух снаружи был свеж и чист, но после грозы еще сильно пахло озоном.

– Руб – собака.

– Другой Руб.

– В этом транспортном средстве, – продолжал Карл, – мы наблюдаем прискорбный закат базовых западных ценностей. Гордости. Порядка. Личной ответственности. Элементарной гигиены.

– И это говорит человек, который ссытся в штаны.

– Видишь, в этом и заключается разница между нами. Мне было стыдно за себя. Ты же, напротив, считаешь, что в твоей машине полный порядок.

Это было не совсем так. Время от времени Салли подумывал отмыть пикап, но потом решал, что не стоит. Во-первых, если машина будет чистой, дамочки с Верхней Главной только пуще начнут им помыкать. Престарелые вдовы и так вечно просили Салли что-нибудь починить, а зимой – расчистить от снега подъездную дорожку и тротуар перед домом. А когда их взрослые дети, преимущественно обитавшие в Шуйлере или Олбани, были заняты и не могли отвезти их к доктору, в парикмахерскую, супермаркет или на обед в новый “Эпплбиз”, старушки звонили Салли. Такси-то ведь денег стоит, а с Салли можно расплатиться банановым кексом. Старушки вечно твердили: “Мы так тебе благодарны, что бы мы без тебя делали”, но, покончив наскоро с формальными любезностями, принимались жаловаться на состояние его пикапа: выпирающие из пассажирского сиденья пружины впиваются в их морщинистые зады, пол завален стаканчиками из-под кофе, на торпеде лежит гвоздодер – что он вообще там делает? – а когда Салли прибавляет газу, гвоздодер, подрагивая, угрожающе ползет к пассажирке.

Обычно Салли не возражал побыть у них на посылках, поскольку долгие дни трудно чем-то заполнить. Но старухи трещали без умолку, а когда он отвозил их домой, непременно допытывались, свободен ли он в следующий вторник, будто такой человек, как Салли, может заранее знать подобные вещи. Все эти женщины, пусть и старые – а некоторые, чего греха таить, и вовсе древние, – требовали от Салли того же, чего и прочие женщины всю его жизнь: обязательств. И с каждой новой их просьбой его намерение оставаться свободным от обязательств лишь крепло. Да и зачем мыть салон, если Руб снова его обоссыт?

– Ладно, – откликнулся Салли. – У меня тоже к тебе вопрос. Каким надо быть человеком, чтобы, владея строительной компании, не иметь рабочей одежды?

Карл, несмотря на прямое указание Салли, надел, как обычно, рубашку поло, брюки и дорогие итальянские мокасины.

Карл проигнорировал его вопрос, прислушиваясь к тому, как Руб скребется в кузове.

– Зря ты его там возишь.

– Ему там нравится. Это же собака, – уклончиво ответил Салли. Карл, конечно, прав.

– Да, а если ты врежешь по тормозам? Каково тебе будет, когда он вылетит из кузова и разобьется в лепешку?

– Ты прав, – признал Салли. – На обратном пути можешь сам сесть в кузов.

Они подъехали к знаку “стоп”, и Карл наклонил боковое зеркало, чтобы взглянуть на следовавшего за ними Реймера.

– С кем он там разговаривает?

Салли взглянул в зеркало заднего вида: Реймер действительно с кем-то оживленно беседовал.

– Наверное, у него там рация, – предположил Салли.

Но потом вспомнил попугайский голос в уборной. Так что, может, никакая не рация.

– Тебе не кажется, что он какой-то странный? – спросил Карл. – По-моему, он не в себе. И эта затея с пультом от гаража. Это же бред.

– Он настроен очень решительно.

– Или просто рехнулся.

– У него был тяжелый день.

Карл фыркнул:

– Нет, это у меня был тяжелый день.

– Утром он упал в обморок в могилу, – пояснил Салли, – а вечером его ударило молнией.

Карл, подумав, пожал плечами:

– Ладно, сдаюсь.

В хорошую погоду кладбищенский экскаватор стоял под наклонным металлическим навесом, пристроенным к сараю со всяким инвентарем. Сарай, как всегда, был заперт, но Салли знал, где Руб прячет ключ. Вставив ключ в замок, Салли кое-что вспомнил.

– Подождите здесь, – сказал он своим спутникам, быстро вошел в сарай и закрыл за собой дверь.

Салли почти сразу заметил ключ от замка зажигания, тот, как всегда, висел на крючке. А вспомнил он о том, что украденные у Реймера блокираторы лежат в этом же сарае под брезентом. Поначалу Салли прятал их в багажнике ржавого “форда краун виктория” в автомастерской Гарольда Проксмайра, но подобная контрабанда действовала Гарольду на нервы, и когда Руб стал работать на кладбище, Салли перевез блокираторы туда и тут же о них позабыл. Салли приподнял край брезента: ну разумеется, вот они, как новенькие. Он пообещал себе, что завтра, как только они с Рубом уберут спиленную ветку, перетащит блокираторы в сарай к Заку, там на них точно никто не наткнется.

Горизонт на востоке серел, а значит, времени у них оставалось немного. Салли бросил Карлу ключи от пикапа, залез в экскаватор, Руб запрыгнул к нему в кабину.

– Только не гоните, – попросил Салли подельников. – Я не знаю, куда ехать, а скорость у этой штуки мили две в час, не больше.

Они поползли по кладбищу, и Салли вдруг пожалел, что с ними нет Питера. Сын по умолчанию ко всему относился неодобрительно, по крайней мере, если дело касалось Салли, но порой давал слабину и подчинялся минутному безрассудству. Однажды, несколько лет назад, Салли подбил Питера помочь украсть у Робака снегоуборщик. Салли воровал его всякий раз, как шел снег, а Карл потом умыкал его обратно. И с каждой кражей оба усиливали меры предосторожности, дабы предотвратить последующие хищения. В конце концов Карл привез снегоуборщик во двор, где у него стояла строительная техника, и прикрепил цепью к столбу. Двор был обнесен сеткой-рабицей, по ночам его сторожил доберман по кличке Распутин. Салли вырубил пса пригоршней снотворного в гамбургере, но все равно требовалась помощь Питера – перебраться через забор и перекусить цепь болторезом, который Салли тоже свистнул у Карла. Все прошло без сучка без задоринки, доберман уснул (как они полагали), но едва Питер перекусил цепь, как раздалось глухое рычание: в каком-нибудь ярде от него стоял Распутин, широко расставив лапы и угрожающе скаля клыки. С минуту, показавшуюся вечностью, Распутин с Питером таращились друг на друга, потом пес задрожал, изо рта его пошла пена. Пилюли пересилили его злость, и в следующее мгновение доберман опрокинулся в снег.

Позже в “Лошади” Питер с несвойственной ему довольной ухмылкой снова и снова вспоминал пережитое.

– Это покруче секса, – говорил он Салли.

Видя сына таким счастливым, Салли решил, что, возможно, случившееся станет для Питера своего рода поворотным пунктом. Может, он наконец-то позволит себе наслаждаться жизнью с менее иронического расстояния. Но наутро Питер вновь стал прежним сдержанным Питером и явно стыдился того, что позволил втянуть себя в отцовские безрассудства. Очень жаль, подумал Салли. Ему отнюдь не хотелось, чтобы сын был его образом и подобием, – Салли просто досадовал, что Питер не признает очевидной истины: ему нравится веселиться.

Прибыв к могиле судьи, Салли протянул пса Карлу, тот держал его на вытянутых руках пенисом от себя.

– Запри его в машине, – велел Салли.

Руб отличался живым воображением и не всегда понимал разницу между одушевленным и неодушевленным. И если пес увидит, как работает экскаватор, как челюсть его пережевывает свежую землю, то может и наброситься.

– Точно, – согласился Карл, унося вырывающееся животное. – А то вдруг он там еще не все обоссал.

Салли наблюдал за Реймером: на кладбище он держался совершенно иначе. Он заварил эту кашу и сейчас, судя по выражению лица, осознал серьезность происходящего. Реймер смотрел на могилу, которую они намеревались осквернить, но взгляд его, если Салли не ошибался, был обращен внутрь себя.

– Эй, – окликнул его Салли и качнул ковшом экскаватора.

Реймер опомнился:

– Что?

Салли нажал на рычаги, поднимавшие и опускавшие ковш.

– Ты не передумал? То, что мы собираемся сделать, считается…

– Преступлением? – подсказал вернувшийся Карл. – Девиацией? Извращением? Идиотизмом?

Салли пропустил слова Карла мимо ушей.

– Если нас поймают, – сказал он Реймеру, – на кону твоя репутация.

– А моя? – спросил Карл.

– Очень смешно, – ответил Салли.

Реймер нервно огляделся:

– Кто нас поймает?

– Этого мы не узнаем, пока они не появятся.

Реймер задвигал челюстью, точно в прямом смысле разжевывал этот вопрос, и наконец решился.

– Ну и ладно. Черт с ним, – произнес он тем попугайским голосом, какой слышал Салли из-за двери туалета. Реймер, должно быть, и сам заметил, что голос будто чужой, потому что сразу откашлялся, словно в горло ему попало инородное – и противное – тело и нужно избавиться от него. – Отступать поздно.

Карл фыркнул.

– Что? – спросил Салли.

– Ничего, – ответил Карл. – Просто вспомнил, как Наполеон вторгся в Россию.

Салли с Реймером лишь моргнули.

– И еще вспомнил крестовые походы, испанскую инквизицию и войну во Вьетнаме, – продолжал Карл. – Всего этого пиздеца не было бы, если б кто-нибудь не сказал: “Ну и черт с ним. Отступать поздно”.

На этой ноте Салли двинул рычаг вперед и вонзил ковш экскаватора в рыхлую землю, покрывавшую могилу судьи Бартона Флэтта, которого наверняка признали бы – если бы его честь умер вовремя и успел попасть в претенденты – невоспетым героем, как признаґют через два дня квартирную хозяйку Салли. Но уж на будущий год, если Салли не ошибается, Флэтт наверняка удостоится этого звания.





Вскоре железные зубья ковша наткнулись на гроб судьи Бартона Флэтта и проскребли по крышке, как ногти по школьной доске. Трое мужчин поморщились.

– Не волнуйтесь, ваша честь, – крикнул Салли в яму. – Это всего лишь я, а не Господь Бог.

Но дальше работал уже осторожнее. Экскаватор прибор не высокоточный, да и темно было, толком не видно, так что чуть погодя, вновь зацепив гроб, Салли не удивился.

– Господи Иисусе, – сказал Карл, – смотри не пробей эту хрень.

Салли, именно этого и опасавшийся, остановил экскаватор.

– Давай поищем края, – предложил он. В кузове пикапа всегда лежал веник, и Реймер пошел за ним. – Заодно прихвати грабли, – сказал ему Салли. – И пару лопат.

Реймер в ответ попугайским голосом произнес что-то неразборчивое. Карл, услышав этот голос, наклонил голову набок, приподнял бровь и взглянул на Салли, но тот лишь пожал плечами.

Вскоре из-под земли показались очертания гроба, и Салли принялся окапывать вокруг него, углубляя яму так, чтобы в ногах гроба и с одного боку можно было стоять. Наконец Салли заглушил мотор, экскаватор, вздрогнув, замолк, и все стихло, только Руб скулил в пикапе.

– Ну что, девочки, прыгайте вниз, – скомандовал Салли, вылез из экскаватора и забрал у Карла фонарик.

– А ты что же? – сухо спросил Карл и спустился в яму.

– Вот было бы зрелище, – произнес Салли. – Все трое внизу, и некому нас вытащить.

– Надеюсь, ты не страдаешь клаустрофобией, – сказал Карл Реймеру, когда и тот спрыгнул в могилу.

Но Реймер на это ответил:

– Вообще-то страдаю.

Карл впился в него взглядом.

– Что у тебя с голосом?

Реймер откашлялся.

– Да это недавно началось.

– А то ты так говоришь, будто собрался давать показания из-за ширмы.

Салли посветил в яму и заметил на полированной крышке гроба две глубокие параллельные царапины, а когда Карл взялся за одну из вычурных ручек, она отвалилась.

– Молодец. – Карл протянул ручку Салли, тот швырнул ее на кучу выкопанной земли.

Гроб поначалу, как ни тянули его Реймер с Карлом, не шевелился, будто в нем лежало не тело, от облучения и химиотерапии исхудавшее до прозрачности, а золотые слитки. А потом вдруг, чмокнув, подался, и было слышно, что содержимое его сдвинулось с места.

– Знаешь, – сказал Карл, – я понял, что хочу, чтобы меня кремировали.

– Постараюсь запомнить, – пообещал ему Салли.

– Так что будем делать, босс? – спросил Карл. – Вытащим его отсюда?

– Нет, просто поставим вертикально, – ответил Салли.

– Как по-твоему, где голова? – задумался Карл, почесывая свою.

– Где узкий конец, там ноги, – предположил Салли.

– Дебил, он прямоугольный.

– Тогда понятия не имею.

Реймер с Карлом, пыхтя и бормоча, с трудом, но поставили гроб вертикально, Салли протянул Карлу фонарик, и он осветил тот клочок земли, где только что лежал гроб.

– Окей. – Реймер упал на колени. – Он должен быть здесь.

– В отличие от нас, – заметил Карл. – Я вообще не понимаю, с чего ты взял, что он именно здесь.

– Больше негде. – Реймер провел ладонью по земле. – Я почти уверен, что когда я упал в обморок, пульт был у меня в кармане.

– Да, но после этого тебя отвезли в больницу, так? Может, он выпал у тебя из кармана там, а не здесь.

– Пол в смотровой был голый, без ковролина. Если бы пульт упал, я бы услышал.

– Если только это случилось не в “скорой”.

Салли такой вариант тоже приходил в голову, но Реймер их не слушал.

– Ну же, давай! – твердил он попугайским голосом, просеивая землю сквозь пальцы. Из-за дождей земля на дне могилы быстро превращалась в кашу. – Он должен быть где-то здесь.

Карл посмотрел на Салли, и во взгляде его читалось: не только не должен – его там нет.

– Реймер, – произнес Салли, – ты все усложняешь. Возьми уже грабли.

И спустил их в могилу.

Реймер явно догадывался, что затея все же дурацкая и главный дурак здесь он, однако продолжил с упорством одержимого ковырять граблями сырую землю, но вскоре даже ему стало ясно, что пульта в могиле нет. Карл забрал у него грабли, вернул их Салли.

– Не понимаю, – проговорил Реймер. – Бред какой-то.

– У меня идея, – сказал Карл. – Давайте выкопаем еще кого-нибудь. Вдруг пульт окажется под его гробом.

Реймер недоуменно уставился на него, словно решил, что Карл предлагает всерьез.

– Ну так что, мы закончили? – Карл протянул руку Салли, и тот вытащил его из ямы.

Реймер не шелохнулся, и Салли спросил:

– А ты решил остаться там?

– Пожалуй, и стоит, – горько ответил Реймер. – Это было бы самое лучшее. А вы просто засыпьте меня землей. Избавьте меня от мучений.

– Реймер, – тихо произнес Салли, – хватит уже.

Тот что-то еле слышно проговорил, Салли не разобрал.

– Что?

– Я сказал… что теперь никогда не узнаю.

Салли взглянул на Карла и с удивлением прочел на его лице не досаду, а скорее жалость.

– Иди присядь, – сказал Салли Реймеру, когда они с Карлом вытащили его из ямы. – Видок у тебя не очень.

Реймер уселся на кучу выкопанной земли, уронил голову на руки.

Салли и Карл занялись перевернутым гробом.

– Просто сбросим его обратно? – спросил Карл. – Или положим аккуратно?

– Если сбросим, он так вечно и будет лежать перевернутый.

– Думаешь, мертвых это заботит? – усомнился Карл.

– Меня бы заботило.

– Ну-ну. – Карл фыркнул. – Да ты даже не знаешь, с какого конца голова.

Они осторожно оттащили гроб к противоположному краю ямы, медленно опустили его, насколько сумели, а потом – выхода не было – отпустили верхний конец, и он упал в могилу. Послышался глухой стук, и все трое вздрогнули.

– Мы поступили ужасно, – сказал Реймер уже своим голосом. Он подобрал с земли серебристую ручку гроба и вертел ее в руках. – Мы осквернили могилу. И ради чего?

Салли понимал его чувства. До этой минуты он пребывал в приподнятом настроении, и если бы пульт нашелся, это даже в какой-то степени оправдало бы их эскападу. И после того, как они несколько раз рассказали бы об этом в “Лошади”, безумие затеи сошло бы за озарение. Но теперь…

А Карл ни о чем не жалел.

– Реймер, – произнес он, – его честь не возражает. Он умер. Ты понимаешь значение слова “умер”?

– Между прочим, мы тут еще не закончили. – Салли вернулся в кабину экскаватора, чтобы отогнать его под навес. – Я бы на вашем месте прочесал эту землю граблями, – Салли указал на кучу земли, на которой сидел Реймер, – вдруг пульт случайно оказался в ковше.

Реймер покачал головой:

– Он бы лежал под гробом.

– Так-то оно так, – ответил Салли. – Дай-ка это сюда. – Он указал на серебристую ручку от гроба, которую вертел в руках Реймер.

Просьба Реймера, видимо, озадачила, но он все-таки встал и отдал Салли ручку, а тот бросил ее в могилу, и ручка с грохотом упала на гроб.

– Эй, – сказал Салли, указывая на небо на востоке. – Новый день.

Реймер взглянул, куда указывал Салли, но, судя по отсутствующему лицу, пытался увидеть то, чего там нет.





Салли снова подъехал к дому мисс Берил, когда за деревьями парка “Сан-Суси” уже мелькнули первые лучи рассвета. Карл не спешил вылезать из машины – безнадежно испорченные мокасины и грязные, мокрые носки он снял, – Салли заглушил мотор, и мужчины просто сидели, совсем озадачив Руба: пес бесновался в кузове, испуская при этом короткие струйки мочи. И откуда в нем столько берется, подивился Салли. Карл свернул носки в комок, протер изнутри ветровое стекло, рассчитывая убрать сухие потеки собачьей мочи, но лишь оставил на стекле вихреобразные бурые разводы.

– Смотри, – сказал он Салли, любуясь делом своих рук, – идеальный говношторм.

– Спасибо, – ответил Салли.

– Не за что. – Карл выбросил носки в окно, а следом и мокасины. – Почему ты не взорвешь эту развалюху и не купишь себе нормальную машину?

Два года, а скорее, все же один. Зачем Салли машина крепче него самого?

– Знаешь, – продолжал Карл, – я только сегодня понял, что вы с Реймером фактически близнецы. Наверняка начальник полиции может позволить себе машину получше этой ушатанной “джетты”.

– Может, она ему нравится, – предположил Салли. – Ты, может, тоже в чем-то ставишь его в тупик. Ты об этом не думал?

– Я знаю одно. Он окончательно спятил.

Они расстались на кладбище, Реймер пообещал, что поедет домой и ляжет спать. Салли не поверил ни в то ни в другое. Карл прав. В Реймере ощущалось болезненное возбуждение. Такой взгляд Салли видал у людей, которые после долгого боя вели себя как обычно, даже что-то делали, но по сути это было не что иное, как бегство от действительности. Они будто бы потерялись и вряд ли хотели найтись.

– И никакой рации в машине нет, – добавил Карл. – Я посмотрел.

– Да? – спросил Салли.

– Да.

Сквозь кроны пробилось солнце, неожиданно ослепив Салли, и он прищурил глаза. Карл подался вперед, чтобы взглянуть на лучи из-за идеального говношторма, и заметил:

– Подумать только – какая бы хрень ни творилась, а шарик всё вертится как ни в чем не бывало. Удивительно.

Салли удивился бы куда больше, если бы шарик остановился, но чувства друга были ему понятны. И впрямь диво – шестеренки времени по-прежнему крутятся без явной потребности или цели, безразличные к жизни и смерти. Салли вспомнил о секундомере, который вернул ему Уилл, – стрелка отсчитывала секунды, послушно бежала по кругу, неизменно в одном направлении. И тем не менее мир механизмов, пожалуй, не особенно отличается от живых его обитателей, большинство из которых, заключил Салли, живут себе и живут, ни о чем не задумываясь. И собственное его счастье – уж такое, какое было, – всегда проистекало из готовности допустить, чтобы каждая секунда, минута, час и день предсказали следующие, сегодня и завтра разнились только в частностях, да и те были невелики. Едва ли не каждое утро он просыпается в эту пору, вытаскивает себя из постели, бреется, умывается и направляется к Рут помогать обслуживать тех, кто явился позавтракать. Может ли измениться столь непреложный обычай?

Может быть, Рут права и он каждое утро приходит в закусочную “У Хэтти” потому лишь, что ему больше нечем заняться и некуда пойти. Салли и рад был бы возразить ей, что это неправда, что он по-прежнему питает к ней теплые чувства. В его жизни нет других женщин – это ли не доказательство? И вряд ли уже появятся, в его-то годы. Наверняка это что-то да значит. Но потом Салли вспомнил о Реймере на Хиллдейле, как тот с диким взглядом твердил “Он должен быть где-то здесь” – настоятельная потребность, которую жизнь попросту не признала.

Так что, может, и впрямь настала пора попробовать что-то другое. Может, он каждое утро торчит в закусочной не для того, чтобы помочь, а из эгоистичных соображений. И если муж Рут – по причинам, ведомым лишь ему, – вдруг захочет ее вернуть, а жена проникнется к нему большей нежностью, нежели прежде, то кто он, Салли, такой, чтобы вставать между ними? И если Джейни осточертело каждое утро просыпаться под его голос – который, несомненно, напоминает ей о том, что роман Салли и Рут разрушил их семью, – может ли он винить ее? Салли и рад был бы возразить, но ведь он действительно разрушил их семью. Грегори, брат Джейни, сразу после школы уехал из города, а он почти наверняка знал об отношениях Салли и Рут. И если Салли ходит в закусочную лишь по старой привычке, не обязан ли он от этой привычки избавиться? В конце концов, закусочная “У Хэтти” не единственное место в городе, где можно заказать яичницу и потрепаться.

Да вот только единственное. Разумеется, у федеральной автомагистрали есть сетевые кафе, но там за буфетными стойками сидят те, кто куда-то едет. Кстати, Рут предложила Салли стать одним из таких. Человеком, который направляется на Арубу. Почему бы и нет, допытывалась она. Деньги у него есть. Как и на машину получше. Так почему бы и нет, черт побери? Потому что, рад был бы ответить Салли, сущность его закреплена, как стрелка Уиллова секундомера, и движение его ограничено шестеренками, которых он не видит и уж тем более не в состоянии заменить.

Рубу надоело непонятно зачем сидеть в кузове, и он с визгом выскочил на газон, проделал идеальный кувырок, как натренированный солдат, вскочил на лапы и припустил к трейлеру. Мужчины не без зависти (если Салли правильно понял, что чувствует) проводили его взглядами. Можно ли завидовать псу с полуотгрызенным причиндалом? Да почему бы и нет? Руб истинный оптимист, а чем старше становишься, тем трудней отыскать в себе хоть капельку оптимизма и еще трудней ее сохранить.

– Ты видишься с Тоби? – ни с того ни с сего спросил Карл.

– С какой стати? – удивился Салли, хотя лет десять тому назад был всерьез влюблен в бывшую жену Карла.

– Это ты мне скажи, – ответил Карл, прекрасно знавший о его чувствах.

– Если подумать, я действительно видел ее один раз прошлой осенью. Кажется, в праздники.

– Да?

– Да, она заезжала.

Карл выпрямился.

– Заезжала, – повторил он. – Чтобы повидаться с тобой.

– Спрашивала, не планирую ли я его продать. – Салли кивнул на дом мисс Берил. – Тоби теперь занимается недвижимостью.

Карл снова расслабился.

– Да. Я слышал, дела у нее идут хорошо. Как она выглядела?

– Потрясающе, – с удовольствием ответил Салли. – Как никогда. Ходячий секс.

– Да ну тебя. – Карл вздохнул. – Даже не верится, что я толкнул ее в объятия лесбиянки с волосатыми ногами.

– Наверное, у нее есть что-то, чего нет у тебя.

– Наоборот: у нее нет того, что есть у меня, – поправил Карл. – Или было, до недавнего времени.

– Дело наживное.

– Даже не знаю, – продолжал Карл, – зачем теперь вообще нужны мужчины?

Именно этим вопросом Салли всю жизнь старался не задаваться, а потому и решил, что пора сменить тему. И спросил Карла о том, о чем думал с той самой минуты, когда Реймер на кладбище посетовал, что без пульта от гаража не узнает, кто же был любовником его жены.

– Скажи мне, что это был не ты, – попросил Салли.

– Кто был не я?

– С женой Реймера.

Ведь если бы подвернулась такая возможность, Карл своего не упустил бы. В этом Салли ни минуты не сомневался. Но дюжина роз на могиле? Карточка с надписью “Навсегда”? Карлу такие жесты, мягко говоря, несвойственны. С другой стороны, кто знает?

– Еще не хватало, – ответил Карл.

– Точно? – уточнил Салли, хотя в этом не было нужды. Карл врет похлеще Санта-Клауса, но, насколько известно Салли, в серьезных делах ни разу ему не соврал.

– Ты думаешь, я единственный бабник в городе?

– Ладно, – ответил Салли.

Может, вопреки предположению Карла, Салли с Реймером и не близнецы, но Салли всем сердцем жалел этого бедного ублюдка.

Опомнившись, Салли понял, что Карл что-то сказал.

– Что?

– Я сказал, что это не я, но я знаю, кто это был.

Карл смотрел прямо перед собой на бурые разводы на стекле и, несомненно, ждал, что Салли задаст ему резонный вопрос. Чего Салли делать не собирался. Потому что, сказал он себе, это не мое дело (что было неправдой). Он не задал этот вопрос, потому что не хотел слышать ответ. Потому что он, кажется, уже его знал.

Соучастник

Известий о подлинной жизни Бата читатели “Еженедельника”, как правило, в своей городской газете не искали. Время от времени там мелькали отрывочные сообщения – вот как на этой неделе новость о переименовании средней школы в честь Берил Пиплз, – но обычно “Еженедельник” писал о встречах прихожан и об ужинах со спагетти[32], о свадьбах и похоронах, о счете в матчах Малой лиги[33] и о том, кто попал в список лучших студентов муниципального колледжа. Истинной задачей газеты было сообщать о куда более увлекательных событиях в Шуйлер-Спрингс: там ипподром предлагал диковинку – ставки на бегах иноходцев и рысаков, почти каждую неделю открывались новые рестораны, где посетителям подавали самые необычные, поразительные блюда (эритрейская кухня!) с колоритными и таинственными ингредиентами (крапива! чернила кальмара!) и вино на “дегустационных сетах”. Тамошний книжный совместно с кафедрой английского языка и литературы колледжа Шуйлер-Спрингс устраивал встречи с известными авторами, после чего можно было отправиться в соседний клуб потанцевать под живую музыку (клезмер-панк) или посмотреть фильм в новом кинокомплексе на двенадцать залов.

Ну а те, кто хотел читать новости Бата, выписывали “Демократ Шуйлер-Спрингс” – ежедневную газету, гордившуюся сенсационными журналистскими расследованиями происшествий у соседей. К примеру, все прошлое лето “Демократ” публиковал передовицы о Великой Вони Бата (“Еженедельник” о ней не обмолвился ни словом), равно как и о непрерывных напастях Хиллдейла (“Смерть на марше в Норт-Бате”, гласил один заголовок, точно к рецензии о фильме про зомби). В этом году “Демократ” удостоил вниманием известия о том, что строительство лофтов “Старая фабрика” затягивается и стоимость работ превысила первоначальную смету, что проект день ото дня вызывает все больше подозрений и что к делу причастен мэр города Гас Мойнихан, как бы энергично он от этого ни открещивался.

А тут еще и жена – мало Гасу прочей головной боли – опять пошла вразнос. В тот вечер за ужином Элис так разнервничалась, что Гас позвонил врачу, и тот по просьбе Гаса выписал ей снотворное. Учитывая, что Элис совершенно вымоталась, а таблетка была сильнодействующая, Гас полагал, что жена проспит до полудня.

Порою безумие Элис отступало, и целые недели, даже месяцы она была – или казалась – спокойней. Читала, писала картины или просто смотрела в окно на темный парк “Сан-Суси”. А потом ее ни с того ни с сего вновь охватывала тревога, Элис нервничала, не находила себе места и слонялась по их просторному дому, как будто что потеряла. Гас выучил признаки надвигающейся одержимости: безмятежная улыбка испарялась, краешки губ жены нервно подрагивали, она теряла интерес к книгам, которые прежде читала запоем, и если раньше Элис покрывала свои полотна точными крошечными мазками, то теперь небрежно и широко возила кистью по холсту, потерявшему связь с действительностью, которую Элис пыталась запечатлеть, – казалось, ей перерезали нить между мозгом и кистью.

Гас понимал, что Элис, бедняжка, сама предчувствует надвигавшуюся тревогу. Привычные тихие звуки не успокаивали, а пугали ее до жути. Краем глаза она словно все время видела то, что ее преследует, но стоило ей обернуться, как оно исчезало. Гасу казалось, будто она постепенно вспоминает о том, что лучше бы позабыть. Если он спрашивал, что ее беспокоит, Элис смотрела недоуменно, как будто он обратился к ней по-немецки. Один раз Гас спросил ее: “Кого потеряла, меня?” – а Элис в ответ повторила: “Меня”. И потом Гас гадал, что значат ее слова: она не поняла вопроса или имела в виду, что ищет себя саму? В конце концов ей становилось тесно в четырех стенах, она убегала из дома, и Гасу сообщали, что ее видели в городе – такое чувство, будто везде одновременно, – и что она шокирует всех своим гребаным телефоном.

Вчера Элис заявила, что видела кого-то, кто ее напугал, но когда Гас спросил, кого именно, уставилась на него недоуменно, будто он сам должен это знать.

– Курта? – наобум подсказал Гас.

Чем черт не шутит. Правда, Курт отсутствовал лет десять и, насколько Гас понимал, не имел причин возвращаться. Но Элис покачала головой.

– Курт уехал, – объяснила она: вдруг Гас не заметил его отъезда.

Кто знает? Может, она имела в виду Реймера. Это же он поутру нашел ее в парке и привез домой. Обычно она узнавала его, мужа своей подруги Бекки, и понимала, что он не опасен и ничем ей не угрожает, но Элис порою боялась людей в форме, а Реймер был как раз в парадном облачении, так что, возможно, она его не узнала.

Эта жуткая история с телефоном страшила Гаса больше всего. Элис теперь повсюду таскала с собой телефон, словно он связывал ее с чем-то таким же жизненно необходимым, как следующий вдох. Иногда в разгар спокойного ужина, услышав “звонок”, Элис поднималась, доставала из сумки телефон и снимала трубку. Она вроде и помнила давнее правило – никаких звонков за столом, – а потому тихим голосом отвечала: “Я сейчас не могу разговаривать” – и убирала телефон в сумку. В другой раз Элис терпеливо выслушивала воображаемого собеседника, и на глаза ее наворачивались слезы. “Боже мой, – произносила она, – значит, все еще хуже, чем мы полагали”. Гас гадал, не его ли они обсуждают. “Он не знает, – шептала Элис, умолкала и слушала. – Ну разумеется, он имеет на это право, но что, если это его погубит?” Порой ее реплики оказывались до того любопытны, что Гас невольно заслушивался, готовый поверить, что на том конце провода кто-то есть, и очень хотел узнать, что же сказал собеседник Элис. Все это настолько его смущало, что он уже был готов отобрать у нее телефон.

Теперь же, судя по всему, неминуемый кризис приближался, и вскоре они узнают, чем кончится. Иногда – бог знает почему – внутреннее смятение Элис улетучивалось и она возвращалась к мольберту, к своим кистям, к спокойной синей, зеленой и желтой палитре, но, вероятно, все опять, как бывало не раз, покатится под откос и окончится в Ютике, в психиатрической больнице штата. Больше всего Гас ненавидел ждать. Все равно что ухаживать за заболевшим ребенком, наблюдать, как опасно повышается температура, молиться, чтобы она упала, бояться, что не упадет, и знать, что ты бессилен что-либо сделать.

Поэтому Гас и не спал всю ночь. Он лег рано в надежде скорее окончить этот ужасный день, но мысли блуждали по кругу. Гас упорно не понимал, почему обрушилась стена старой фабрики. И в тот же день смертельно опасная рептилия, чья естественная среда обитания – Индия, сбежала из “Моррисон-армз”. Еще у Гаса, как он ни бился, перед глазами стояла картина: этот чертов дурак, начальник полиции, ныряет в разверстую могилу судьи Флэтта, подняв столб пыли. Нет никакого сомнения, что газета Шуйлера в красках опишет три этих события. То-то обрадуются журналюги! Стоило Гасу задремать, как налетала гроза, и он опять просыпался. Если кому и нужно принять снотворное, так это ему. Почему он не попросил доктора выписать рецепт? Дом содрогнулся от очередного раската грома, мощного, как удар свайного молота, Гас поднялся с постели, пошел проверить Элис, но она спокойно спала. Не разбудил ее и телефон.

Звонить начали вскоре после того, как окончились грозы, и звонили всю ночь, в основном горожане, желавшие знать, когда им, черт побери, дадут свет. Баллотируясь в мэры города, Гас допустил серьезнейшую ошибку (и что на него нашло?): он обнародовал свой домашний номер. Если Гас правильно помнил, он хотел выглядеть истинным слугой народа, открытым и всегда доступным для избирателей. Правда, быстро выяснилось, что пообщаться с ним рвутся, особенно среди ночи, или пьяные, или сумасшедшие, или те и другие вместе, так что сразу же после выборов, дабы оградить себя от психов, Гас завел автоответчик, а тем, с кем действительно хотел пообщаться, давал свой мобильный (и больше нигде его не светил). Автоответчик, предназначавшийся для всех прочих, уверял, будто каждый звонок очень важен (вранье) и Гас перезвонит при первой возможности (тоже вранье). Удивительно, как долго порой разглагольствовали звонившие. Некоторые сообщали о странных потусторонних зрелищах: коровы в полях помахивали ярко светящимися хвостами, на штыке у стоявшего перед библиотекой памятника солдату Армии Союза[34] синел таинственный шар, на кладбище Хиллдейл сияли каменные кресты. Один из звонивших предположил в этом происки сатаны. Скорее уж студентов, подумал Гас. До конца учебного года менее двух недель, пора розыгрышей в самом разгаре. И если кресты горели, так потому, что какой-нибудь идиот облил их жидкостью для розжига и чиркнул спичкой. Утром Гас скажет Реймеру, чтобы позвонил в больницу и узнал, сколько к ним обратилось подростков с ожогами.

Но были и другие, менее сверхъестественные происшествия. Позвонила мать Трупориканца Джо и сообщила, что ее сын ушел в таверну “Белая лошадь” и до сих пор не вернулся, а это значит, что его наверняка убили. Мать намекнула Гасу, что некие либеральные фанатики таят злобу на ее сына, поскольку он осмеливается говорить правду о меньшинствах, гомосексуалах и тех, кто захватил все вокруг, так что Америку уже нельзя назвать Америкой. В шестом часу утра позвонил последний псих и сообщил, что неизвестные грабители раскапывают могилу судьи Бартона Флэтта. Это, конечно, бред, но Гас на всякий случай связался с участком и отправил Миллера разобраться, в чем там дело. На месте преступления никого не оказалось, но в ста ярдах от въезда на кладбище со стороны Спринг-стрит Миллера ждала находка весьма неожиданная и пугающая. Огромный пласт земли – такой вместил бы и взрослое дерево со всей его обширной, пусть и засохшей корневой системой, и полдюжины гробов в придачу, в том числе очень старых, – непонятно почему оторвался, сполз по размытому ливнями склону и теперь маячил, как остров, посреди этой сраной дороги.

Поэтому, выглянув в окно спальни и увидев, что небо на востоке светлеет, мэр понял, что уже не заснет. Лучше встать и смело встретить день. Гас решил не ждать, пока привезут “Демократ” (обычно его доставляли в десятом часу), он сам отправится в Шуйлер, возьмет свеженький, только что отпечатанный номер газеты и прочитает, как его чихвостят, за дорогим капучино в новом “Старбаксе”, о котором все говорят. Три пятьдесят за чашку, конечно, многовато, но вроде бы там удобные кожаные кресла, Гас устроится в кресле и прочитает дурные вести о своем городке в относительно спокойной обстановке среди модных жителей Шуйлера, которые не видят ничего плохого в небольшом расточительстве. А когда он вернется в Бат к собственным немодным избирателям, дурные вести уже устареют и не будут его тревожить. Гас тихонько оделся и направился было к двери, но решил напоследок проверить Элис – тогда-то и обнаружил, что ее нет дома.





Бедная, добрая, потерянная женщина.

Кто виноват? Хотелось бы, конечно, обвинить Курта, чаще всего Гас так и делал. Но порой, вот как сейчас, признавал и свою причастность. Он, разумеется, знал, что проблемы у Элис начались еще до него, а может, и до Курта – тот утверждал, что в колледже Элис вела жизнь беспорядочную и раздвоение личности у нее из-за употребления кислоты, но Гас не верил, что Элис и впрямь так куролесила. Да, возможно, она пробовала наркотики – на дворе стояли семидесятые, в конце концов, – но исключительно с чьей-то подачи, и Гас подозревал, что именно Курт был ее личным Свенгали[35]. Ох и фруктом тот оказался. Приняв его на работу (и ведь решающим стал именно голос Гаса!), колледж допустил катастрофическую ошибку. Что еще хуже, Гаса предупреждали. Двое его коллег из отборной комиссии почувствовали неладное, какое-то противоречие, но какое именно, сформулировать не сумели, и Гас им указал, что дурные предчувствия порою не что иное, как замаскированные предрассудки. На бумаге все, несомненно, выглядело хорошо. Да, публикаций у Курта было немного, но он вел активную профессиональную деятельность, посещал конференции, делал доклады и, кажется, лично знал многих виднейших политологов. И рекомендации у него были безупречные, как мало у кого.

Правда, однажды вечером, вскоре после прибытия Курта в кампус, Гасу позвонили на домашний.

– Вам не стоит брать на работу профессора Райта, – без предисловий заявил звонивший.

Гас сначала подумал, что это кто-то из отборной комиссии, но звонок, судя по всему, был междугородний. Гас спросил, кто звонит, и услышал в ответ: “Неважно”. Важно, чтобы Гас понимал: Курт Райт – негодяй. Гас помнил, что на это лишь рассмеялся. Разве в научной среде так говорят? Такие понятия, как “негодяй”, давным-давно заменили другими – к примеру, “неподходящий”. Звонивший, кем бы он ни был, видимо, не в себе.

– Большинство с вами не согласится, – сказал ему Гас. – Его рекомендательные письма…

– Одно из них написал лично я, – перебил незнакомец.

– Вы…

– Лишь бы он убрался отсюда, – добавил аноним. – И через год-другой вы захотите того же. И даже сами напишете такое же письмо.

На этом связь прервалась. Гас немедленно набрал номер, отобразившийся на определителе, но трубку никто не взял.

Гасу до пенсии оставались считаные годы, в ту пору он жил в кампусе, в одном из дуплексов, принадлежавших колледжу. Когда Курт и Элис приехали в Шуйлер, Гас гостил у друзей в Сан-Франциско, а к его возвращению они уже поселились в квартире на второй половине дуплекса. Подъехав к дому, Гас увидел Элис. Она не знала, что почту привозят ближе к вечеру, и как раз проверяла ящик у тротуара. Элис была высокая, гибкая, грациозная и сразу очаровала Гаса. Вдобавок ему всегда нравились женщины с длинными волосами, даже немолодые. Матери его было под восемьдесят, и у нее были длинные волосы. Гас представился, сообщил, что он с факультета политологии, один из новых коллег ее мужа, и добавил, что рад приветствовать ее в их квартале, населенном по большей части преподавателями колледжа. Элис немного нервничала, но внимательно выслушала все, что он говорил, и улыбка у нее оказалась очень красивая (Гас такие видел нечасто), вот только улыбалась Элис немного невпопад – будто собственным мыслям, а не происходящему.

На следующее утро позвонил ее муж и пригласил Гаса вечером выпить по бокалу вина у них на заднем дворе.

– Кстати, спасибо, что позвонили кому надо, – произнес Курт после того, как они пожали друг другу руки.

Он был на добрых лет двадцать моложе Гаса, но выглядел старше из-за бороды, черной и настолько густой, что она казалась фальшивой. Пока они разговаривали, Курт налил два бокала – почему только два, удивился Гас – и протянул ему тот, в котором было чуть меньше.